ASCLEPIVS: ASCLEPIVS ISTE PRO SOLE MIHI EST

(Ἑρμοῦ τρισμεγίστου βίβλος ἱερὰ πρὸς Ἀσκληπιὸν προσφωνηθεῖσα)

1 «Deus deus te nobis, o Asclepi, ut diuino sermoni interesses adduxit, eique tali, qui merito omnium antea a nobis factorum uel nobis diuino numine inspiratorum uideatur esse religiosa pietate diuinior. Quem si intellegens uideris, eris omnium bonorum tota mente plenissimus – si tamen multa sunt bona et non unum, in quo sunt omnia. Alterum enim alterius consentaneum esse dinoscitur, omnia unius esse aut unum esse omnia; ita enim sibi est utrumque conexum, ut separari alterum ab utro non possit. Sed de futuro sermone hoc diligenti intentione cognosces. Tu uero, o Asclepi, procede paululum, Tatque, nobis qui intersit, euoca».
Quo ingresso Asclepius et Hammona interesse suggessit. Trismegistus ait: «Nulla inuidia Hammona prohibet a nobis; etenim ad eius nomen multa meminimus a nobis esse conscripta, sicuti etiam ad Tat amantissimum et carissimum filium multa physica exoticaque quam plurima. Tractatum hunc autem tuo scribam nomine. Praeter Hammona nullum uocassis alium, ne tantae rei religiosissimus sermo multorum interuentu praesentiaque uioletur. Tractatum enim tota numinis maiestate plenissimum inreligiosae mentis est multorum conscientia publicare.»
Hammone etiam adytum ingresso sanctoque illo quattuor uirorum religione et diuina dei completo praesentia, conpetenti uenerabiliter silentio ex ore Hermu animis singulorum mentibusque pendantibus, diuinus Cupido sic est orsus dicere.

2 – O Asclepi, omnis humana inmortalis est anima, sed non uniformiter cunctae sed aliae alio more uel tempore.
– Non enim, o Trismegiste, omnis unius qualitatis est anima?
– O Asclepi, ut celeriter de uera rationis continentia decidisti. Non enim hoc dixi, omnia unum esse et unum omnia, utpote quae in creatore fuerint omnia, antequam creasset omnia? Nec inmerito ipse dictus est omnia, cuius membra sunt omnia. Huius itaque, qui est unus omnia uel ipse est creator omnium, in tota hac disputatione curato meminisse.
De caelo cuncta in terram et in aquam et in aëra: ignis solum, quod sursum uersus fertur, uiuificum; quod deorsum, ei deseruiens. At uero quicquid de alto descendit generans est; quod sursum uersus emanat, nutriens. Terra sola in se ipsa consistens omnium est receptrix omniumque generum, quae accepit, restitutrix. Hoc ergo totum, sicut meministi, quod est omnium uel omnia. Anima et mundus a natura conprehensa agitantur ita omnium multiformi imaginum qualitate uariata, ut infinitae qualitatum ex interuallo species esse noscantur, adunatae tamen ad hoc, ut totum unum et ex uno omnia esse uideantur.

3 Totus itaque quibus formatus est mundus, elementa sunt quattuor: ignis, aqua, terra, aer. Mundus unus, anima una, et deus unus.
Nunc mihi adesto totus, quantum mente uales, quantum calles astutia. Diuinitatis etenim ratio diuina sensus intentione noscenda torrenti simillima est fluuio e summo in pronum praecipiti rapacitate currenti: quo efficitur, ut intentionem nostram non solum audientium uerum tractantium ipsorum celeri uelocitate praetereat.
Caelum ergo, sensibilis deus, administrator est omnium corporum, quorum augmenta detrimentaque sol et luna sortiti sunt. Caeli uero et ipsius animae et omnium, quae mundo insunt, ipse gubernator est, qui est effector, deus. A supradictis enim omnibus, quorum idem gubernator deus omnium, frequentatio fertur influens per mundum et per animam omnium generum et omnium specierum per rerum naturam. Mundus autem praeparatus est a deo receptaculum omniformium specierum; natura autem per species imaginans mundum per quattuor elementa ad caelum usque perducit cuncta dei uisibus placitura.

4 Omnia autem desuper pendentia in species diuiduntur hoc quo dicturus sum genere. Genera rerum omnium suae species sequuntur, ut sit ita soliditas genus, species generis particula. Genus ergo deorum ex se deorum faciet species. Daemonum genus, aeque et hominum, similiter uolucrum et omnium, quae in se mundus habet, sui similes species generat. Genus est aliud animalis, genus sine anima quidem et tamen non carens sensibus, unde et beneficiis gaudet et aduersis minuitur atque uitiatur: omnium dico, quae in terra radicum stirpiumque incolumitate uiuescunt, quarum species per totam sparsae sunt terram. Ipsud caelum plenum est deo. Supradicta autem genera inhabitant usque ad loca specierum, quarum omnium rerum inmortales sunt species. Species enim pars est generis, ut homo humanitatis, quam necesse est sequi qualitatem generis sui. Vnde efficitur ut, quamuis omnia genera inmortalia sint, species non omnes inmortales. Diuinitatis enim genus et ipsum et species inmortales sunt. Reliquorum genera, quorum aeternitas est generis, quamuis perspecies occidat, nascendi fecunditate seruatur, ideoque species mortales sunt, <genera non sunt>, ut homo mortalis sit, inmortalis humanitas.

5 Omnibus tamen generibus omnium generum species miscentur, quaedam, quae ante factae sunt, quaedam, quae de his quae factae sunt fiunt. Haec itaque, quae fiunt aut ab diis aut daemonibus aut ab hominibus, sunt omnes simillimae generibus suis species. Corpora enim inpossibile est conformari sine nutu diuino; species figurari sine adiutorio daemonum, inanimalia institui et coli sine hominibus non possunt. Quicumque ergo daemonum a genere suo defluentes in speciem fortuito coniuncti sunt alicui speciei generis diuini, proximitate et consortio diis similes habentur. Quorum uero daemonum species in qualitate sui generis perseuerant, hi amantes hominum daemones nuncupantur. Similis est et hominum ratio aut eo amplior. Multiformis enim uariaque generis humani species et ipsa a praedictae desuper ueniens consortio omnium aliarum specierum multas et prope omnium per necessitatem coniunctiones facit. Propter quod et prope deos accedit, qui se mente, qua diis iunctus est, diuina religione diis iunxerit, et daemonum, qui his iunctus est. Humani uero, qui medietate generis sui contenti sunt, et reliquae hominum species his similes erunt, quorum se generis speciebus adiunxerint.

6 Propter haec, o Asclepi, magnum miraculum est homo, animal adorandum et honorandum. Hoc enim in naturam dei transit, quasi ipse sit deus; hoc daemonum genus nouit, utpote qui cum isdem se ortum esse conoscat; hoc humanae naturae partem in se ipse despicit, alterius partis diuinitate confisus. O hominum quanto est natura temperata felicius! Diis cognata diuinitate coniunctus est; partem sui, qua terrenus est, intra se despicit; cetera omnia quibus se necessarium esse caelesti dispositione cognoscit, nexu secum caritatis astringit; suspicit caelum. Sic ergo feliciore loco medietatis est positus, ut, quae infra se sunt, diligat, ipse a se superioribus diligatur. Colit terram, elementis uelocitate miscetur, acumine mentis maris profunda descendit. Omnia illi licent: non caelum uidetur altissimum; quasi e proximo enim animi sagacitate metitur. Intentionem animi eius nulla aëris caligo confundit; non densitas terrae operam eius inpedit; non aquae altitudo profunda despectum eius obtundit. Omnia idem est et ubique idem est.
Horum omnium generum, quae sunt animalia, desuper deorsum radices peruenientes habent, inanimalium autem de imo in superna uiua radice siluescunt. Quaedam autem duplicibus aluntur alimentis, quaedam simplicibus. Alimenta autem sunt bina, animi et corporis, e quibus animalia constant. Anima mundi inquieta semper agitatione nutritur; corpora ex aqua et terra, inferioris mundi alimentis, augescunt. Spiritus, quo plena sunt omnia, permixtus cunctis cuncta uiuificat, sensu addito ad hominis intelligentiam, quae quinta pars sola homini concessa est ex aethere. Sed de animalibus cunctis humanos tantum sensus ad diuinae rationis intellegentiam exornat, erigit atque sustollit. Sed quoniam de sensu commoneor dicere, paulo post et huius rationem uobis exponam. Est enim sanctissima et magna et non minor quam ea quae est diuinitatis ipsius.
Sed nunc uobis expediam, quae coeperam.

7 Dicebam enim in ipso initio rerum de coniunctione deorum, qua homines soli eorum dignatione perfruuntur – quicumque etenim hominum tantum felicitatis adepti sunt, ut illum intellegentiae diuinum perciperent sensum, qui sensus est diuinior in solo deo et in humana intellegentia.
– Non enim omnium hominum, o Trismegiste, uniformis est sensus?
– Non omnes, o Asclepi, intellegentiam ueram adepti sunt, sed imaginem temerario inpetu nulla uera inspecta ratione sequentes decipiuntur, quae in mentibus malitiam parit et transformat optimum animal in naturam ferae moresque beluarum. De sensu autem et de omnibus similibus, quando et de spiritu, tunc totam uobis praestabo rationem. Solum enim animal homo duplex est; et eius una pars simplex, quae, ut Graeci aiunt, οὐσιώδης, quam uocamus diuinae similitudinis formam; est autem quadruplex, quod ὑλικόν Graeci, nos mundanum dicimus, e quo factum est corpus, quo circumtegitur illud, quod in homine diuinum esse iam diximus, in quo purae mentis diuinitas tecta sola cum cognatis suis, id est mentis purae sensibus, secum ipsa conquiescat tamquam muro corporis septa.
– Quid ergo oportuit, o Trismegiste, hominem in mundo constitui et non in ea parte, qua deus est, eum in summa beatitudine degere?
– Recte quaeris, o Asclepi. Et nos enim deum rogamus, tribuat nobis facultatem reddendae rationis istius. Cum enim omnia ex eius uoluntate dependeant, tum illa uel maxime, quae de tota summitate tractantur, quam rationem praesenti disputatione conquirimus.

8 Audi ergo, Asclepi. Dominus et omnium conformator, quem recte dicimus deum, quom a se secundum fecerit, qui uideri et sentiri possit – eundem secundum sensibilem ita dixerim non ideo, quod ipse sentiat (de hoc enim, an ipse sentiat an non, alio dicemus tempore), sed eo, quoniam uidentium sensus incurrit –quoniam ergo hunc fecit ex se primum et a se secundum uisusque ei pulcher, utpote qui sit omnium bonitate plenissimus, amauit eum ut diuinitatis partum suae. Ergo, ut tantus et bonus, esse uoluit alium qui illum, quem ex se fecerat, intueri potuisset, simulque et rationis imitatorem et diligentiae facit hominem. Voluntas etenim dei ipsa est summa perfectio, utpote cum uoluisse et perfecisse uno eodemque temporis puncto conpleat. Cum itaque οὐσιώδη <fecisset> et animaduerteret eum non posse omnium rerum esse diligentem, nisi eum mundano integimento contegeret, texit eum corporea domo talesque omnes esse praecepit ex utraque natura in unum confundens miscensque, quantum satis esse debuisset. Itaque hominem conformat ex animi atque corporis id est ex aeterna atque mortali natura, ut animal ita conformatum utraeque origini suae satisfacere possit, et mirari atque adorare caelestia et incolere atque gubernare terrena.
Modo autem dico mortalia non aquam et terram, quae duo de quattuor elementis subiecit natura hominibus, sed ea, quae ab hominibus aut in his aut de his fiunt, aut ipsius terrae cultus, pascuae, aedificatio, portus, nauigationes, communicationes, commodationes alternae, qui est humanitatis inter se firmissimus nexus et mundi partis, quae est aquea et terrae; quae pars terrena mundi artium disciplinarumque cognitione atque usu seruatur, sine quibus mundum deus noluit esse perfectum. Placitum enim dei necessitas sequitur, uoluntatem comitatur effectus. Neque enim credibile est deo displiciturum esse, quod placuit, cum et futurum id et placiturum multo ante sciuerit.

9 Sed, o Asclepi, animaduerto, ut celeri mentis cupiditate festines audire, quomodo homo caeli uel quae in eo sunt dilectum possit habere uel cultum. Audi itaque, o Asclepi. Dilectus dei caeli cum his, quae insunt, omnibus una est obsequiorum frequentatio. Hanc aliud animal non fecit nec diuinorum nec <mortalium> animalium nisi solus homo. Hominum enim admirationibus, adorationibus, laudibus, obsequiis caelum caelestesque delectantur. Nec inmerito in hominum coetum Musarum chorus est a summa diuinitate demissus, scilicet ne terrenus mundus uideretur incultior si modorum dulcedine caruisset, sed potius ut musicatis hominum cantilenis concelebraretur laudibus, qui solus omnia aut pater est omnium, atque ita caelestibus laudibus nec in terris harmoniae suauitas defuisset. Aliqui ipsique ergo paucissimi pura mente praediti sortiti sunt caeli suspiciendi uenerabilem curam. Quicumque autem ex duplici naturae suae confusione <in> inferiorem intellegentiam mole corporis resederunt, curandis elementis hisque inferioribus sunt praepositi. Animal ergo homo, non quod is eo minor, quod ex parte mortalis sit, sed eo forte aptius efficaciusque conpositus ad certam rationem mortalitate auctus esse uideatur. Scilicet, quoniam utrumque nisi ex utraque materia sustinere non potuisset, ex utraque formatus est, ut et terrenum cultum et diuinitatis posset habere dilectum.

10 Rationem uero tractatus istius, o Asclepi, non solum sagaci intentione, uerum etiam cupio te animi uiuacitate percipere. Est enim ratio plurimis incredibilis, integra autem et uera percipienda sanctioribus mentibus. Itaque hinc exordiar. Aeternitatis dominus deus primus est, secundus est mundus, homo est tertius. Effector mundi deus et eorum, quae insunt, omnium, simul cuncta gubernando cum homine ipso, gubernatore conpositi. Quod totum suscipiens homo, id est curam propriam diligentiae suae, efficit ut sit ipse et mundus uterque ornamento sibi, ut ex hac hominis diuina conpositione mundus, Graece rectius κόσμος, dictus esse uideatur. Is nouit se, nouit et mundum, scilicet ut meminerit, quid partibus conueniat suis, quae sibi utenda, quibus sibi inseruiendum sit, recognoscat, laudes gratesque maximas agens deo, eius imaginem uenerans, non ignarus se etiam secundam esse imaginem dei, cuius sunt imagines duae mundus et homo. Vnde efficitur ut, quoniam est ipsius una conpago, parte, qua ex anima et sensu, spiritu atque ratione diuinus est, uelut ex elementis superioribus, inscendere posse uideatur in caelum, parte uero mundana, quae constat ex igne <et terra>, aqua et aëre, mortalis resistat in terra, ne curae omnia suae mandata uidua desertaque dimittat. Sic enim humanitas ex parte diuina, ex alia parte effecta mortalis est in corpore consistens.

11 Est autem mensura eius utriusque, id est hominis, ante omnis religio, quam sequitur bonitas. Ea demum tunc uidetur esse perfecta, si contra cupiditatem alienarum omnium rerum sit despectus uirtute munita. Sunt ab omnibus cognationis diuinae partibus aliena omnia, quaecumque terrena corporali cupiditate possidentur; quae merito possessionum nomine nuncupantur, quoniam non nata nobiscum, sed postea a nobis possideri coeperunt: idcirco etiam possessionum nomine nuncupantur. Omnia ergo huiusmodi ab homine aliena sunt, etiam corpus, ut et ea, quae adpetimus, et illud, ex quo adpetentiae nobis est uitium, despiciamus. Vt enim meum animum rationis ducit intentio, homo hactenus esse debuit, ut contemplatione diuinitatis partem, quae sibi iuncta mortalis est mundi inferioris necessitate seruandi, despiciat atque contemnat. Nam ut homo ex utraque parte possit esse plenissimus, quaternis eum utriusque partis elementis animaduerte esse formatum, manibus et pedibus utrisque binis aliisque corporis membris, quibus inferiori, id est terreno, mundo deseruiat, illis uero partibus quattuor animi, sensus, memoriae atque prouidentiae, quarum ratione cuncta diuina norit atque suspiciat. Vnde efficitur ut rerum diuersitates, qualitates, effectus, quantitates suspiciosa indagatione sectetur, retardatus uero graui et nimio corporis uitio has naturae rerum causas, quae uere sunt, proprie peruidere non possit. Hunc ergo sic effectum conformatumque et tali ministerio obsequioque praepositum a summo deo, eumque [conpetenter] munde mundum seruando, deum pie colendo, digne et conpetenter in utroque dei uoluntati parentem, talem quo munere credis esse munerandum – siquidem, cum dei opera sit mundus, eius pulchritudinem qui diligentia seruat atque auget, operam suam cum dei uoluntate coniungit, cum speciem, quam ille diuina intentione formauit, adminiculo sui corporis diurno opere curaque conponit – nisi eo, quo parentes nostri munerati sunt, quo etiam nos quoque munerari, si foret diuinae pietati conplacitum, optamus piissimis uotis, id est ut emeritos atque exutos mundana custodia, nexibus mortalitatis absolutos, naturae superioris partis, id est diuinae, puros sanctosque restituat?

12 – Iuste et uere dicis, o Trismegiste.
– Haec est enim merces pie sub deo, diligenter cum mundo uiuentibus. Secus enim inpieque qui uixerint, et reditus denegatur in caelum et constituitur in corpora alia indigna animo sancto et foeda migratio.
– Vt iste rationis sermo processit, o Trismegiste, futurae aeternitatis spe animae in mundana uita periclitantur.
– Sed aliis incredibile, aliis fabulosum, aliis forsitan uideatur esse deridendum. Res enim dulcis est in hac corporali uita, qui capitur de possessionibus fructus. Quae res animam obtorto, ut aiunt, detinet collo, ut in parte sui, qua mortalis est, inhaereat, nec sinit partem diuinitatis agnoscere inuidens inmortalitati malignitas. Ego enim tibi quasi praediuinans dixero nullum post nos habiturum dilectum simplicem, qui est philosophiae, quae sola est in cognoscenda diuinitate frequens obtutus et sancta religio. Multi etenim et eam multifaria ratione confundunt.
– Quomodo ergo multi inconprehensibilem philosophiam efficiunt aut quemadmodum eam multifaria ratione confundunt?

13 – O Asclepi, hoc modo: in uarias disciplinas nec conprehensibiles eam callida commentatione miscentes, ἀριθμητικὴν et musicen et geometriam. Puram autem philosophiam eamque diuina tantum religione pendentem tantum intendere in reliquas oportebit, ut apocatastasis astrorum, stationes praefinitas cursumque commutationis numeris constare miretur; terrae uero dimensiones, qualitates, quantitates, maris profunda, ignis uim et horum omnium effectus naturamque cognoscens miretur, adoret atque conlaudet artem mentemque diuinam. Musicen uero nosse nihil aliud est, nisi cunctarum omnium rerum ordinem scire quaeque sit diuina ratio sortita: ordo enim rerum singularum in unum omnium artifici ratione conlatus concentum quendam melo diuino dulcissimum uerissimumque conficiet.

14 Qui ergo homines post nos erunt, sophistarum calliditate decepti, a uera, pura sanctaque philosophia auertentur. Simplici enim mente et anima diuinitatem colere eiusque facta uenerari, agere etiam dei uoluntati gratias, quae est bonitatis sola plenissima, haec est nulla animi inportuna curiositate uiolata philosophia. Et de his sit hucusque tractatus.
De spiritu uero et de his similibus hinc sumatur exordium. Fuit deus et ὕλη, quem Graece credimus mundum, et mundo comitabatur spiritus uel inerat mundo spiritus, sed non similiter ut deo nec deo haec de quibus mundus. Idcirco non erant, quia nata non erant, sed in eo iam tunc erant, unde nasci habuerunt. Non enim ea sola non nata dicuntur, quae necdum nata sunt, sed ea, quae carent fecunditate generandi, ita ut ex his nihil nasci possit. Quaecumque ergo sunt, quibus inest natura generandi, haec et generabilia sunt, de quibus nasci potest, tametsi ea ex se nata sunt (neque enim dubitatur ex his, quae ex se nata sunt, facile nasci posse, de quibus cuncta nascuntur). Deus ergo sempiternus, deus aeternus nec nasci potest nec potuit; hoc est, hoc fuit, hoc erit semper. Haec ergo est, quae ex se tota est, natura dei.
Ὓλη autem uel mundi natura et spiritus quamuis nata uideantur a principio, tamen in se nascendi procreandique uim possident atque naturam. Fecunditatis etenim initium in qualitate naturae est, quae et conceptus et partus in se possidet uim atque materiam. Haec itaque sine alieno conceptu est sola generabilis.

15 At vero ea, quae uim solam concipiendi habent ex alterius commixtione naturae, ita <loco? > discernenda sunt, ut hic locus mundi cum his, quae in se sunt, uideatur esse non natus, qui utique in se uim totius naturae habet. Locum autem dico in quo sint omnia: neque enim haec omnia esse potuissent, si locus deesset, qui omnia sustinere potuisset (omnibus enim rebus, quae fuerint, precauendum est loco); nec qualitates etenim nec quantitates nec positiones nec effectus dinosci potuissent earum rerum, quae nusquam sunt.
Sic ergo et mundus, quamuis natus non sit, in se tamen omnium naturas habet, utpote qui his omnibus ad concipiendum fecundissimos sinus praestet. Hoc est ergo totum qualitatis materiae, quae creabilis est, tametsi creata non est. Sicuti enim in natura materiae qualitas fecunda est, sic et malignitatis eadem est aeque fecunda.

16 Nec ergo dixi, o Asclepi et Hammon, quod a multis dicitur: «non poterat deus incidere atque auertere a rerum natura malitiam?» quibus respondendum nihil omnino est; uestri tamen causa et haec prosequar, quae coeperam, et rationem reddam. Dicunt enim ipsi deum debuisse omnifariam mundum a malitia liberare; ita enim in mundo est ut quasi membrum ipsius esse uideatur. Prouisum cautumque est, quantum rationabiliter potuisset a summo deo, tunc cum sensu, disciplina, intellegentia mentes hominum est munerare dignatus. Hisce enim rebus, quibus ceteris antestamus animalibus, soli possumus malitiae fraudes, dolos uitiaque uitare. Ea enim qui, antequam his inplicitus est, ex aspectu uitarit, is homo est diuina intellegentia prudentiaque munitus; fundamentum est enim disciplinae in summa bonitate consistens.
Spiritu autem ministrantur omnia et uegetantur in mundo, qui quasi organum uel machina summi dei uoluntati subiectus est. Itaque hactenus a nobis intellegantur.
Mente sola intellegibilis, summus qui dicitur deus, rector gubernatorque est sensibilis dei eius, qui in se circumplectitur omnem locum, omnem rerum substantiam totamque gignentium creantiumque materiam et omne quicquid est, quantumcumque est.

17 Spiritu uero agitantur siue gubernantur omnes in mundo species, unaquaeque secundum naturam suam a deo distributam sibi. Ὕλη autem uel mundus omnium est receptaculum omniumque agitatio atque frequentatio quorum deus gubernator, dispensans omnibus quantum rebus mundanis unicuique necessarium. Sed spiritu uero inplet omnia, ut cuiusque naturae qualitas est, inhalata.
Est enim caua mundi rotunditas in modum sphaerae ipsa sibi qualitatis uel formae suae causa inuisibilis tota, quippe cum quemcumque in ea summum subter despiciendi causa delegeris locum, ex eo, in imo quid sit, uidere non possis. Propter quod multis loci instar qualitatemque habere creditur. Per enim formas solas specierum, quarum imaginibus uidetur insculpta, quasi uisibilis creditur, cum depicta monstratur; re autem uera est sibi ipsi inuisibilis semper. Ex quo eius imum uel pars si locus est in sphaera, Graece Ἅιδηϛ dicitur, siquidem ἱδεῖν Graece uidere dicatur, quo uisu imum sphaerae careat. Vnde et ideae dicuntur species, quod sint uisibiles formae. Ab eo itaque, quod uisu priuentur, Graece Ἅιδηϛ, ab eo, quod in imo sphaerae sint, Latine Inferi nuncupantur. Haec ergo sunt principalia et antiquiora et quasi capita uel initia omnium, quae sunt in his aut per haec aut de his.

18 – Omnia haec ergo ipsa, ut dicis, quae est, o Trismegiste?
– Mundana, ut ita dixerim, specierum omnium, quae insunt, uniuscuiusque, sicuti est, tota substantia. Mundus itaque nutrit corpora, animas spiritus. Sensus autem, quo dono caelesti sola felix sit humanitas – neque enim omnes, sed pauci, quorum ita mens est, ut tanti beneficii capax esse possit; ut enim sole mundus, ita mens humana isto clarescit lumine et eo amplius; nam sol quicquid inluminat, aliquando terrae et lunae interiectu interueniente nocte eius priuatur lumine – sensus autem cum semel fuerit animae commixtus humanae, fit una ex bene coalescente commixtione materia, ita ut numquam huiusmodi mentes caliginum inpediantur erroribus, unde iuste sensum deorum animam esse dixerunt: ego uero nec eorum dico omnium sed magnorum quorumque et principalium.

19 – Quos dicis uel rerum capita uel initia primordiorum, o Trismegiste?
– Magna tibi pando et diuina nudo mysteria, cuius rei initium facio exoptato fauore caelesti. Deorum genera multa sunt eorumque omnium pars intellegibilis, alia uero sensibilis. Intellegibiles dicuntur non ideo, quod putentur non subiacere sensibus nostris; magis enim ipsos sentimus quam eos, quos uisibiles nuncupamus, sicuti disputatio perdocebit et tu, si intendas, poteris peruidere. Sublimis etenim ratio eoque diuinior ultra hominum mentes intentionesque consistens, si non attentiore aurium obsequio uerba loquentis acceperis, transuolabit et transfluet aut magis refluet suique fontis liquoribus miscet. Sunt ergo omnium specierum principes dii. Hos consecuntur dii, quorum est princeps οὐσία<ϛ>. Hi sensibiles, utriusque originis consimiles suae, qui per sensibilem naturam conficiunt omnia, alter per alterum, unusquisque opus suum inluminans.
Caeli uel quicquid est, quod eo nomine conprehenditur, οὐσιάρχηϛ est Iuppiter: per caelum enim Iuppiter omnibus praebet uitam. Solis οὐσιάρχηϛ lumen est: bonum enim luminis per orbem nobis solis infunditur. XXXVI, quorum uocabulum est Horoscopi, id est eodem loco semper defixorum siderum, horum οὐσιάρχηϛ uel princeps est, quem Παντόμορφον uel omniformem uocant, qui diuersis speciebus diuersas formas facit. Septem sphaerae quae uocantur habent οὐσιάρχαϛ, id est sui principes, quam fortunam dicunt aut Εἱμαρμένην, quibus inmutantur omnia lege naturae stabilitateque firmissima, sempiterna agitatione uariata. Aër uero organum est uel machina omnium, per quam omnia fiunt; est autem οὐσιάρχηϛ huius secundus <[…]> mortalibus mortalia et his similia. His ergo ita se habentibus, ab imo ad summum se admouentibus sic sibi conexa sunt omnia pertinentia ad se at de <[…]> inmortalibus mortalia sensibiliaque insensibilibus adnexa sunt. Summa uero gubernatori summo illi domino paret, uel esse non multa aut potius unum. Ex uno etenim cuncta pendentia ex eoque defluentia, cum distantia uidentur, creduntur esse quam plurima; adunata uero unum uel potius duo – unde fiunt omnia, et a quo fiunt; id est de materia, qua fiunt, et ex eius uoluntate, cuius nutu efficiuntur alia.

20 – Haec iterum ratio quae est, o Trismegiste?
– Talis, o Asclepi. Deus etenim uel pater uel dominus omnium uel quocumque alio nomine ab hominibus sanctius religiosiusque nuncupatur, quod inter nos intellectus nostri causa debet esse sacratum (tanti numinis contemplatione nullo ex his nominibus eum definite nuncupabimus. Si enim uox hoc est – ex aëre spiritu percusso sonus declarans omnem hominis uoluntatem uel sensum, quem forte ex sensibus mente perceperit. Cuius nominis tota substantia paucis conposita syllabis definita atque circumscripta est, ut esset in homine necessarium uocis auriumque commercium – simul etiam et sensus et spiritus et aëris et omnium in his aut per haec aut de his nomen est totum dei; non enim spero totius maiestatis effectorem omniumque rerum patrem uel dominum uno posse quamuis e multis conposito nuncupari nomine, hunc uero innominem uel potius omninominem siquidem is sit unus et omnia, ut sit necesse aut omnia esse eius nomine aut ipsum omnium nominibus nuncupari) hic ergo, solus ut omnia, utraque sexus fecunditate plenissimus, semper uoluntatis praegnans suae parit semper, quicquid uoluerit procreare. Voluntas eius est bonitas omnis. Haec eadem bonitas omnium rerum est ex diuinitate eius nata natura, uti sint omnia, sicuti sunt et fuerunt, et futuris omnibus dehinc naturam ex se nascendi sufficiant. Haec ergo ratio, o Asclepi tibi sit reddita, quare et quomodo fiant omnia.

21 – Vtriusque sexus ergo deum dicis, o Trismegiste?
– Non deum solum, Asclepi, sed omnia animalia et inanimalia. Inpossibile est enim aliquid eorum, quae sunt, infecundum esse. Fecunditate enim dempta ex omnibus, quae sunt, inpossibile erit semper esse quae sunt. Ego enim et in naturam et sensum et naturam et mundum dico in se continere naturam et nata omnia conseruare. Procreatione enim uterque plenus est sexus et eius utriusque conexio aut, quod est uerius, unitas inconprehensibilis est, quem siue Cupidinem siue Venerem siue utrumque recte poteris nuncupare.
Hoc ergo omni uero uerius manifestiusque mente percipito, quod ex domino illo totius naturae deo hoc sit cunctis in aeternum procreandi inuentum tributumque mysterium, cui summa caritas, laetitia, hilaritas, cupiditas amorque diuinus innatus est. Et dicendum foret quanta sit eius mysterii uis atque necessitas, nisi ex sui contemplatione unicuique ex intimo sensu nota esse potuisset. Si enim illud extremum temporis, quo ex crebro adtritu peruenimus, ut utraque in utramque fundat natura progeniem, animaduertas, ut altera auide alterius rapiat interiusque recondat, denique eo tempore ex commixtione communi et uirtutem feminae marum adipiscuntur et mares femineo torpore lassescunt. Effectus itaque huius tam blandi necessariique mysterii in occulto perpetratur, ne uulgo inridentibus inperitis utriusque naturae diuinitas ex commixtione sexus cogatur erubescere, multo magis etiam si uisibus inreligiosorum hominum subiciantur.

22 Sunt autem non multi aut admodum pauci, ita ut numerari etiam in mundo possint, religiosi. Vnde contigit in multis remanere malitiam defectu prudentiae scientiaeque rerum omnium, quae sunt. Ex enim intellectu rationis diuinae, qua constituta sunt omnia, contemptus medelaque nascitur uitiorum mundi totius. Perseuerante autem inperitia atque inscientia uitia omnia conualescunt uulnerantque animam insanabilibus uitiis, quae infecta isdem atque uitiata quasi uenenis tumescit nisi eorum, quorum animarum disciplina et intellectus summa curatio est.
Si solis ergo et paucis hoc proderit, dignum est hunc persequi atque expedire tractatum, quare solis hominibus intellegentiam et disciplinam diuinitas suam sit inpertire dignata. Audi itaque. Deus pater et dominus cum post deos homines efficeret ex parte corruptiore mundi et ex diuina pari lance conponderans, uitia contigit mundi corporibus commixta remanere et alia propter cibos uictumque, quem necessario habemus cum omnibus animalibus communem; quibus de rebus necesse est cupiditatum desideria et reliqua mentis uitia animis humanis insidere. Diis uero, utpote ex mundissima parte naturae effectis et nullis indigentibus rationis disciplinaeque adminiculis, quamuis inmortalitas et unius semper aetatis uigor ipse sit eis prudentia et disciplina, tamen propter unitatem rationis pro disciplina et pro intellectu, ne ab his essent alieni, ordinem necessitatis lege conscriptum aeterna lege constituit, hominem ex animalibus cunctis de sola ratione disciplinaque cognoscens, per quae uitia corporum homines auertere atque abalienare potuissent, ipsos ad inmortalitatis spem intentionemque protendens. Denique et bonum hominem et qui posset inmortalis esse ex utraque natura conposuit, diuina atque mortali, et sic conpositum est per uoluntatem dei hominem constitutum esse meliorem et diis, qui sunt ex sola inmortali natura formati, et omnium mortalium. Propter quod homo diis cognatione coniunctus ipsos religione et sancta mente ueneratur diique etiam pio affectu humana omnia respiciunt atque custodiunt.

23 Sed de hominibus istud dictum paucis sit pia mente praeditis. De uitiosis uero nihil dicendum est, ne sanctissimus sermo eorum contemplatione uioletur.
Et quoniam de cognatione et consortio hominum deorumque nobis indicitur sermo, potestatem hominis, o Asclepi, uimque cognosce. Dominus et pater uel, quod est summum, deus ut effector est deorum caelestium, ita homo fictor est deorum, qui in templis sunt humana proximitate contenti, et non solum inluminatur uerum etiam inluminat. Nec solum ad deum proficit, uerum etiam conformat deos. Miraris, o Asclepi, an numquid et tu diffidis ut multi?
– Confundor, o Trismegiste, sed tuis uerbis libenter adsensus felicissimum hominem iudico, qui sit tantam felicitatem consecutus.
– Nec inmerito miraculo dignus est, qui est omnium maximus. Deorum genus omnium confessione manifestum est de mundissima parte naturae esse prognatum signaque eorum sola quasi capita pro omnibus esse. Species uero deorum, quas conformat humanitas, ex utraque natura conformatae sunt; ex diuina, quae est purior multoque diuinior, et ex ea, quae intra homines est, id est ex materia, qua fuerint fabricatae, et non solum capitibus solis sed membris omnibus totoque corpore figurantur. Ita humanitas semper memor naturae et originis suae in illa diuinitatis imitatione perseuerat, ut, sicuti pater ac dominus, ut sui similes essent, deos fecit aeternos, ita humanitas deos suos ex sui uultus similitudine figuraret.

24 – Statuas dicis, o Trismegiste?
– Statuas, o Asclepi. Videsne, quatenus tu ipse diffidas? Statuas animatas sensu et spiritu plenas tantaque facientes et talia, statuas futurorum praescias eaque sorte, uate, somniis multisque aliis rebus praedicentes, inbecillitates hominibus facientes easque curantes, tristitiamque laetitiamque pro meritis. An ignoras, o Asclepi, quod Aegyptus imago sit caeli aut, quod est uerius, translatio aut descensio omnium, quae gubernantur atque exercentur in caelo? Et si dicendum est uerius, terra nostra mundi totius est templum.
Et tamen, quoniam praescire cuncta prudentes decet, istud uos ignorare fas non est: futurum tempus est, cum adpareat Aegyptios incassum pia mente diuinitatem sedula religione seruasse; et omnis eorum sancta ueneratio in inritum casura frustrabitur. E terris enim et ad caelum recursura diuinitas linqueturque Aegyptus terraque, sedes religionum quae fuit, uiduata numinum praesentia destituetur. Alienigenis enim regionem istam terramque conplentibus non solum neglectus religionum, sed, quod est durius, quasi de legibus a religione, pietate, cultuque diuino statuetur praescripta poena prohibitio. Tunc terra ista sanctissima, sedes delubrorum atque templorum, sepulcrorum erit mortuorumque plenissima. O Aegypte, Aegypte, religionum tuarum solae supererunt fabulae eaeque incredibiles posteris tuis solaque supererunt uerba lapidibus incisa tua pia facta narrantibus et inhabitabit Aegyptum Scythes aut Indus aut aliquis talis, id est uicina barbaria. Diuinitas enim repetit caelum, deserti homines toti morientur atque ita Aegyptus deo et homine uiduata deseretur. Te uero appello, sanctissimum flumen, tibique futura praedico: torrenti sanguine plenus adusque ripas erumpes undaeque diuinae non solum polluentur sanguine, sed totae rumpentur et uiuis multo maior numerus erit sepulcrorum; superstes uero qui foret, lingua sola cognoscetur Aegyptius, actibus uero uidebitur alienus.

25 Quid fles, o Asclepi? Et his amplius multoque deterius ipsa Aegyptus suadebitur inbueturque peioribus malis, quae sancta quondam, diuinitatis amantissima, deorum in terras suae religionis merito sola deductio, sanctitatis et pietatis magistra, erit maximae crudelitatis exemplum. Et tunc taedio homnium non admirandus uidebitur mundus nec adorandus. Hoc totum bonum, quo melius nec fuit nec est nec erit, quod uideri possit, periclitabitur eritque graue hominibus ac per hoc contemnetur nec diligetur totus hic mundus, dei opus inimitabile, gloriosa constructio, bonum multiformi imaginum uarietate conpositum, machina uoluntatis dei in suo opere absque inuidia suffragantis, in unum omnium, quae uenerari laudari amari denique a uidentibus possunt, multiformis adunata congestio. Nam et tenebrae praeponentur lumini et mors uita utilior iudicabitur; nemo suspiciet caelum; religiosus pro insano, inreligiosus putabitur prudens, furiosus fortis, pro bono habebitur pessimus. Anima enim et omnia circum eam, quibus aut inmortalis nata est aut inmortalitatem se consecuturam esse praesumit, secundum quod uobis exposui, non solum risui sed etiam putabitur uanitas. Sed, mihi credite, et capitale periculum constituetur in eum, qui se mentis religioni dederit. Noua constituentur iura, lex noua; nihil sanctum, nihil religiosum nec caelo nec caelestibus dignum audietur aut mente credetur.
Fit deorum ab hominibus dolenda secessio; soli nocentes angeli remanent, qui humanitate commixti ad omnia audaciae mala miseros manu iniecta conpellunt, in bella, in rapinas, in fraudes et in omnia quae sunt animarum naturae contraria. Tunc nec terra constabit nec nauigabitur mare nec caelum astrorum cursibus nec siderum cursus constabit in caelo; omnis uox diuina necessaria taciturnitate mutescet; fructus terrae conrumpentur nec fecunda tellus erit et aër ipse maesto torpore languescet.

26 Haec et talis senectus ueniet mundi: inreligio, inordinatio, inrationabilitas bonorum omnium. Cum haec cuncta contigerint, o Asclepi, tunc ille dominus et pater, deus primipotens et unius gubernator dei, intuens in mores factaque uoluntaria, uoluntate sua, quae est dei benignitas, uitiis resistens et corruptelae omnium, errorem reuocans, malignitatem omnem uel inluuione diluens uel igne consumens uel morbis pestilentibus iisque per diuersa loca dispersis finiens ad antiquam faciem mundum reuocabit, ut et mundus ipse adorandus uideatur atque mirandus et tanti operis effector et restitutor deus ab hominibus, qui tunc erunt, frequentibus laudum praeconiis benedictionibusque celebretur. Haec enim mundi genitura: cunctarum reformatio rerum bonarum et naturae ipsius sanctissima et religiosissima restitutio percoacta temporis cursu, <sed uoluntate>, quae est et fuit sine initio sempiterna. Voluntas etenim dei caret initio, quae eadem est et, sicuti est, sempiterna. Dei enim natura consilium est uoluntatis.
– Bonitas summa consilium, o Trismegiste?
– Voluntas, o Asclepi, consilio nascitur et ipsum uelle e uoluntate. Neque enim inpense aliquid uult, qui est omnium plenissimus et ea uult, quae habet. Vult autem omnia bona et habet omnia, quae uult. Omnia autem bona et cogitat et uult. Hoc est autem deus; eius imago mundus, boni .

27 – Bonus, o Trismegiste?
– Bonus, o Asclepi, ut ego te docebo. Sicuti enim deus omnibus speciebus uel generibus quae in mundo sunt, dispensator distributorque est bonorum, id est sensus, animae et uitae, sic et mundus tributor est et prestitor omnium, quae mortalibus uidentur bona, id est alternationis partuum temporalium, fructuum natiuitatis, augmentorum et maturitatis et horum similium; ac per hoc deus supra uerticem summi caeli consistens ubique est omniaque circum inspicit. Sic est enim ultra caelum locus sine stellis ab omnibus rebus corpulentis alienus. Dispensator qui est, inter caelum et terram obtinet locum, quem Iouem uocamus. Terrae uero et mari dominatur Iuppiter Plutonius et hic nutritor est animantium mortalium et fructiferarum. Horum omnium uiribus fructus, arbusta, et terra uegetantur. Aliorum uero uires et effectus per omnia quae sunt distribuuntur. Distribuentur uero, qui terrae dominantur, et conlocabuntur in ciuitate in summo initio Aegypti, quae a parte solis occidentis condetur, ad quam terra marique festinabit omne mortale genus.
– Modo tamen hoc in tempore ubi isti sunt, o Trismegiste?
– Conlocati sunt in maxima ciuitate in monte Libyco. Et haec usque eo narrata sint.
De inmortali uero aut de mortali modo disserendum est. Multos enim spes timorque mortis excruciat uerae rationis ignaros. Mors enim efficitur dissolutione corporis labore defessi et numeri conpleti, quo corporis membra in unam machinam ad usus uitalis aptantur. Moritur enim corpus, quando hominis uitalia ferre posse destiterit. Haec est ergo mors, corporis dissolutio et corporalis sensus interitus; de qua sollicitudo superuacua est. Sed et alia necessaria, quam aut ignoratio aut incredibilitas contemnit humana.
– Quid est, o Trismegiste, quod aut ignorant aut esse posse diffidunt?

28 – Audi ergo, o Asclepi. Cum fuerit animae e corpore facta discessio, tunc arbitrium examenque meriti eius transiet in summi daemonis potestatem, isque eam cum piam iustamque peruiderit, in sibi conpetentibus locis manere permittit; sin autem delictorum inlitam maculis uitiisque oblitam uiderit, desuper ad ima deturbans procellis turbinibusque aëris, ignis et aquae saepe discordantibus tradit, ut inter caelum et terram mundanis fluctibus in diuersa semper aeternis poenis agitata rapiatur, ut in hoc animae obsit aeternitas, quod sit inmortali sententia aeterno supplicio subiugata. Ergo ne his inplicemur, uerendum timendum cauendumque esse cognosce. Incredibiles enim post delicta cogentur credere, non uerbis sed exemplis, nec minis sed ipsa passione poenarum.
– Non ergo, Trismegiste, hominum delicta sola humana lege puniuntur?
– Primo, Asclepi, terrena quae sunt, omnia sunt mortalia; tunc ea etiam, quae sunt corporali ratione uiuentia et a uiuendo eadem corporum ratione deficientia. Ea omnia pro uitae meritis aut delictis poenis obnoxia tanto post mortem seuerioribus subiciuntur, quanto in uita forsitan fuerint celatam, dum uiuerent. Praescia etenim omnium rerum diuinitate reddentur, perinde ut sunt, pro delictorum qualitatibus poenae.

29 – Qui sunt digni maioribus poenis, o Trismegiste?
– Qui damnati humanis legibus uitam uiolenter amittunt, ut non naturae animam debitam sed poenam pro meritis reddidisse uideantur. Contra iusto homini in dei religione et in summa pietate praesidium est. Deus enim tales ab omnibus tutatur malis. Pater enim omnium uel dominus et is, qui solus est omnia, omnibus se libenter ostendit, non ubi sit loco nec qualis sit qualitate nec quantus sit quantitate, sed hominem sola intellegentia mentis inluminans, qui discussis ab animo errorum tenebris et ueritatis claritate percepta toto se sensu intellegentiae diuinae commiscet, cuius amore a parte naturae, qua mortalis est, liberatus inmortalitatis futurae concipit fiduciam. Hoc ergo inter bonos malosque distabit. Vnus enim quisque pietate, religione, prudentia, cultu et ueneratione dei clarescit quasi oculisis uera ratione perspecta et fiducia credulitatis suae tantum inter homines quantum sol lumine ceteris astris antistat. Ipse enim sol non tam magnitudine luminis quam diuinitate et sanctitate ceteras stellas inluminat. Secundum etenim deum hunc crede, o Asclepi, omnia gubernantem omniaque mundana inlustrantem animalia, siue animantia, siue inanimantia. Si enim animal mundus uiuensque semper et fuit et est et erit, nihil in mundo mortale est. Viuentis etenim semper uniuscuiusque partis, quae est, sicuti est, in ipsoque mundo semper uno eoque animali semperque uiuente, in eo nullus est mortalitatis locus. Ergo uitae aeternitatisque debet esse plenissimus, si semper eum necesse est uiuere.
Sol ergo, sicuti mundus sempiternus est, sic et ipse semper gubernator uitalium uel totius uiuacitatis eorumque frequentator uel dispensator est. Deus ergo uiuentium uel uitalium, in mundo quae sunt, sempiternus gubernator est ipsiusque uitae dispensator aeternus; semel autem dispensauit; uita uitalibus cunctis aeterna lege praestatur hoc more quo dicam.

30 In ipsa enim aeternitatis uiuacitate mundus agitatur et in ipsa uitali aeternitate locus est mundi, propter quod nec stabit aliquando nec conrumpetur sempiternitate uiuendi circumuallatus et quasi constrictus. Ipse mundus uitae dispensator est his omnibus, quae in se sunt, et locus est omnium, quae sub sole gubernantur, et commotio mundi ipsius ex duplici constat effectu; ipse extrinsecus uiuificatur ab aeternitate uiuificatque ea, quae intra se sunt, omnia, differens numeris et temporibus statutis atque infixis cuncta per solis effectum stellarumque discursum, omni temporaria ratione diuina lege conscripta. Terrenum autem tempus aëris qualitate, aestuum frigorisque uarietate dinoscitur, caeleste uero reuersionibus siderum ad eadem loca temporaria conuersione currentium. Et mundus est receptaculum temporis, cuius cursu et agitatione uegetatur. Tempus autem ordinatione seruatur. Ordo et tempus innouationem omnium rerum, quae in mundo sunt, per alternationem faciunt. Cunctis ergo ita se habentibus nihil stabile, nihil fixum, nihil inmobile nec nascentium nec caelestium nec terrenorum: solus deus et merito solus; ipse enim in se est et a se est et circum se totus est, plenus atque perfectus, isque sua firma stabilitas est nec alicuius inpulsu [nec] loco moueri potest, cum in eo sunt omnia et in omnibus ipse est solus, nisi aliquis audeat dicere ipsius commotionem in aeternitate esse; sed magis et ipsa inmobilis aeternitas, in quam omnium temporum agitatio remeat et ex qua omnium temporum agitatio sumit exordium.

31 Deus ergo stabilis fuit <semper> semperque similiter cum eo aeternitas constitit mundum non natum, quem recte sensibilem dicimus, intra se habens. Huius dei imago hic effectus est mundus, aeternitatis imitator. Habet autem tempus stabilitatis suae uim atque naturam, quamuis semper agitetur, ea ipsa in se reuertendi necessitate. Itaque, quamuis sit aeternitas stabilis, inmobilis atque fixa, tamen quoniam temporis, quod mobile est, in aeternitatem semper reuocatur agitatio eaque mobilitas ratione temporis uertitur, efficitur, ut et ipsa aeternitas inmobilis quidem sola per tempus, in quo ipsa est et est in eo omnis agitatio uideatur agitari. Sic efficitur ut et aeternitatis stabilitas moueatur et temporis mobilitas stabilis fiat fixa lege currendi. Sic et deum agitari credibile est in se ipsum eadem inmobilitate. Stabilitatis etenim ipsius in magnitudine est inmobilis agitatio; ipsius enim magnitudinis inmobilis lex est. Hoc ergo, quod est tale, quod non subicitur sensibus, indefinitum, inconprehensibile, inaestimabile est; nec sustineri etenim nec ferri nec indagari potest. Vbi enim et quo et unde aut quomodo aut quale sit, incertum est. Fertur enim in summa stabilitate et in ipso stabilitas sua, siue deus siue aeternitas siue uterque siue alter in altero siue uterque in utroque sunt. Propter quod aeternitas sine definitione est temporis. Tempus autem, quod definiri potest uel numero uel alternatione uel alterius per ambitudinem reditu, aeternum est. Vtrumque ergo infinitum, utrumque uidetur aeternum. Stabilitas enim utpote defixa quod sustinere, quae agitabilia sunt, possit, beneficio firmitatis merito obtinet principatum.

32 Omnium ergo, quae sunt, primordia deus est et aeternitas: mundus autem, quod sit mobilis, non habet principatum; praeuenit enim mobilitas eius stabilitatem suam in legem agitationis sempiternae habendo inmobilem firmitatem.
Omnis ergo sensus diuinitatis similis inmobilis ipse in stabilitate se commouet sua: sanctus et incorruptus et sempiternus est et si quid potest melius nuncupari dei summi in ipsa ueritate consistens aeternitas, plenissimus omnium sensibilium et totius discipline, consistens, ut ita dixerim, cum deo. Sensus uero mundanus receptaculum est sensibilium omnium specierum et disciplinarum. Humanus uero <[…]> ex memoriae tenacitate, quod memor sit omnium, quas gesserit, rerum. Vsque ad humanum enim animal sensus diuinitatis descendendo peruenit; deus enim summus diuinum sensum cunctis animantibus confundi noluit, ne erubesceret aliorum commixtione animantium. Intellegentia enim sensus humani, qualis aut quanta sit, tota in memoria est praeteritorum. Per eam enim memoriae tenacitatem et gubernator effectus est terrae. Intellectus autem naturae et qualitate sensus mundi ex omnibus, quae in mundo sensibilia sunt, poterit peruideri. Aeternitatis, quae secunda est, ex sensibili mundo sensus datus qualitasque dinoscitur. At intellectus qualitatis qualitasque sensus summi dei sola ueritas est, cuius ueritatis in mundo nequidem extrema linea umbra dinoscitur. Vbi enim quid temporum dimensione dinoscitur, ibi sunt mendacia; ubi geniturae, ibi errores uidentur. Vides ergo, o Asclepi, in quibus constituti quae tractemus aut quae audeamus adtingere. Sed tibi, deus summe, gratias ago, qui me uidendae diuinitatis luminasti lumine. Et uos, o Tat et Asclepi et Hammon, intra secreta pectoris diuina mysteria silentio tegite et taciturnitate celate.
Hoc autem differt intellectus a sensu, quod intellectus noster ad qualitatem sensus mundi intellegendam et dinoscendam mentis peruenit intentione, intellectus autem mundi peruenit ad aeternitatem et deos noscendos, qui supra se sunt. Et sic contingit hominibus, ut quasi per caliginem, quae in caelo sunt, uideamus, quantum possibile est per condicionem sensus humani. Haec autem intentio peruidendis tantis angustissima est nobis, latissima uero, cum uiderit, felicitate conscientiae.

33 De inani uero, quod iam magnum uidetur esse quam plurimis, sic sentio: inane nec esse aliquid nec esse potuisse nec futurum umquam. Omnia enim mundi sunt membra plenissima, ut ipse mundus sit plenus atque perfectus corporibus qualitate formaque diuersis et speciem suam habentibus et magnitudinem. Quorum unum est alio maius aut alio aliud minus et ualiditate et tenuitate diuersa. Nam et quaedam eorum ualidiora facilius uidentur, sicuti et maiora; minora uero aut tenuiora aut uix uideri aut omnino non possunt, quas solum res esse adtrectatione cognoscimus. Vnde contingit multis credere haec non esse corpora et esse inanes locos, quod est inpossibile. Sicuti enim quod dicitur extra mundum, si tamen est aliquid (nec istud enim credo), sic habeo, plenum esse intelligibilium rerum, id est diuinitati suae similium, ut hic etiam sensibilis mundus qui dicitur sit plenissimus corporum et animalium naturae suae et qualitati conuenientium, quorum facies non omnes uidemus sed quasdam ultra modum grandes, quasdam breuissimas, <ut> aut propter spatii interiecti longitudinem aut quod acie sumus obtunsi, tales nobis esse uideantur aut omnino propter nimiam breuitatem multis non esse credantur. Dico nunc daemonas, quos credo commorari nobiscum, et heroas, quos inter aëris purissimam partem supra nos et inter ea, ubi nec nebulis locus est nec nubibus nec ex signorum aliquorum agitatione commotio. Propter quod, Asclepi, inane nihil dixeris, nisi cuius rei inane sit hoc, quod dicis inane, praedixeris, ut inane ab igni, ab aqua et his similibus, quod, etsi contigerit uideri, quod inane possit esse a rebus huiusmodi, quamuis sit breue uel magnum, quod inane uidetur, spiritu tamen et aëre uacuum esse non possit.

34 Similiter uero de loco dicendum est, quod uocabulum solum intellectu caret. Locus enim ex eo, cuius est, quid sit, apparet. Principali etenim dempto, nominis significatio mutilatur. Quare aquae locus, ignis locus aut his similium recte dicemus. Sicuti enim inane esse aliquid inpossibile est, sic et locus solus quid sit, dinosci non potest. Nam si posueris locum sine eo, cuius est, inanis uidebitur locus, quem in mundo esse non credo. Quodsi inane nihil est, nec per se quid sit locus, apparet, nisi ei aut longitudinis aut latitudinis aut altitudinis addideris, ut corporibus hominum, signa.
His ergo sic se habentibus, o Asclepi et uos qui adestis, scitote intellegibilem mundum, id est qui mentis solo obtutu dinoscitur, esse incorporalem nec eius naturae misceri aliquid posse corporale, id est quod possit qualitate quantitate numerisque dinosci; in ipso enim nihil tale consistit.
Hic ergo sensibilis qui dicitur mundus receptaculum est omnium sensibilium specierum qualitatum uel corporum, quae omnia sine deo uegetari non possunt. Omnia enim deus et ab eo omnia et eius omnia uoluntatis: quod totum est bonum, decens et prudens, inimitabile et ipsi soli sensibile atque intellegibile et sine hoc nec fuit aliquid nec est nec erit. Omnia enim ab eo et in ipso et per ipsum, et uariae et multiformes qualitates et magnae quantitates et omnes mensuras excedentes magnitudines et omniformes species – quas si intellexeris, o Asclepi, gratias acturus es deo. Sin totum animaduertes, uera ratione perdisces mundum ipsum sensibilem et, quae in eo sunt, omnia a superiore illo mundo quasi ex uestimento esse contenta.

35 Vnumquodque enim genus animalium, o Asclepi, cuiuscumque uel mortalis uel inmortalis uel rationalis <uel inrationalis>, siue sit animans siue sine anima sit, prout cuique est genus, sic singula generis sui imagines habent. Et quamuis unumquodque animalis genus omnem generis sui possideat formam, in eadem forma singula tamen sui dissimilia sunt, ut hominum genus, quamuis sit uniforme, ut homo dinosci ex aspectu possit, singuli tamem in eadem forma sui dissimiles sunt. Species enim, quae diuina est, incorporalis est, et quicquid mente conprehenditur. Cum itaque haec duo, ex quibus constant formae, corpora <et> incorporalia sint, inpossibile est formam unamquamque alteri simillimam nasci horarum et climatum distantibus punctis; sed inmutantur totiens, quot hora momenta habet circuli circumcurrentis, in quo est ille omniformis quem diximus deus. Species ergo permanet ex se totiens pariens imagines tantas tamque diuersas, quanta habet conuersio mundi momenta, qui mundus in conuersione mutatur; species uero nec mutatur nec conuertitur. Sic generum singulorum formae sunt permanentes in eadem sua forma dissimiles.

36 – Et mundus speciem mutat, o Trismegiste?
– Vides ergo, o Asclepi, tibi omnia quasi dormienti esse narrata. Quid est enim mundus aut ex quibus constat nisi ex omnibus natis? Ergo hoc uis dicere de caelo, terra et elementis. Nam quae alia magis frequenter mutantur in species? Caelum umescens uel arescens uel frigescens uel ignescens uel clarescens uel sordescens － in una caeli specie haec sunt, quae saepe alternantur, species. Terra uero speciei suae multas inmutationes habet semper, et cum parturit fruges et cum eadem partus nutricat suos, fructuum omnium cum reddit uarias diuersasque qualitates et quantitates atque stationes aut cursus et ante omnis arborum, florum, bacarum qualitates, odores, sapores, species. Ignis facit conuersiones plurimas atque diuinas. Solis etenim et lunae et omniformes imagines sunt; sunt enim quasi speculorum nostrorum similes imaginum similitudines aemulo splendore reddentium.

37 Sed iam de talibus sint satis dicta talia.
Iterum ad hominem rationemque redeamus, ex quo diuino dono homo animal dictum est rationale. Minus enim Miranda, etsi miranda sunt, quae de homine dicta sunt; omnium enim mirabilium uincit admirationem, quod homo diuinam potuit inuenire naturam eamque efficere. Quoniam ergo proaui nostri multum errabant circa deorum rationem increduli et non animaduertentes ad cultum religionemque diuinam, inuenerunt artem qua efficerent deos. Cui inuentae adiunxerunt uirtutem de mundi natura conuenientem eamque miscentes, quoniam animas facere non poterant, euocantes animas daemonum uel angelorum eas indiderunt imaginibus sanctis diuinisque mysteriis, per quas idola et bene faciendi et male uires habere potuissent.
Auus enim tuus, Asclepi, medicinae primus inuentor, cui templum consecratum est in monte Lybiae circa litus crocodillorum, in quo eius iacet mundanus homo, id est corpus (reliquus enim uel potius totus, si est homo totus in sensu uitae, melior remeauit in caelum), omnia etiamnunc hominibus adiumenta praestans infirmis numine nunc suo, quae ante solet medicinae arte praebere. Hermes, cuius auitum mihi nomen est, nonne in sibi cognomine patria consistens omnes mortales undique uenientes adiuuat atque conseruat? Isin uero Osiris quam multa bona praestare propitiam, quantis obesse scimus iratam! Terrenis etenim diis atque mundanis facile est irasci, utpote qui sint ab hominibus ex utraque natura facti atque conpositi. Vnde contingit ab Aegyptiis haec sancta animalia nuncupari colique per singulas ciuitates eorum animas, quorum sunt consecratae uiuentes, ita ut et eorum legibus incolantur et eorum nominibus nuncupentur: per hanc causam, o Asclepi, quod aliis quae colenda uidentur atque ueneranda, apud alios dissimiliter habentur, ac propterea bellis se lacessere Aegyptiorum solent ciuitates.

38 – Et horum, o Trismegiste, deorum, qui terreni habentur, cuiusmodi est qualitas?
– Constat, o Asclepi, de herbis, de lapidibus et de aromatibus diuinitatis naturalem uim in se habentibus. Et propter hanc causam sacrificiis frequentibus oblectantur, hymnis et laudibus et dulcissimis sonis in modum caelestis harmoniae concinentibus, ut illud, quod caeleste est, caelestius et frequentatione inlectum in idola possit laetum, humanitatis patiens, longa durare per tempora. Sic deorum fictor est homo. Et ne putassis fortuitos effectus esse terrenorum deorum, o Asclepi. Dii caelestes inhabitant summa caelestia, unusquique ordinem, quem accepit, conplens atque custodiens, hi nostri uero singillatim quaedam curantes, quaedam sortibus et diuinatione praedicentes, quaedam prouidentes hisque pro modo subuenientes humanis amica quasi cognatione auxiliantur.

39 – Quam ergo rationis partem εἱμαρμένη uel fata incolunt, o Trismegiste? Anne caelestes dii catholicorum dominantur, terreni incolunt singula?
– Quam εἱμαρμένην nuncupamus, o Asclepi, ea est necessitas omnium quae geruntur, semper sibi catenatis nexibus uincta; haec itaque est aut effectrix rerum aut deus summus aut ab ipso deo qui secundus effectus est deus aut omnium caelestium terrenarumque rerum firmata diuinis legibus disciplina. Haec itaque εἱμαρμένη et necessitas ambae sibi inuicem indiuiduo conexae sunt glutino, quarum prior εἱμαρμένη rerum omnium initia parit; necessitas uero cogit ad effectum, quae ex illius primordiis pendent. Has ordo consequitur, id est textus et dispositio temporis rerum perficiendarum. Nihil est enim sine ordinis conpositione; in omnibus mundus iste perfectus est; ipse enim mundus ordine gestatur uel totus constat ex ordine.

40 Haec ergo tria: εἱμαρμένη, necessitas, ordo uel maxime dei nutu sunt effecta, qui mundum gubernat sua lege et ratione diuina. Ab his ergo omne uelle aut nolle diuinitus auersum est totum. Nec ira etenim commouentur nec flectuntur gratia, sed seruiunt necessitati rationis aeternae, quae aeternitas inauersibilis, inmobilis, insolubilis est. Prima ergo εἱμαρμένη est, quae iacto uelut semine futurorum omnium sufficit prolem, sequitur necessitas, qua ad effectum ui coguntur omnia. Tertius ordo textum seruans earum rerum, quas εἱμαρμένη necessitasque disponit. Haec ergo est aeternitas, quae nec coepit esse nec desinet, quae fixa inmutabili lege currendi sempiterna commotione uersatur, oriturque et occidet alternis saepe per membra ita ut uariatis temporibus isdem, quibus occiderat, membris oriatur; sic est enim rotunditas uolubilis ratio, ut ita sibi coartata sint cuncta, ut initium, si quod sit, uolubilitatis ignores, cum omnia se semper et praecedere uideantur et sequi. Euentus autem uel fors insunt omnibus permixta mundanis. Dictum est uobis de singulis, ut humanitas potuit, ut uoluit permisitque diuinitas. Restat hoc solum nobis, ut benedicentes deum orantesque ad curam corporis redeamus. Satis enim nos de diuinis rebus tractantes uelut animi pabulis saturauimus.

41 De adyto uere egressi cum deum orare coepissent, in austrum respicientes (sole etenim occidente cum quis deum rogare uoluerit, illuc debet intendere, sicuti et sole oriente in eum, qui subsolanus dicitur) – iam ergo dicentibus precationem Asclepius ait uoce submissa:
– O Tat, uis suggeramus patri iusserit, ut ture addito et pigmentis precem dicamus deo?
Quem Trismegistus audiens atque commotus ait:
– Melius, melius ominare, Asclepi. Hoc enim sacrilegis simile est, cum deum roges, tus ceteraque incendere. Nihil enim deest ei, qui ipse est omnia aut in eo sunt omnia. Sed nos agentes gratias adoremus. Haec sunt enim summae incensiones dei, gratiae cum aguntur a mortalibus.
Gratias tibi summe, exsuperantissime; tua enim gratia tantum sumus cognitionis tuae lumen consecuti, nomen sanctum et honorandum, nomen unum, quo solus deus est benedicendus religione paterna, quoniam omnibus paternam pietatem et religionem et amorem et, quaecumque est dulcior efficacia, praebere dignaris condonans nos sensu, ratione, intellegentia: sensu, ut te cognouerimus; ratione, ut te suspicionibus indagemus; cognitione, ut te cognoscentes gaudeamus. Ac numine saluati tuo gaudemus, quod te nobis ostenderis totum; gaudeamus, quod nos in corporibus sitos aeternitati fueris consecrare dignatus. Haec est enim humana sola gratulatio, cognitio maiestatis tuae. Cognouimus te et lumen maximum solo intellectu sensibile; intellegimus te, o uitae uera uita, o naturarum omnium fecunda praegnatio; cognouimus te, totius naturae tuo conceptu plenissimae [cognouimus te] aeterna perseueratio. In omni enim ista oratione adorantes bonum bonitatis tuae hoc tantum deprecamur, ut nos uelis seruare perseuerantes in amore cognitionis tuae et numquam ab hoc uitae genere separari. Haec optantes: conuertimus nos ad puram et sine animalibus cenam.

Асклепий

Священная книга Гермеса Трисмегиста, посвященная Асклепию^*

1 Гермес. Бог, сам бог, Асклепий, привел тебя к нам, дабы ты мог выслушать эту речь, само содержание которой было подсказано им. Она станет наиважнейшей среди всех речей, которые мы до сих пор произносили и на которые мы были вдохновлены самим высшим божеством, тем, которое превосходит все обычное божественное. И если ты узришь это божество оком ума своего^*, ты будешь владеть всеми благами, если, конечно, существуют многие блага, а не единое благо, которое содержит в себе все блага. В самом деле, понятия единого и всего связаны между собой: все происходит от единого, а единое есть все; связь их настолько тесна, что разделить их невозможно^*. Будь внимателен, и ты поймешь это из нашего рассуждения.
Однако сперва, Асклепий, отлучись ненадолго и пригласи Тата, с тем чтобы он также мог выслушать нашу беседу. (И когда тот пришел, Асклепий попросил, чтобы Аммону тоже было позволено присутствовать. И сказал Трисмегист следующее.) Нет никакой причины, чтобы не допускать присутствия среди нас Аммона. В самом деле, я помню, как ему, словно дорогому сыну, были посвящены мои многочисленные сочинения о природе, подобно тому как многие мои пояснительные речи были обращены к Тату, моему дорогому и возлюбленному сыну. Однако лишь твоим именем, Асклепий, я озаглавлю будущее сочинение; и не зови никого другого, кроме Аммона, ибо беседа о наисвященнейших предметах была бы осквернена, если бы слишком многие были свидетелями ее: не положено обнародовать перед многими учение, преисполненное божественного величия.
(И когда Аммон также вошел в святилище и священная тетрада собралась, так что дополнял ее своим присутствием сам бог, Гермес призвал к благочестивой тишине, и слушатели замерли в ожидании. Божественная же любовь устами Трисмегиста начала так.)

2 Гермес. Всякая человеческая душа, Асклепий, бессмертна. Тем не менее все души неодинаковы, и разница между ними определяется самим способом и временем их создания; поэтому и качество их различно.
Асклепий. Но разве, Трисмегист, не все души одного и того же качества?
Гермес. Не будь столь легковесным в суждениях, Асклепий. Разве я не говорил уже, что все есть единое и единое есть все, потому что все уже присутствовало в демиурге^* до того, как было сотворено? И не зря его называют всем: все вещи есть его части. Помни же в продолжение всего этого рассуждения о том, кто именно всеедин, — о демиурге всего.
Все вещи, зависящие от неба, тяготеют вниз; таковы те, которые состоят из земли, воды и воздуха. И только огонь, стремящийся ввысь, дарует своим дыханием жизнь; потому то, что тяготеет вниз, подчинено ему. Далее, то, что нисходит свыше, порождает, а то, что совершает свое восхождение ввысь, питает. И только земля, покоящаяся в пределах самой себя, есть вместилище всего; она обеспечивает последующее возрождение тех существ, которые уходят в нее. Всеобщее, содержащее в себе все, которое само по себе уже есть все, придает движение душе и космосу, а также всему тому, что содержит в себе природа. Во множественном единстве жизни Всего разнообразные виды, различаемые по их видовым признакам, объединены, и потому космос также оказывается единым; следовательно, все происходит от единого.

3 Таким образом, все образующее космос представлено в виде четырех стихий: огня, воды, земли и воздуха; имеется единственный космос, его единая душа и единый бог.
Теперь слушай меня с особенным вниманием, приложив всю свою мыслительную силу и всю глубину мысли твоей. В самом деле, божественное слово^* может быть воспринято только с помощью ума, обращенного к богу; слово исходит от него, подобно стремительному потоку, и потому случается, что быстрота его течения оказывается слишком велика для нашего понимания, причем относится это не только к слушателям, но и к учителям.
Итак, небо, чувственно воспринимаемый бог, правит всеми телами; их рост и уменьшение подчиняются Солнцу и Луне. Тем не менее и у неба, у его души и у всего того, что существует в космосе, имеется высший правитель — бог и демиург всего. Из высшего, где он правит, в космос нисходят многочисленные истечения, пронизывающие его, и проникают во все души — в общие и в частные; эти истечения разливаются по природе всех предметов. Более того, космос был изначально замыслен богом как вместилище форм всех видов. Природа, поместившая формы <в телесные оболочки> при посредстве четырех стихий, завершила создание космоса вплоть до неба и тем самым воплотила божественные замыслы.

4 Все <названные формы> зависят от высших сил, и распределены они среди отдельных вещей^* тем способом, о котором я должен сейчас рассказать. Итак, отдельные вещи были созданы так, что они соответствуют той форме, которая присуща их виду. И потому вид есть общее, которое образовано из отдельных вещей, а отдельная вещь — это часть вида. Например, боги составляют вид и демоны — тоже. Виды образуют и люди, птицы, а также все живые существа, населяющие космос; образованные же ими виды, в свой черед, порождают отдельных живых существ, подобных себе. Имеется и иной вид, отличный от живого существа, лишенный, правда, души, но до некоторой степени обладающий ощущениями; это те существа, которые поддерживают свою жизнь при помощи корней, закрепленных в земле. Существа этого вида обитают на земле повсеместно^*. При этом небо полно богов; те же виды, о которых мы говорим, населяют пространство вплоть до того места, где живут бессмертные. Отдельное существо есть часть вида; например, человек есть часть человечества. Каждое такое существо с необходимостью воспроизводит качества своего вида. Как следствие, получается, что все виды бессмертны, но при этом отдельные существа бессмертны не всегда. Скажем, божественное составляет вид, принадлежащие к которому все отдельные существа бессмертны, как и сам этот вид. Тем не менее в случае всех остальных живых существ вечен лишь вид: хотя отдельные живые существа смертны, вид, однако, сохраняется благодаря способности существ к рождению, которая и позволяет ему воспроизводиться. Таким образом, отдельные живые существа подвержены гибели, но, хотя человек смертен, человечество все равно бессмертно.

5 И хотя отдельные существа воспроизводят качества собственного вида, тем не менее качества их представляют собой смешение качеств иных видов — как в случае созданных впервые, так и в применении к тем, которые были произведены из них. Сотворенные богами, демонами или людьми, все эти существа похожи на породивших их. В самом деле, невозможно, чтобы тело было создано помимо воли господа, существа — без помощи демонов; бездушное также, в свой черед, не может быть выращено без участия человека. И если случится так, что какой-либо из демонов, покинув пределы своего вида и обретя близкое соседство с каким-нибудь существом божественного вида, соединится с ним, то он считается подобным богу. Демонов же, сохраняющих качества своего вида, <называют демонами в собственном смысле этого слова,> тех же, которые соединяются с человеком, называют человекоподобными. Нечто похожее относится и к людям; конечно же, изменчивость у них выражена еще более ярко. В самом деле, особи рода людского многочисленны и отличаются разнообразными качествами; они, как и демоны, пришли свыше и с неизбежностью образуют самые разные сочетания между собой и с другими видами. Скажем, подобным богам становится тот человек, который обладает проницательным и благочестивым умом и соединяется с богами посредством таинств. Тот же человек, который обращается к демонам, становится подобным им. Те, кто довольствуется посредственностью своего собственного положения, остаются частью рода людского; те же, кто соединяется с предметами других видов, будут им подобны.

6 Именно по этим причинам, Асклепий, человек есть великое чудо — живое существо, достойное нашего поклонения и уважения. Ибо он занимает в божественной природе такое место, как если бы он сам был богом; он близок также роду демонов. Зная о своем происхождении, такой человек презирает человеческую часть своего существа и стремится быть одной лишь божественной сущностью. Насколько прекраснее участь человека, нежели участь других существ! Ведь он общается с богами. Человек презирает все то земное, что есть в нем, и при этом обожает все то, что связывает его с другими существами и соответствует порядку небес. Он устремляет свой взор в небо, простирающееся над ним, он попирает землю, лежащую под ним, и потому в своем благословенном промежуточном положении он любит то, что ниже его, и любим тем, что выше его. Он возделывает землю и в своей всепроникающей мысли смешивается со стихиями; он опускается в глубины моря. Ему доступно все, и даже само небо более не кажется ему слишком высоким, ибо проницательность его ума словно бы сближает их; его мыслящее око не помрачается замутненностью воздуха, тяжесть земли не препятствует его работе, пучина вод не останавливает его взор. Он становится всем и при этом остается самим собой.
Далее, среди всех разнообразных существ все те, которые причастны душе, <то есть животные,> обладают подобием корней, направленных сверху вниз. Те же, которые лишены души, вырастают из корней, которые расположены снизу, и в росте своем двигаются снизу вверх, испуская лес ветвящейся зелени. Одни существа питаются двумя родами пищи, а другие — лишь одним. Животные состоят из души и тела, и пища их также двух видов — пища для души и пища для тела. Душа питается непрерывным движением огня и воздуха, высших стихий, рост же тела поддерживается водой и землей, питательными веществами низшего мира. Дух, наполняющий все, будучи смешанным с остальными стихиями, животворит их; к нему добавляется ощущение. И среди всех живых существ только человеку в дополнение к ощущению дарован ум — его пятая составная часть^*, происходящая из эфира. Из всех живых существ лишь человек благодаря наличию у него ума возвысился до знания о божественном.
Но поскольку я подошел к разговору об уме, я должен чуть позже изложить учение о нем, священное и великое не менее, нежели сам божественный ум.

7 Однако сперва я закончу уже начатое рассуждение. Я уже говорил выше о возможности соединения людей с богами, о том преимуществе, которое последние сочли возможным предоставить только человечеству. Тем не менее лишь избранным даровано счастье возвыситься до постижения божественного знания, которое существует только в боге и доступно для человеческого ума.
Асклепий. Так что же, разве не у всех людей ум одинаков, о Трисмегист?
Гермес. Не все люди, Асклепий, причастны подлинному знанию. Большинство обманывается и прельщается всего лишь фантазией, не обращая внимания на истинный смысл вещей^*. Эти фантазии селят зло в сердца людей и превращают человека, наилучшее из всех животных, в зверя, который обладает повадками скотины. Однако относительно ощущений и тому подобного я буду говорить, когда поведу разговор о духе. Итак, человек и только человек среди всех существ, обладающих душой, имеет двойственную природу. Одна из двух составляющих ее частей проста, и греки называют ее «сущностной», мы же — «богоподобной». Другая же сложная и образуется из четырех стихий; греки именуют ее «материальной», а мы — «земной»^*. Последняя образует тело, которое у человека служит оболочкой божественной части, в которой эта божественная часть и соответствующее ей чувство чистого разума почивают сами в себе, словно бы заключенные в стену тела.
Асклепий. Что же, Трисмегист, послужило причиной того, что человек заключен в космос, вместо того чтобы наслаждаться высшей благодатью в той части Всего, где обитает бог?
Гермес. Твой вопрос справедлив, Асклепий, и я молю бога, дабы он ниспослал мне силу объяснить причину тому; ибо все зависит от воли его, особенно же те вещи, которые касаются высшего и обсуждение которых сейчас и происходит. Слушай же, Асклепий.

8 Господь и демиург всего сущего, которого мы справедливо называем богом, сотворив второго бога, видимого и чувственно воспринимаемого (я называю его так не потому, что он ощущает самого себя, ибо здесь не место для обсуждения вопроса о том, ощущает ли он самого себя, а потому, что мы сами можем воспринимать его органами чувств), стоящего на первом месте среди творений и на втором после самого бога, решил, что он прекрасен и преисполнен всех благ; и полюбил он его, как свое собственное дитя. И пожелал он, чтобы кто-нибудь еще мог любоваться этим существом, великим и совершенным, тем, которое породил из самого себя. Для этого он сотворил человека, чтобы тот унаследовал его рассудок и разум. Воля бога сама по себе есть энергия; ибо «пожелать» и «совершить» для него одно и то же. И когда он понял, что сущностный^* человек не сможет обратиться разумом ко всем вещам, поскольку он не облачен в присущую космосу оболочку, он заключил его в обитель тела: повелев, чтобы всякий человек имел две природы, он создал тело, соединив стихии между собой и смешав их в нужном соотношении. Так он создал человека из души и тела, из природы вечной и природы смертной, дабы образовавшееся таким образом существо могло благодаря своему двойственному происхождению созерцать небесное и поклоняться ему и вместе с тем взращивать и управлять тем, что есть на земле.
Говоря здесь о вещах смертных, я имею в виду вовсе не две стихии, по природе подчиненных человеку — землю и воду, — а те вещи, которые сочетаются с человеком, располагаются в нем или зависят от него: возделанные земли, пастбища, постройки, гавани, мореплавание, пути сообщения, взаимообмен — все то, что укрепляет связи между людьми, как и самих людей с той частью космоса, которую составляют земля и вода. Эта его часть создается благодаря наукам и искусствам, без которых мир в глазах бога был бы неполон. А то, чего желает бог, необходимо, и волю его сопровождает энергия; нельзя поверить в то, чтобы понравившееся ему перестало бы ему нравиться, ибо он заранее знал будущее, которое ему понравится.

9 Но я вижу, Асклепий, ты желаешь побыстрее узнать, как человек может любить и поклоняться небу и тем, кто его населяет. Слушай же, Асклепий! Любить небесного бога и всех тех, кто обитает на небе, — значит почитать их; ибо из всех одушевленных живых существ, божественных и смертных, только человек в состоянии их почитать. В обожании, в восхищении, в хвалах и в поклонении людей находят свою радость небо и небожители. И не случайно высшее божество ниспослало людям хор муз, но дабы земной мир не казался слишком диким и лишенным очарования такта, напротив, чтобы человеческий голос под аккомпанемент мелодии восславлял того, кто один есть все или же владыка всего, и чтобы даже на земле сладостное благозвучие гармонии всегда соединялось с небесными гимнами^* На некоторых из людей, хотя и очень немногих, наделенных чистым умом, возложен священный долг созерцания неба. Тем же, у кого в смешении двух природ ум скован тяжестью тела, предписано изучение стихий и того, что располагается внизу. Таким образом, человек не может мыслиться приниженным на том основании, что он отчасти смертен, напротив, сама его смертность увеличивает его способности и силу; выполнение его роли возможно для него именно благодаря его двойственной природе: он устроен так, чтобы одновременно заботиться о вещах земных и почитать божественное.

10 Я хочу, Асклепий, чтобы ты слушал дальнейшее со всем своим вниманием и со всей возможной проницательностью, ибо большинство не в состоянии постигнуть эти предметы в силу недостатка веры в них; напротив, это здравое и истинное учение, предназначенное для святых умов. Бог, господин вечности первый, космос — второй, человек же — третий. Бог, демиург космоса и всего находящегося в нем, сам управляет им, однако человека он создал как составное живое существо, чтобы вместе с ним управлять космосом. Потому человек принимает космос на себя и своей любовью располагает его в надлежащем порядке, и потому тот не случайно по-гречески называется «космос»^*. Человек знает себя и знает космос^*; в своем уме он различает то, что принадлежит ему, и то, что он должен почитать. Обращая к богу свои славословия и молитвы, он должен чтить космос, изображение бога, и помнить, что он сам есть второе из его изображений, ибо изображений у бога два — космос и человек. Потому-то и получается так, что человек, как и космос, есть единое живое существо, состоящее из разнородных частей: та его часть, к которой относятся душа, ум, дух и рассудок, божественна и наподобие высших стихий способна вознестись на небо; часть же материальная, состоящая из огня, воды, земли и воздуха, смертна и остается на земле, чтобы возвратить космосу то, что позаимствовала было у него. Таким образом, человек состоит из божественной части и части смертной — тела.

11 Главной способностью такого двойственного живого существа, каковым является человек, оказывается богопочитание, ведущее к благости. И совершенство его в данном отношении достигается тогда, когда добродетель человека предохраняет его от вожделений и вынуждает его отказываться от всего чуждого. В самом деле, все земные предметы, которыми тело стремится владеть, следует считать чуждыми божественной части человека; потому-то мы справедливо и называем их «достояние», ибо они не рождены вместе с нами, но достались нам позже. Потому они чужды человеку, как чуждо нам само тело; значит, нам следует презирать их — как сам предмет вожделения, так и то, что делает нас доступными этому вожделению. Я утверждаю, что человек должен созерцать божественное, дабы это заставило его презирать свою смертную часть и пренебрегать ею, ибо она была присоединена к нему для того, чтобы он мог управлять низшим. Чтобы человек был полон в каждой своей части, заметь, что в обеих этих частях он обладает четырьмя органами, образующими две пары: в телесной части он имеет две руки и две ноги, которые вместе с иными частями тела позволяют ему служить низшему, земному; в другой же своей части он также имеет четыре органа: чувство, ум, память и предвидение; при их посредстве он познает и созерцает божественное. Поэтому человек и обладает способностью к суждению и может путем изучения постигать различия в качестве, действии и количестве. Тем не менее, будучи отягощен телесным несовершенством, он не может надлежащим образом постигнуть подлинную причину сущности сущего. Когда человек, созданный таким, каков он есть, поставленный всевышним богом на управление космосом и отправление божественных культов, выполнял свои обязанности так, как это подобает, был благочестив и послушен благой божественной воле, то как ты думаешь, какой должна быть ему награда? Действительно, если космос на самом деле есть творение бога, то тот, кто своими стараниями оберегает его и делает его еще краше, приобщается к божественному волению, поскольку использует свое тело и свой ежедневный труд для ухода за творением, вышедшим из рук бога; как ты полагаешь, какой иной может быть ему награда, если не той, которой уже были благословлены наши предки?^* О, если бы божественная благодать и нас удостоила сей награды! Все наши чаяния и мольбы направлены на то, чтобы ее получить; о, если бы мы, закончив свои труды по управлению материальным и освободившись от мирских уз, смогли возвратиться чистыми и святыми к высшей, божественной части нашей природы!

12 Асклепий. Ты говоришь справедливо и истинно, Трисмегист.
Гермес. Да, именно такова награда тем, кто почитает бога и ревностно управляет космосом. Однако тем, кто прожил жизнь подругому, отказавшись от благочестия, в возвращении на небеса отказано; их ожидает наказание, которого избегнут души святые: последующее воплощение в другие тела.
Асклепий. Согласно твоему учению, Трисмегист, человек в своей жизни должен сохранять надежду на будущее бессмертие души, которое будет результатом ее предшествующей жизни в космосе!
Гермес. Разумеется! Однако некоторым трудно уверовать в такое будущее: для кого-то оно есть всего лишь миф, для кого-то — предмет насмешек. В самом деле, обычный человек стремится получать удовольствие от того достояния, которым владеет его смертная часть. Вот то зло, которое, как говорят, искушает человека, заключает его в оковы тела, препятствует ему познать свою божественную часть и тем самым лишает его душу бессмертия. Для того чтобы вести речь так, как это подобает пророку, я говорю тебе, что в последующие времена никто не будет наделен искренней любовью к мудрости, состоящей в стремлении достигнуть знания о божественном — и в плане его созерцания, и в смысле благочестия. Ибо большинство уже путает философию и хитроумные рассуждения.
Асклепий. Что же это за хитроумные рассуждения?

13 Гермес. Асклепий, эти люди смешивают ее в своих искусных рассмотрениях с различными не соответствующими ей науками: с арифметикой, с гармонией и с геометрией^*. Однако чистая философия, собственный предмет которой есть только божественная религиозность, должна обращать внимание на все остальные науки только для того, чтобы она могла знать о том, как рассчитать кругообращение звезд на их орбитах, их предопределенную точку возвращения и скорости движения, которые можно выразить при посредстве чисел. Пусть она также может определять размеры земли, ее качества и количества, глубину моря, силу огня; пусть она знает энергию и сущность всего этого; пусть она восхваляет и поклоняется искусству демиурга и божественному уму. Что же касается истинной гармонии, то знать ее — значит понимать смысл и божественную упорядоченность вещей. Ибо порядок, определяющий для каждой вещи ее место в единстве космоса, есть подлинное искусство и истинная сладчайшая мелодия, подобная песне самого бога.

14 [Асклепий. А что же тогда за люди будут после нас?] [Гермес.] Люди, которые придут после нас, будут обмануты изощренностью софистов и забудут истинную, чистую и святую философию. Поклоняться богу в простоте ума и души, почитать его творения, благодарить его воление, лишь которое есть полнота блага, — вот единственная философия, не опороченная грубым любопытством ума. Однако пусть сказанного по данному поводу будет довольно.
Поговорим теперь о духе и о подобных ему вещах. В начале были бог и материя^*, та, которую греки полагают космосом; и дух соответствовал космосу или, скорее, пребывал в космосе, а не сочетался с богом и не находился в боге, и не был он началом, благодаря которому появился космос. В самом деле, если вещи не существовали до своего появления, то лишь потому, что они уже были в том, что должно было их создать^*. Ибо порождение не присуще не только тому, что еще не рождено, но и тому, что лишено оплодотворяющей силы и не способно к рождению. Все, что, напротив, способно к рождению, уже содержит в скрытом виде все то, что родится из него; при этом тому, кто рожден из самого себя, легче всего произвести на свет начало, которое создаст все. А вечный и неизменный бог не может и не мог быть рожден: он есть, он был, он будет всегда; сама сущность бога заключается в бытии собственным началом.
Что же касается материи, то есть космической природы, и духа, то, хотя и кажется, что они не рождены чем-либо, все равно они обладают способностью рождаться и рождать и потому владеют плодотворной силой. В самом деле, начало рождения присуще природе, поскольку она несет в самой себе способности как к зачатию, так и к рождению. Таким образом, она способна рождать без постороннего вмешательства.

15 От материи мы должны отличать то, что обладает способностью к зачатию при его смешении с иной природой; таково место. Космическое место, вмещающее все, что оно содержит, вероятно, не было рождено^*, и оно несет в себе всю Природу в возможности. При этом местом я называю то, что содержит в себе все вещи, потому что они не могут существовать без объемлющего их. Все, что существует, нуждается в месте; в отношении не расположенного нигде невозможно определить ни качества, ни количества, ни положения, ни энергии.
Итак, космическая материя, хотя она и не рождена, имеет в себе начало всякого рождения, поскольку предоставляет всему свое лоно для зачатия. Следовательно, возможность к порождению является всеобщим свойством материи: она способна порождать, хотя сама не рождена. Поскольку материя обладает плодовитостью как чистым свойством, она может породить <как благо, так> и зло.

16 Я полагаю неверно поставленным, Асклепий и Аммон, тот вопрос, который задают обычные люди: «Мог ли бог устранить зло из природы вещей?» Они вообще не заслуживают ответа; но ради вас я продолжу то, что начал, и дам соответствующее разъяснение. Итак, говорят, что бог должен был оберечь космос от зла; но ведь зло существует в космосе как его неотъемлемая часть. Всевышний бог позаботился о решении данной проблемы самым разумным образом, когда он наделил человеческие души ощущениями, разумом и наукой. Благодаря перечисленному, что возвышает нас над другими живыми существами, мы одни можем избежать ловушек, расставляемых злом и пороками. Человек, хранимый божественной мудростью и предусмотрительностью, способен избежать их, как только он их увидит и прежде, чем они смогут увлечь его. Ибо основа науки есть высшая благость, проявляющая себя в виде добродетелей.
Что же касается духа, то он управляет и приводит в движение все вещи, которые существуют в космосе; он служит как орудие или приспособление, применяемое волей всевышнего бога. И пусть такого объяснения будет достаточно.
Умопостигаемый бог, которого мы называем всевышний, управляет иным, чувственно воспринимаемым богом, который содержит в себе все места, всю сущность и всю материю того, что рождается и создается, а также все его возможные качества и количества.

17 И дух приводит в движение и направляет всех существ, находящихся в космосе, причем каждое сообразно его природе, которую назначил ему бог. Материя же, или космос, есть вместилище всех вещей, которые пребывают в движении, то пространство, где они движутся и где они образуют плотную массу. Всем этим правит бог, дарующий каждой из вещей то, что ей необходимо, наполняя ее духом согласно ее сущности.
Космос есть полая сфера, которая по причине этого своего качества не может быть видима как целое: если, выбрав какую-либо точку на его поверхности, мы пожелали бы увидеть что-нибудь в его середине, мы не смогли бы этого сделать, хотя многие и полагают, что космос обладает качеством видимости. Данная сфера видима только при посредстве отражений идеальных фигур, словно бы нарисованных на ее поверхности; космос видим при посредстве образов, но не сам по себе: в действительности он невидим. Образы мы также называем идеями, потому что они есть видимые формы. Вот почему дно, низшая часть сферы, если, конечно, оно существует в сфере, по-гречески именуется «Гадес» — ведь увидеть ее невозможно^*, а по-латыни «Инфер» — ибо находится оно внизу. Таковы важнейшие начала, первые источники и основы всех вещей. Все — в них, благодаря им или от них.

18 Асклепий. Но какова природа всех вещей, о которых ты говоришь, Трисмегист?
Гермес. Она есть космическое, если можно так выразиться, вещество всех чувственно воспринимаемых форм, существующих в мире, каковы бы ни были эти формы. При этом космос питает тела, а дух — души. Ум же есть дар небесный, который составляет счастливое преимущество человечества; но лишь немногим дарован такой ум, который способен проникнуться благодарностью за такое благодеяние. Ум освещает душу, подобно тому как Солнце освещает космос, вернее, даже более того. В самом деле, солнечный свет порой перестает освещать ту или иную вещь, причиной чему оказывается взаимное расположение Луны и Земли, а также когда приходит ночь; но когда ум однажды входит в человеческую душу, он тесно переплетается с ее материей и уже не может более быть помрачен какими-либо заблуждениями. Вот почему справедливо говорят, что души богов и есть умы; я добавлю к этому: души не всех богов, но лишь великих, высших.

19 Асклепий. А каковы, Трисмегист, основы и начала вещей?
Гермес. Велики те таинства, что я открываю вам; божественны те тайны, которые я оглашаю; потому, прежде чем начать говорить, я обращусь с молитвой к небесам, дабы они позволили мне это. Существуют множество родов богов, и одни умопостигаемые, а другие чувственно воспринимаемые. При этом когда мы говорим об умопостигаемых богах, это вовсе не означает, что воспринимать чувствами мы их не можем; напротив, мы^* ощущаем их лучше, нежели тех, которых мы называем видимыми, о чем ты узнаешь из нашего рассуждения. Ты сможешь понять это, если сосредоточишь все свое внимание, ибо данное учение настолько тонко, настолько божественно, что превышает возможности простого человеческого ума. Оно требует повышенного внимания, без которого произнесенные слова не затрагивают ум, вернее же, возвращаются к своим истокам и смешиваются с ними. Итак, есть боги, которые возглавляют все другие их роды; за ними следуют те, которые повелевают сущностью^*; это боги чувственно воспринимаемые: согласно своему двойственному происхождению, они делают все вещи зримыми посредством своей чувственно воспринимаемой природы, порождают одни вещи из других, и каждый из них зрим в своих творениях. Так, сущностью неба, что бы ни понималось под этим словом, повелевает Зевс, ибо именно посредством неба Зевс дарует жизнь всему. Сущностью света правит Солнце, ибо именно благодаря солнечному кругу мы получаем благодать света.
Тридцать шесть богов, имя которым Гороскопы^*, располагаются в круге неподвижных звезд; правителем сущности их является так называемый Пантоморф^*, потому что он придает различные формы существам. Для семи небесных сфер правители сущности — Случайность и Рок, которые преобразуют все согласно закону природы и установленному порядку, который поддерживает разнообразие в непрерывном движении. Далее, все вещи создаются при посредстве воздуха, приводящего в движение все вещи; правитель его сущности — второй <...>. <...> смертный от смертного и тому подобное. Все боги связаны между собой своим естественным сходством и образуют подобие цепи, которая тянется снизу вверх. Смертное притягивает бессмертное, чувственно воспринимаемое — умопостигаемое. Высший владыка же всего описанного есть всеобщий демиург, и все разнообразие вещей выглядит для него как единство. В самом деле, вещи зависят от единого и берут в нем свое начало, хотя, если их рассматривать отдельно друг от друга, и кажется, будто их много; тем не менее в своем единстве они представляют собой одно или, вернее, два: материю, из которой создано все, и божественное воление.

20 Асклепий. И это снова та же суть всего учения, Трисмегист?
Гермес. Разумеется, Асклепий. В самом деле, бог есть отец и господин всего; мы могли бы дать ему также какое-либо еще более святое имя и еще более благочестивое; для нашего разума такое имя будет священным, и тем не менее, если иметь в виду его собственную божественность, мы не могли бы определить его никаким из этих имен. В самом деле, имя есть звук, состоящий в сотрясении воздуха, который выражает волю или мысль человека, которую ум его получил через ощущения. Далее, имя есть определенное количество слогов, которое образует некую связь между голосом и ухом. Всякое имя бога есть ощущение, дыхание, воздух — все, что заключено в этих трех вещах вместе, и все, что имеет к ним отношение. Нет никакой надежды, чтобы имя, каким бы сложным оно ни было, могло бы обозначить величие всеобщего отца и господа всех вещей. У него нет имени или, скорее, всякое имя принадлежит ему, ибо он всеедин; следует либо назвать все вещи его именем, либо назвать его именами всех вещей. Таким образом, он, единственный и всеобщий, будучи обоеполым, обладает способностью к неограниченному порождению, поскольку всегда оплодотворен своим собственным волением и порождает все то, что желает породить. В самом деле, его воление есть всеобщее благо, которое также оказывается благостью всех вещей, рожденных от природы его собственной божественности с той целью, чтобы все вещи были таковы, каковы они есть, и чтобы природа могла порождать из себя в изобилии все то, что должно родиться в будущем. Итак, Асклепий, вот в чем заключается учение о причинах и способе сотворения всего сущего.

21 Асклепий. Так что же, Трисмегист, о боге ты говоришь как об обоеполом?
Гермес. Я говорю так не только о боге, но обо всех вещах, причем как об одушевленных, так и о неодушевленных. В самом деле, невозможно, чтобы существовало что-либо не способное к порождению, ибо если бы такая способность не была свойственна всем существующим вещам, эти самые вещи не могли бы существовать всегда такими, каковы они. Я утверждаю, что способности чувствовать и порождать заключены в самой природе вещей; такие способности присущи даже космосу и уму, которые порождают и сохраняют то, что порождено. Действительно, оба пола среди живых существ полны порождающей способности, и тем более таков их союз или, вернее, их непостижимое соединение, каковое можно назвать Эросом, или Афродитой, или же обоими этими именами, вместе взятыми. Таково величайшее таинство, которое человек способен постигнуть.
Так вот, наиистиннейшая среди всех истин и наияснейшее среди всех умозрительных представлений — это то, что всеобщим богом, господином всеобщей природы, для всех живых существ установлено таинство вечного рождения; тем самым он явил свою высшую милость, радость, веселье, наслаждение и божественную любовь. Нужно было бы доказывать власть над нами этого закона, если бы каждый не знал о нем на основании своего собственного опыта. Примем во внимание лишь тот миг наивысшего накала, когда после длительного трения две природы смешиваются и одна жадно восприемлет и прячет в себя семя другой. В этот миг в итоге этого взаимного совокупления женское обретает природу мужского, а мужское становится равнодушным, принимая женское безразличие. Таинство это, столь сладостное и необходимое, совершается скрыто из опасения того, чтобы тем, кто участвует в совокуплении двух природ, не пришлось бы краснеть под насмешками безбожных, что неизбежно произошло бы, если бы соитие полов предстало пред их взорами.

22 Благочестивых в космосе немного; более того, их столь немного, что их легко можно было бы пересчитать <по пальцам>. Большинству людей, в силу недостатка знания и умения познавать сущее, свойственно зло. Тем не менее в согласии с божественным замыслом, по которому сотворен мир, существует средство против зла, позволяющее презирать все пороки, существующие в мире; однако, когда нечестивость и невежество усиливаются, зло развивается, и душа, получающая от него неизлечимые раны, пораженная им и испорченная, словно распухает — как от яда, и избежать этого могут лишь те, кому ведомо высшее знание. Продолжим же наши рассуждения о том, почему лишь человеку бог позволил принять участие в уме и знании о нем, хотя воспользоваться ими и дано только немногим. И потому будь внимателен.
Поскольку бог, отец и господин, создал человека после богов из двух частей — подверженной разрушению космической и божественной, — тело унаследовало все космические пороки; иные же пороки привносит в нас, например, потребность в пище, общая со всеми живыми существами, которая внушает нам желания, а также вожделения; все иные пороки также нашли свое место в человеческой душе. Что же касается богов, то они, созданные из чистой части природы, не нуждаются в помощи ума и науки — мудрость и науку заменяют у них бессмертие и вечная молодость. И тем не менее для поддержания единства всего бог определил для них вместо науки и ума, дабы они не были совершенно чужды богам, вечный закон порядка, представленный в виде необходимости. Среди всех живых существ один лишь человек пользуется умом и наукой, с тем чтобы избежать телесного зла или победить его; помимо этого бог позволил человеку надеяться на бессмертие и стремиться к нему. Именно для того, чтобы человек мог сделаться благим и стать бессмертным, бог и сотворил его из двух природ — смертной и божественной. Божественное соизволение поставило его выше самих богов, которым дана лишь бессмертная сущность, равно как и выше всех смертных живых существ. Вот почему человек, родственный богам, тем не менее почитает их с присущим ему благочестием, а боги с нежной любовью следят за всеми человеческими делами и помогают людям.

23 Однако сказанное относится лишь к немногим, благочестивым. Что же касается злых, то о них нечего говорить, дабы не осквернить святость данной речи.
И поскольку наш разговор коснулся родства и связи людей с богами, узнай, Асклепий, могущество и силу человека! Господин и отец, всевышний бог — создатель небесных богов, и равным образом человек есть творец тех богов, к которым позволено приблизиться в храмах. Человек не только получает свет, но и дарует его, он не только стремится к богу, но и сам создает богов. Ты, похоже, удивлен, Асклепий, неужто даже тебе, как и обычным людям, недостает веры?
Асклепий. Я в смущении, Трисмегист; тем не менее я принимаю твои слова. Я полагаю, что человек, удостоенный столь великого счастья, в высшей мере благословен.
Гермес. И по праву: он заслуживает нашего восхищения как величайшее из всех Живых существ. Далее, род небесных богов создан из наиболее плодотворной и чистой части природы, и единственные их видимые знаки есть словно подобия голов^*. Боги же, которых создает человек, как и он, имеют две сущности: божественную, которая исконна и наиболее чиста, и человеческую, — и последняя есть материя, из которой сделаны такие боги. У них имеются не только головы, но и тела со всеми их органами, ибо человек, помня о своей природе и своем происхождении, остается верным им в воспроизведении божественного: подобно тому как отец и господин сотворил вечных богов по подобию своему, так и человек создает собственных богов по своему подобию.

24 Асклепий. О Трисмегист, ты, я надеюсь, имеешь в виду не статуи?
Гермес. Конечно статуи, Асклепий. Видишь, сколь велики сомнения даже у тебя. Одушевленные статуи, наделенные сознанием и духом, которые совершают великие и необыкновенные дела: существуют прорицающие статуи, которые предсказывают будущее, например в сновидениях и многими другими способами; имеются те, которые поражают нас болезнями или, напротив, исцеляют от недугов, причиняют боль или радость — в зависимости от того, чего мы заслуживаем.
Разве ты не знаешь, Асклепий, что Египет есть изображение неба или, вернее, что он есть отражение здесь, внизу, всего того, что происходит на небе или проявляется на нем? И если говорить еще более правильно, то наша страна есть святилище всего земного. Однако, поскольку мудрые должны наперед ведать все, необходимо, чтобы и вы знали следующее. Придет время, когда будет казаться, будто Египет напрасно служил божественному своим благочестивым умом и постоянным поклонением ему и что все священные культы окажутся напрасными и превратятся в ничто. Ибо божественное уже собирается покинуть землю и вернуться на небо, покинув Египет, свое старинное обиталище, который овдовеет, будучи лишен присутствия богов. Чужеземцы наводнят эту страну и эту землю и будут не только пренебрегать святынями, но, что еще более прискорбно, религия, благочестие и сам культ богов будут запрещены законом, и за его отправление будет ждать кара. Тогда священная земля наших храмов будет изрыта могилами и усеяна мертвецами. О Египет, Египет! О твоих благочестивых культах останутся только неясные предания, в которые потомки твои, как и все остальные люди, уже не будут верить; останутся лишь слова благочестия, высеченные на камне, где перечислены твои свершения. И населят Египет какие-нибудь скифы, или индусы, или какие-либо иные варвары. Божественное возвратится на небо, покинутые им люди умрут, и Египет, лишенный богов и людей, опустеет. Я обращаюсь к тебе, о великая в своей святости река. Я открою тебе твое будущее. Потоки крови, оскверняя твои священные волны, поднимутся из твоих берегов, и число мертвых превысит число живых, а если кто-то случайно и выживет, то такие люди будут египтянами лишь по языку, но нравы их будут чужеземными.

25 Отчего плачешь ты, Асклепий? Ты еще не слышал самого ужасного. Египет впадет в вероотступничество, наихудшее из зол. Он, когда-то святая земля, любимая богом за благочестивое служение земным богам, когда-то единственное прибежище святости и наставник в делах религии на земле, станет главным примером варварского насилия. И тогда человек отвернется от космоса и более не будет испытывать к нему ни восхищения, ни любви, и все то благое, которое могло бы быть в настоящем, как и в прошлом и в будущем, подвергнется опасности. И тяжело будет это бремя для людей; и будут они презирать этот космос и перестанут ценить его как нерушимое создание бога, как славное и совершенное устроение многочисленных форм и образов, где воля бога, щедрого на чудеса, создала неповторимое зрелище, соразмерное сплетение всего, достойное вечного почитания, хвалы и любви. И поставят тогда тьму над светом, а смерть предпочтут жизни, и никто не подымет свой взор к небу. Человека благочестивого будут принимать за сумасшедшего, а нечестивого — за мудреца; бешеного станут почитать за храброго, а наихудшего — за наилучшего. И над разговорами о душе и обо всем, что имеет к ней отношение, о ее бессмертии и стремлении к нему, как и обо всем том, о чем я с вами говорил, будут лишь смеяться и видеть в этом лишь забаву или суету. Тем же, кто останется верен религии ума, поверьте мне, будет определено одно лишь наказание — смерть. Будут установлены новые изваяния и новые законы, но ни святое, ни набожное, ни достойное неба и его божественных обитателей не прозвучит и не найдет веры в душе. О горе! Боги покинут людей, и останутся только злые демоны^*. Они смешаются со злосчастным человечеством и наложат на него свою длань, толкая его на всяческие безрассудства — на войны, на грабежи, на обман и на прочие противоречащие сущности души деяния. И тогда сама земля потеряет свою устойчивость, а море перестанут бороздить суда; нарушится упорядоченное движение звезд в небе.
И замолчит всякий божественный глас, и никто не сможет нарушить этого молчания; и окажутся плоды земли испорченными, и перестанет земля их производить; даже воздух будет пронизан мрачным оцепенением.

26 И такова будет старость земного мира — безбожие, распущенность и полное отсутствие порядка. И когда произойдет все описанное, Асклепий, сам господин и отец — высший бог, установивший единство космоса, — увидев нравы и деяния людей, остановит это зло своим волением и дарует торжество божественной благости: дабы положить конец неведению и всеобщей порочности, он либо смоет зло потопом, либо спалит мир в огне, либо разрушит его смертоносными болезнями, которые распространятся во всех обителях нечестия. Он вернет землю к ее изначальному состоянию, так что космос вновь окажется достойным поклонения и восхищения; и бог, демиург и восстановитель космоса, вновь будет бесконечно прославляться человечеством за это благодеяние. И возрождение космоса есть восстановление всего благого, святое религиозное обновление природы, которое будет совершено в установленное время, определенное божественной волей. Ведь божественная воля была, есть и будет всегда; она не имеет начала и конца, она постоянна и вечна. Ибо природа бога есть следование совету воли.
Асклепий. А не получается ли, что этот самый совет божественной воли есть высшая благость, Трисмегист?
Гермес. Воля, Асклепий, рождается как результат совета, и даже само волеизъявление есть следствие воли. В самом деле, бог, который образует полноту всего и владеет всем, чего он пожелает, никогда не изъявляет свою волю случайно. Напротив, все то, чего он желает, есть благо, и результатом его действия также является благо. Таков бог, как и его благой образ — космос.

27 Асклепий. Следовательно, космос благ, Трисмегист?
Гермес. Да, благ, Асклепий, как я сейчас тебе это покажу. Бог распорядился и распределил все блага среди всех существ и всех видов в космосе; таковы ощущения, душа и жизнь; равным образом и космос разделяет и распределяет среди смертных все зримые блага: смену времен года, плоды, их рождение, рост и созревание и тому подобное. Итак, бог располагается выше самой высочайшей вершины небес, он присутствует повсюду и видит все со всех сторон. И вне неба есть место, где отсутствуют звезды, чуждое всякой телесной вещи. И между небом и землей правит тот, кто распределяет жизнь; мы называем его Зевсом. Земля и море управляются Зевсом Аидом; он питает всех смертных, как и плодоносящие растения. Благодаря энергиям этих богов плодоносит земля и все то, что на ней произрастает. Есть и другие боги, чьи силы и энергии распространяются на все сущие вещи. Что же касается тех, которые правят землей, то они воцарятся в одном городе в Нижнем Египте, который будет возведен на его западе и в который по морю и по суше будет стремиться все смертное племя^*.
Асклепий. Но где же находятся земные боги сейчас, Трисмегист?
Гермес. Сейчас они собрались большой общиной на горе в Ливии^*. Но достаточно об этом.
Теперь нам следует обсудить вопрос о бессмертии и смерти. В самом деле, ожидание смерти и страх перед ней терзают простых людей, которые не ведают подлинной сущности сущего. Итак, смерть наступает с разложением тела, которое поизносилось в тяжком труде, или же с достижением того времени, на которое оно было рассчитано. И по завершении этого срока те силы, которые удерживают телесные органы в качестве единого орудия для удовлетворения жизненных потребностей, исчерпываются и тело умирает. Это случается также тогда, когда тело уже не в силах более выносить тяготы жизни. Таким образом, смерть есть разложение тела и исчезновение телесных ощущений. Что касается описанной смерти, то беспокоиться здесь неуместно. Но есть и иная смерть, которая приходит с необходимостью, и избежать ее не может никто, хотя бы человек по своему невежеству и не верил в нее.
Асклепий. Что же это такое, то, чего люди не знают или во что не верят?

28 Гермес. Я скажу тебе, Асклепий, слушай. Когда душа отделится от тела, она попадет во власть высшего демона, чтобы он провел над ней заслуженный суд. Если он сочтет ее благочестивой и праведной, то он позволит ей обосноваться в подобающем обиталище. Однако если он решит, что она запятнана грехами и обезображена пороками, то он низринет ее в бездну и предаст беснующимся ураганам и смерчам, в которых непрерывно противоборствуют воздух, огонь и вода. Постоянно мечущиеся между небом и землей потоки этих стихий будут вечно терзать ее. И тогда само бессмертие души обернется против нее и кара ее окажется бесконечной. Вот то, чего мы должны бояться, чему ужасаться и чего избегать, дабы не оказаться в этой западне. Ибо тот, кто не верит в это сейчас, будет вынужден поверить, когда получит такое наказание по грехам своим, причем в действительности, а не в виде пустых угроз.
Асклепий. Так что же, Трисмегист, стало быть, человеческие грехи караются не только по земным законам?
Гермес. Да ведь все земное, Асклепии, смертно. И те, кто наделен жизнью по земным законам, по этим же законам ее и лишаются. И после смерти они удостаиваются кары тем большей, чем больше грехов, совершенных ими, осталось скрытыми. В самом деле, божественное всеведение с неизбежностью будет добиваться того наказания, которое будет соответствовать содеянным грехам; и тяжесть их выяснится именно по тяжести полученного наказания.

29 Асклепий. И кто заслуживает самого тяжкого наказания, Трисмегист?
Гермес. Те, кто, будучи осуждены по земным законами, были бы казнены; в последнем случае они могли бы служить для людей примером того, что они не оставили расплату на долю своих душ, а сами понесли заслуженное наказание.
Человек праведный, напротив, в своем благочестивом служении богу находит защиту против рока и демонов, ибо бог хранит таких людей от любого зла. Ведь отец и господин всего сущего, всеединый бог, с удовольствием проявляет себя во всем. Он, разумеется, не обнаруживает себя в каком бы то ни было месте, а также не выказывает своих качеств или своего величия. Он освещает человека знанием, доступным только для ума. И тогда тот изгоняет из своей души тьму греховности и обретает свет истины и соединяет свой ум с божественным. Любовь человека к божественному уму освобождает его от смертной части его природы и дарует ему надежду на грядущее бессмертие. Именно в этом и заключается разница между добрыми и злыми. Тот, кого осветили благочестие, святость, мудрость и богопочитание, видит оком своего ума истинный смысл вещей и, укрепленный в своей вере, возвышается над другими людьми настолько, насколько Солнце превосходит все остальные звезды. Ибо само Солнце освещает их, но не столько силой своего света, сколько своей божественностью и святостью. Да, Асклепий, считай его за второго бога, который правит всем зримым и дарует свой свет всем его обитателям — одушевленным и неодушевленным^*. ** И если космос есть живое существо, которое жило, живет и будет жить вечно, то ничто в нем не может умереть. Каждая из его частей всегда жива, ибо в вечном живом существе нет места для смерти. Следовательно, космос полон жизни и вечности и потому живет всегда. Поскольку он вечен, то и Солнце всегда будет править всеми живыми существами, и столь же вечно оно будет наделять их жизненной силой. Бог же вечно правит всеми живыми существами, населяющими мир, и вечно же дарует им саму жизнь. Раз и навсегда он наделил жизнью все те живые существа, которые подчиняются его вечному закону. Об этом законе я сейчас и буду говорить.

30 Итак, движение космоса осуществляется в вечности и в соответствующей вечности есть место для космоса. Поэтому он никогда не перестанет существовать и никогда не будет разрушен, ибо сама вечность его жизни окружает и защищает его. Космос также дарует жизнь всему тому, что в нем есть, и потому предоставляет в себе место всему тому, что управляется Солнцем. Что же касается движения космоса, то оно обусловлено двумя энергиями: с одной стороны, его самого животворит вечность, а с другой — он сам животворит все то, что содержит в себе, при этом делая это разнообразным по числу и времени, которое установлено для всех вещей действием Солнца и звезд в согласии с божественным законом. Земное же время различается в зависимости от окружающего воздуха; таково чередование жаркого и холодного времени. Небесное время определяется кругооборотом звезд, которые в определенные моменты возвращаются в одни и те же точки. Космос есть обитель времени, и движение последнего поддерживает жизнь космоса. Само же время возобновляется по установленному закону, и последовательность смены времен производит обновление всего того, что располагается в космосе, например при смене времен года. И поскольку все подчинено описанному закону, среди рожденного нет ничего постоянного, ничего застывшего, ничего неподвижного — ни на небе, ни на земле. В самом деле, названные качества присущи одному лишь богу, поскольку он пребывает в самом себе, происходит из самого себя и объемлет самого себя^*; он полон и совершенен. Он сам есть свое неподвижное постоянство, и ничто внешнее не может сдвинуть его с места, ибо все пребывает в нем, сам же он есть всеединое. И не следует предполагать, что его движение осуществляется в вечности, напротив, скорее сама вечность неподвижна, ибо всякое движение во времени возвращается в нее, а любое движение самого времени берет свое начало из нее.

31 Итак, бог неподвижен и вместе с ним неподвижна вечность, которая заключает в себе прежде всякого рождения сам нерожденный космос, который мы справедливо называем чувственно воспринимаемым богом. Чувственно воспринимаемый космос, сотворенный по образу божьему, наследует его вечность. В самом деле, времени, несмотря на его непрерывное движение, от природы присущи сила и постоянство, заставляющие его возвращаться к своему началу. Равным образом течение времени всегда возвращается в вечность, несмотря на то что последняя постоянна, неподвижна и пребывает в покое, а условием времени является движение. И потому создается впечатление, что вечность, сама по себе неподвижная, посредством времени, которое есть в ней и содержит все движение, также движется. Следовательно, постоянство вечности есть вечность движения, сама же подвижность времени становится постоянством, ибо оно соблюдает свой бег. Поэтому можно всегда считать, что бог постоянно движется в самом себе благодаря самой своей неподвижности. В самом деле, постоянно в его величии есть движение без движения, ибо порядок, поддерживаемый им, оказывается неизменным. И то, что находится в таком положении, не может быть воспринято нашими ощущениями, беспредельно, непостижимо, неоценимо, к нему невозможно прикоснуться, его невозможно взвесить и вообще исследовать каким бы то ни было образом. В самом деле, невозможно сказать, где оно, откуда оно, куда оно, каково оно и какой оно природы. Оно есть во всем высшем постоянстве, и его постоянство есть в нем; и относится это как к богу, так и к вечности, а также к ним обоим, вместе взятым. Вечность превосходит границы времени, и при этом само время также не может иметь границ, которые определены ему другим временем — числом, чередующимися временами года или возвращениями звезд в ходе их вращения на исходные места; потому время имеет характер вечности. И то и другое кажется безграничным и вечным, и неподвижность, установленная как точка отсчета для всякого движения, благодаря своему постоянству должна быть на первом месте.

32 Бог и вечность — начала всего; космос, который пребывает в движении, не может быть первым. Движение в нем идет впереди покоя, хотя как то, чему свойственна вечная жизнь, он и обладает постоянством.
Всеобщий божественный ум во всем обладает природой подобной вечности. Сам в себе он неподвижен, но, несмотря на свое постоянство, он самодвижен; он священен, не подвержен порче, вечен, более того — ему соответствуют все определения, выраженные через превосходную степень. Он также соответствует вечной жизни высшего бога, которая состоит в совершенной истине; он есть плерома всего умопостигаемого, существующая, если можно так выразиться, в боге. Космический ум есть плерома всех эйдосов чувственно воспринимаемых предметов, а также всех видов знания о чувственно воспринимаемом. Человеческий ум есть <...>; он связан с человеческой памятью, при посредстве которой человек владеет всем своим прошлым опытом. Божественный ум пребывает в вечном нисхождении, и последним, кто воспринимает его, является человек. В самом деле, высший бог не пожелал одарить им всех живых существ из опасения, чтобы потом не устыдиться своего смешения с низшими животными. Знание, которое соответствует характеру и способностям человеческого ума, полностью основывается на памяти о прошлом; именно благодаря своей памяти человек смог стать повелителем всего земного. Знание, которое связано с природой и характером космического ума, — то, которое производится как результат созерцания чувственно воспринимаемого, располагающегося в космосе. Вечность в нем занимает второе место, и ее природа познается через чувственно воспринимаемый космос. Далее, знание, соответствующее природе ума высшего бога, причем только такое знание, есть чистая истина, даже тень которой невозможно постигнуть, наблюдая за космосом, ибо он полон лжи, временной изменчивости, видимости и заблуждений. Итак, Асклепий, ты видишь, с каких высот простирается само основание человеческого знания. И я благодарю тебя, всевышний боже, за то, что ты позволяешь мне видеть, освещая для меня все лучами своей божественности. Вы же, Тат, Асклепий и Аммон, соблюдайте молчание относительно этих божественных таинств, сохраняя их глубоко в ваших сердцах.
Разум человеческий отличается от ума тем, что наш разум зависит от напряжения мышления, относящегося к тому виду знания, которое соответствует характеру космического ума; и потому ему удается постигать природу мира, а при ее посредстве достигать знания о вечности и о богах, которые располагаются выше космоса. Тем не менее мы, люди, видим небесное словно в тумане, поскольку его ясному узрению препятствуют сами человеческие ощущения. В том же, что касается созерцания сверхнебесного, наши возможности еще более ограничены; и велик тот человек, которому всетаки удается созерцать его!

33 Что касается пустоты, которая кажется обычным людям предметом, имеющим огромное значение, то я придерживаюсь того убеждения, что ее нет, не было и не будет — никогда и ни в каком отношении^*. В самом деле, все части космоса полны, подобно тому как и сам космос в целом полон телами, обладающими определенными качествами и формой, имеющими свой собственный облик и свою величину: одни из них больше, другие меньше; одни тяжелее, другие легче. И чем они больше и тяжелее, тем легче их видеть, те же, которые малы и легки, ощущениями воспринимаются с трудом, и их можно даже совсем упустить из виду, поскольку они производят ощущение, лишь когда мы соприкасаемся с ними. Поэтому большинство рассматривает их не как тела, а как пустоту, которой существовать попросту невозможно. И даже если говорят, что есть что-либо подобное вне космоса, то и в это я не поверю: сверхкосмическое заполнено умопостигаемыми предметами, подобными божественности. Именно благодаря этому тот космос, который мы называем чувственно воспринимаемым, наполнен телами и живыми существами сообразно его природе и качеству. Мы не видим его во всех его проявлениях: одни предметы слишком велики, другие — слишком малы или только кажутся нам таковыми, поскольку мы далеки от них или же наше зрение не позволяет нам видеть их отчетливо; изза того, что нам трудно их различать, большинство убеждено, что их не существует. Я имею в виду, например, демонов, живущих, как я полагаю, рядом с нами, а также героев, обитающих между землей и наиболее чистой частью воздуха над нами — там, где всегда безоблачно и спокойствие не возмущает даже какая-нибудь случайно промелькнувшая звезда. Таким образом, Асклепий, нельзя сказать, что та или иная вещь пуста, по крайней мере пока не скажешь, что именно отсутствует в этой самой вещи: например, что в ней нет огня, воды или иного вещества. И даже если окажется, что в чем-либо, большом или малом, нет предметов этого рода, в нем не может не присутствовать дух или воздух.

34 То же самое касается и места; без соотнесения с чем-либо само это слово не имеет смысла. В самом деле, место мы воспринимаем только благодаря тому, что располагается в этом самом месте. И если мы убираем определяющее слово, тем самым мы лишаем смысла и определяемое; так, полное выражение звучит: место огня, место воды и так далее. Ибо невозможно, чтобы что-либо было пустым, как невозможно также определить место как таковое. Действительно, если попытаться высказать предположение о месте без того, что оно содержит, оно окажется пустым, а пустоты в космосе, по нашему мнению, не существует. И если нет ничего пустого, то невозможно показать, чем будет место само по себе, если, конечно, не определить его через длину, ширину и высоту, точно так же как описываются размеры человеческих тел.
Следовательно, Асклепий и вы, присутствующие, дело обстоит именно так; знайте же, что умопостигаемый космос, тот, который можно воспринять только взором ума, бестелесен и ничто телесное не может смешаться с его природой, ничто, что могло бы быть определено качеством, количеством или числом, ибо нет в нем ничего такого рода.
Что же касается космоса, называемого чувственно воспринимаемым, то он есть вместилище всего ощущаемого — видимого, телесного и качественного. Ничто среди перечисленного не может существовать помимо бога. В самом деле, бог есть все и все происходит от него и зависит от его воли; он заключает в себе все благое, надлежащее, мудрое, неподдельное, то, что может быть ощущаемо только им одним, как и умопостигаемо только для него одного. Вне его ничего не было, нет и не будет; ибо все — от него, все — в нем, все — через него: все разнообразие качеств, наибольшие количества, величины, превосходящие возможность любого измерения, и разновидности всех форм. И если ты постигаешь эти вещи, Асклепий, как целое, то через истинную суть бога ты поймешь, что чувственно воспринимаемый мир, как и все то, что он содержит, объемлется, словно покровами, тем высшим космосом, о котором было сказано.

35 Существа всех видов, Асклепий, будь то смертные, будь то бессмертные, будь то разумные, будь то одушевленные или неодушевленные, к какому бы роду они ни принадлежали, воспроизводят облик, принадлежащий своему виду. И хотя каждое из них отражает общую форму своего рода, тем не менее в рамках этой формы все они имеют между собой различия. Так, род людской однороден и человека можно отличить по самому его облику, и все равно люди, имеющие это единство внешнего вида, непохожи. В самом деле, характер человека, который происходит от бога, бестелесен; то же касается и всего относящегося к уму. Поскольку внешний вид человека определяют тело и бестелесное, невозможно, чтобы родился кто-то, по своему облику полностью воспроизводящий кого-то другого, существующего в другое время и в другом месте, поскольку формы изменяются каждый миг при смене положения небесного круга, внутри которого пребывает великий бог, которого мы называем Пантоморф. Таким образом, вид сохраняется, производя столько отдельных своих представителей, сколько мгновений занимает кругообращение космоса. Действительно, космос в ходе кругообращения изменяется, вид же в кругообращении не пребывает и потому такому изменению не подвержен. Следовательно, формы каждого вида неизменны, но в применении к отдельным его особям имеются отличия.

36 Асклепий. И что же, Трисмегист, космос также меняет свой облик?
Гермес. Ты должен был бы сам это увидеть, ибо подробнейшее объяснение уже было тебе дано. В самом деле, что есть космос и из чего он состоит, если не из всего рожденного? И когда ты говоришь о нем, ты будешь вести речь о небе, о земле и обо всех стихиях. Разве все названное не меняет свой облик столь же часто, сколь и все другое существующее? Небо бывает дождливым или сухим, теплым или холодным, ясным или затянутым облаками; все эти состояния последовательно сменяют друг друга при кажущейся сохраняющейся форме неба. Земля также непрерывно меняет свой облик: и когда она порождает своих питомцев, и когда она вскармливает их, и когда приносит плоды, столь разные по своему качеству и количеству; помимо этого на ней произрастают деревья многих видов, различающиеся своими цветами, а также формой, запахом и вкусом своих плодов. И огню также свойственны свои многочисленные преобразования, соответствующие божественным видам. Далее, Солнце и Луна в своих аспектах проходят множество форм; они подобны нашим зеркалам и в себе самих словно отражают идеальную или всеобщую форму.

37 Впрочем, сказанного довольно.
Давайте теперь вернемся к человеку и к его божественному дару — разуму, благодаря которому человека называют разумным животным. Все то, что я сказал о нем, вызывает восхищение, и наибольшего удивления достойно то, что человек смог раскрыть свою божественную природу и привести ее в действие. Наши дальние предки пребывали в сомнениях относительно истины, касающейся богов, и не обращали внимания на благочестие и богопочитание. Однако затем они открыли искусство творить богов из некоторой материальной сущности, подходящей для этой цели и почерпнутой ими из природы космоса. И поскольку они не могли вложить в них созданные ими души, они призывали души демонов и вкладывали их в священные изваяния посредством божественных таинств; и эти изваяния получали способность творить добро или зло.
В качестве примера, Асклепий, мы можем привести твоего дальнего предка, первооткрывателя искусства врачевания. В его честь воздвигнут храм на горе в Ливии, на берегу реки крокодилов, где покоится материальный человек, то есть тело; все же остальное, лучшая его часть или, вернее, он сам в целом, ибо сознательная жизнь и есть весь человек, счастливо вернулось на небеса. И теперь он приходит на помощь к людям, когда те больны, но лишь в своей божественности, словно воплотившись во все те лечебные средства, которыми он пользовал при жизни. Храм Гермеса, моего предка, чье имя я ношу, находится в городе, которому также было дано его имя^*; он охраняет и поддерживает всех тех смертных, которые отовсюду приходят к нему за его помощью и напутствием. Что же до Исиды, супруги Осириса, то мы знаем, сколь благодетельна она для людей, когда она к ним благосклонна, и сколь опасна, когда разгневана. В самом деле, земные [и космические] боги легко впадают в гнев, потому что они созданы людьми из двух природ. И именно потому в Египте существует культ священных животных^*, которых <земные боги> объявили таковыми еще при своей жизни; в их лице каждый город чтит душу того, кто дал им законы и чье имя он носит. Поэтому, Асклепий, то животное, которое почитается одними, часто не удостаивается никакого культа у других; потому-то города Египта порой и ведут между собой священные войны.

38 Асклепий. А какими своими свойствами, Трисмегист, эти боги, называемые земными, столь выделяются, что возвышаются над нами?
Гермес. Эти свойства, Асклепий, определяются травами, камнями и благовониями, которые имеют определенную божественную сущность. Поэтому такие боги любят частые жертвоприношения, гимны и похвалы и нежную музыку, напоминающую небесную гармонию; воспоминания о небе, причиной которых является их небесное происхождение, и позволяет им оставаться в своих изваяниях, а также помогает им вынести столь долгое пребывание среди людей. Вот в каком смысле человек есть творец богов. Однако не думай, Асклепий, что поступки земных богов случайны. Небесные боги обитают в небесных высотах, и каждый из них занимает то место, которое предназначено ему в удел, и управляет им. Каждый же среди наших богов так, как ему это свойственно по природе, руководит тем, что ему предназначено. Они предвещают будущее, даруя свои знамения, и касаются эти знамения тех вещей, которые зависят от их промысла; они приходят к нам на помощь словно союзники, родственники или друзья.

39 Асклепий. Какое же положение, Трисмегист, занимает во всеобщем порядке рок, или судьба? Ведь небесные боги управляют общим, а земные — отдельным?
Гермес. Рок, Асклепий, есть та сила, которая обеспечивает необходимую смену событий, следующих друг за другом. Вершат его либо сам всевышний бог, либо второй бог, сотворенный им, либо какая-то другая из подчиненных ему сил. Это та сила, которая в сочетании с необходимостью упорядочивает все вещи на земле и на небе в согласии с божественным законом. Рок и необходимость связаны между собой неразрывными узами и упрочивают друг друга. Первым идет рок, производящий начало всех вещей, второй — необходимость, ведущая то, что начато силой рока, к завершению, а в результате их действий возникает третье — порядок, то есть расположение событий во времени; вне этого порядка нет ничего. Под действием названного возникает совершенство космоса, и потому порядок есть его основа: само слово «космос» подразумевает наличие порядка.

40 Эти три предмета — рок, необходимость и порядок — возникли в согласии с волей бога, который управляет космосом по своему собственному закону, руководствуясь божественным замыслом. Следовательно, силы эти в своем действии или бездействии лишены какой бы то ни было собственной воли; непреклонные и чуждые всякому благорасположению, как и всякой ненависти, они оказываются орудиями вечного смысла, неподвижного, неизменного и неразрывного. Итак, первым идет рок, который, подобно земле, несущей в себе семя, предвосхищает будущие события. Второй следует необходимость, которая подталкивает эти события к их неизбежному завершению. Третье место занимает порядок, который поддерживает связь событий, установленных роком и необходимостью. Такова вечность, не имеющая ни начала, ни конца, которую удерживает в постоянном течении нерушимый закон. Она то восходит, то заходит во всех своих частях, и с течением времени вновь появляется то, что исчезло ранее. В самом деле, сама ее шарообразность подразумевает круговое движение, приводящее к тому, что все соединено в единую цепь так, что невозможно определить ее начало и кажется, будто каждая вещь предшествует каждой и каждая происходит из каждой. Что же касается случайности и жребия, то они смешаны со всеми вещами мира. Теперь мы поговорили обо всем так, как на это только способен человек и насколько позволил нам это бог; остается только восславить бога молитвой, затем же обратить свое внимание на телесные нужды, ибо ум свой мы уже насытили, предаваясь беседе о божественных предметах.

41 Выйдя из святилища, они начали свою молитву богу, повернувшись лицом к южному ветру, ибо именно в эту сторону должен повернуться человек, совершающий свою молитву на заходе солнца, точно так же как на рассвете нужно повернуться на восток^*. И когда они уже начали произносить свои молитвы, Асклепий тихо сказал:
«Скажи мне, Тат, не должны ли мы предложить нашему отцу сопровождать молитву воскурением фимиама и благовоний?»
Услышав это, Трисмегист возмутился и сказал:
«Тише, тише! Асклепий, это верх святотатства — даже думать о таких вещах во время молитвы тому, кто единственный есть благо; такие подарки нежелательны для него, ибо он полон всем сущим и ни в чем не нуждается. Почтим же его своею благодарностью, ибо наилучший фимиам для бога — это благодарность смертных».
Мы чувствуем благодарность к тебе, всевышний, всей душой и сердцем, к тебе обращенными; ибо одному тебе мы обязаны благодатью света знания, пролившегося на нас. Мы благодарим тебя, чье имя непроизносимо, почтенного лишь именем «бог», потому что ты один нам владыка, и благословленного именем «отец», потому что перед всем и во всем ты на деле проявил отеческую рассудительность, чадолюбие и снисходительность, а также всякое сладостное чувство, подобающее тебе. Благослови нас умом, словом, знанием; умом, чтобы мы могли мыслить тебя, словом, чтобы мы могли обращаться к тебе, знанием, чтобы, познав тебя и будучи спасенными тобою, мы могли радоваться свету твоему. Мы радуемся тому, что ты явил нам самого себя как целое. Мы радуемся тому, что в творениях своих, каковые мы и есть, ты соблаговолил воплотиться в своей истине И благодать человека перед тобой одна — знать тебя. И мы знаем тебя, подлинная жизнь человеческой жизни. Мы знаем тебя, о свет величайший, превышающий всякое знание. Мы знаем тебя, о дарующий каждому мать, зачинающую его во чреве от отцовского семени. Мы знаем тебя, о вечное пребывание, закружившее все в покое. С этой молитвой падая перед тобой, единственным благом, на колени, мы не просим от твоей благости ничего, кроме вот чего: чтобы ты пожелал утвердить нас в своем знании и любви и никогда не столкнуть с пути такой жизни. * * * <И сказал Трисмегист:> «Совершив эту молитву, давайте же предадимся ужину, незапятнанному поглощением мяса живых существ».