Joseph de Maistre — Plan de réforme de la Société des Francs-Maçons (1782)

Mémoire adressé au duc de Brunswick, Grand-maître de la Maçonnerie Écossaise de la Stricte-Observance, à l'occasion du Convent de Wilhemsbad (1782).

Celsissimo Principi Ferdinando de Brunswick, in Ordine Dilectissimo Fratri a Victoria Viro Qui tanti mensuram nominis implens, Pacis artibus et Belli juxta insignis, Europam quam terruit armis, virtutibus illustrat, hoc de reformanda Liberorum-Latomorum Societate Tentamen, summi obsequii leve monumentum,
D. D. D.
Fratris titulo superbus, addictissimus servus, Comes Josephus-Maria M…, in ordine Frater J. M. a Floribus
Camberii
Anno R. S. M. D. CC. LXXXII ^*

Disciteque o miseri ! et rerum cognoscite causas ! Quid summus ? Et quidnam victuri gignimur ?… Ordo Qui, datus ?… humana qua parte locatus es in re ^* ?
A Pers., Satires.

A Son Altesse Sérénissime Monseigneur le Prince de Brunswick

MONSEIGNEUR,

Si jamais on conçut un projet utile à l'humanité et capable d'illustrer l'auteur, quand même le succès ne répondrait pas à l'espérance, c'est celui dont Votre Altesse Sérénissime nous fit part dans sa lettre circulaire du 14 septembre 1780.

Porter l'ordre et la sagesse dans l'anarchie maçonnique, rassembler les membres épars d'une société de gens qui s'appellent frères et ne se connaissent pas ; proposer à des hommes divisés par l'intérêt, par la jalousie nationale, par les systèmes politiques, religieux et philosophiques, de se réunir, de s'entendre, de signer un traité éternel au nom du ciel et de l'humanité, c'est une entreprise sainte et magnifique, tout à fait digne de Ferdinand de Brunswick.

Votre A. S. mérite trop les éloges pour les aimer. Qu'elle permette néanmoins qu'on lui exprime, quoique bien faiblement, les sentiments d'admiration et de reconnaissance dont nous a pénétrés la lecture de sa lettre circulaire. Le projet admirable qu'elle développe ne pouvait partir que de Votre A. S., et le génie qui en conçût le plan est seul capable de l'exécuter.

Souffrez, Monseigneur, qu'on vous exhorte, au nom de tous les maçons qui ne déshonorent pas ce titre, d'employer pour le bonheur de l'humanité l'influence impérieuse que vous aurez nécessairement sur l'assemblée projetée. Sera-t-il dit que la Providence aura réuni en vain sur la même tête, la puissance, la sagesse et les lumières ? Non, Monseigneur ! On ose l'espérer. Servez-vous de votre ascendant. Réunissez toutes les volontés. Faites taire tous les préjugés. Si vous êtes arrêté par des obstacles imprévus, qui mieux que vous, Monseigneur, est fait pour les surmonter ? Secondé par le zèle de tant de frères respectables, triomphez des passions, des préjugés, de l'égoïsme national ou particulier, s'il osait se faire entendre ; élevez enfin un monument qui mérite à Votre A. S. les bénédictions de tous les âges.

La Préfecture de Chambéry a déjà eu l'honneur de faire parvenir à Votre A. S. une réponse aux différentes questions sur lesquelles vous avez voulu, Monseigneur, recevoir l'avis de tous les Frères. Mais il est impossible que cette réponse, ouvrage de la multitude, réponde aux vues de quelques Frères plus heureux que d'autres, qui paraissent appeler à contempler des vérités d'un ordre supérieur, et qui n'ont pu s'expliquer librement dans une lettre rédigée de l'avis de tout le corps.

Mais puisque le zèle de Votre A. S. l'a engagée à demander non seulement l'avis des sociétés, mais celui de différents individus, j'espère qu'elle voudra bien permettre qu'on lui présente ce faible écrit. Daignez, Monseigneur, le recevoir comme un monument de respect pour le Prince de Brunswick, d'attachement pour le Frère a Victoria et de zèle pour l'ordre entier.

Qu'étions-nous ? Que sommes-nous ? Avons-nous des maîtres ? Devons-nous subsister ? Sous quelle forme devons-nous subsister ? Telles sont à peu près les questions que Votre A. S. a bien voulu soumettre à l'examen des Frères.

Les origines de la Franc-Maçonnerie

Il n'existe peut-être pas de maçon un peu capable de réflexion qui ne se soit demandé une heure après sa réception : « Quelle est l'origine de tout ce que (je) vois ? D'où viennent ces cérémonies étranges, cet appareil, ces grands mots, etc. ? » Mais après avoir vécu quelque temps dans l'ordre, on fait d'autres questions : « Quelle est l'origine de ces mystères qui ne couvrent rien, de ces types qui ne représentent rien ? Quoi ? des hommes de tous les pays s'assemblent (peut-être depuis plusieurs siècles) pour se ranger sur deux lignes, jurer de ne jamais révéler un secret qui n'existe pas, porter la main droite à l'épaule gauche, la ramener vers la droite et se mettre à table ? Ne peut-on extravaguer, manger et boire avec excès sans parler d'Hiram, du temple de Salomon et de l'Étoile Flamboyante ? etc. »

Ces questions sont très naturelles, très sensées. Malheureusement, on ne voit pas que l'histoire, ni même la tradition orale ait daigné répondre. Notre origine est toujours couverte d'épaisses ténèbres et tous les efforts des frères bien intentionnés pour éclaircir un fait aussi intéressant ont été jusqu'à présent à peu près inutiles. Depuis quelques années, on a tâché de nous montrer sous l'enveloppe des allégories maçonniques les vicissitudes de l'ordre des Templiers. A cet égard, il est bon de rappeler un axiome qui paraît incontestable en fait de types et d'allégories, c'est que le type qui représente plusieurs choses ne représente rien. Il y aurait des choses infinies à dire sur le caractère des vraies allégories, et sur l'excès de déraison où des écrivains d'ailleurs très estimables se sont vus entraînés par la fureur de chercher et d'expliquer des mystères. Mais il faut se restreindre, et l'on se contentera d'une seule observation. Le type d'Hiram est antérieur ou postérieur à la ruine des Templiers. Dans la première supposition, ce n'est plus qu'une allégorie fausse, ou du moins arbitraire et tiraillée, quant à l'ordre des Templiers, et il faut chercher plus loin la vraie explication d'Hiram. Dans la seconde il n'est pas encore prouvé que nos cérémonies aient été réellement instituées pour représenter ce fameux événement et en éterniser la mémoire, à moins que nous ne voulions tomber dans le sophisme populaire : Post hoc, ergo propter hoc. Et si nos cérémonies sont vraiment l'emblème des vicissitudes de l'ordre des Templiers, il ne nous reste que le regret d'avoir été maçons ; car nous aurons employé dans ce cas notre temps et nos facultés d'une manière bien peu philosophique. Qu'importe à l'univers la petite aventure de Casal ? Et pour trancher le mot, qu'importe à l'univers la destruction de l'ordre des Templiers ? Le fanatisme les créa, l'avarice les abolit : voilà tout. Quant aux cruautés qui accompagnèrent ce coup d'autorité, il faut gémir sur cette page de l'histoire, comme sur presque toutes les autres. Mais il n'est pas impossible que des crimes réels de la part des Templiers aient fourni des prétextes plausibles à l'avidité de Philippe le Bel. Quoi qu'il en soit, s'il fallait instituer des sociétés pour déplorer périodiquement les grandes catastrophes et les crimes fameux de l'autorité coupable ou égarée, la population de l'univers ne pourrait y suffire.

Il paraît donc qu'on ne devrait pas être flatté de trouver l'origine de la Maçonnerie dans l'ordre des Templiers. Mais tout nous engage à croire que nos mystères tiennent à quelque chose de grand et de vraiment digne de l'homme. En faisant abstraction de cette multitude de grades faux ou même dangereux inventés par la fraude ou le caprice, qui pourrait n'être pas frappé de l'accord de tous les maçons sur les trois premiers grades de la Maçonnerie ? La licence et l'anarchie malheureusement introduites dans la plupart des loges n'ont jamais pu effacer ces traits primitifs, et malgré le laps des temps, l'éloignement des lieux, la diversité des langues, ils sont toujours demeurés les mêmes à quelques légères différences près.

Encore une fois l'on ne s'assemble pas, ou du moins, on ne s'est pas toujours assemblé pour répéter quelques formules évidemment ridicules si elles n'ont point de but. Certainement, l'on ose le dire, l'ordre n'a pu commencer par ce que nous voyons. Tout annonce que la Franc-Maçonnerie vulgaire est une branche détachée et peut-être corrompue d'une tige ancienne et respectable. Néanmoins, malgré les espérances dont la plupart des Frères se flattent à cet égard, on se croit obligé de mettre sous les yeux de Votre A. S. l'extrait d'un livre anglais imprimé depuis peu de temps et qui paraît jusqu'à un certain point contrarier ces espérances ^*.

L'auteur du livre cité dans la note (dont on n'a pu lire que cinq à six fragments dans les journaux) parle de l'état des arts en Angleterre dans les XIII^e et XIV^e siècles. Voici comment il s'exprime au sujet de l'architecture : « L'opulence du Clergé et le zèle des laïques fournissaient des fonds suffisants pour bâtir un si grand nombre d'églises et de monastères qu'on trouvait difficilement les ouvriers nécessaires. Les Papes intéressés à favoriser ces sortes de fondations accordèrent des indulgences au corps des maçons pour en augmenter le nombre, ce qui réussit parfaitement, surtout en Angleterre… Des Italiens, des réfugiés grecs, des Français, des Allemands, des Flamands se réunirent et formèrent une société d'architectes. Ils se procurèrent des bulles de Rome et des privilèges particuliers, et ils prirent le nom de Francs-Maçons. Ils passèrent d'une nation chez l'autre, lorsqu'il y avait des églises à bâtir, et, comme nous l'avons dit, on en bâtissait prodigieusement alors. Les maçons suivaient un règlement fixe. Ils dressaient un camp à portée de l'édifice à élever ; un intendant ou inspecteur avait le gouvernement en chef, chaque dizaine un supérieur qui conduisait les neuf autres. Par charité ou par pénitence, les gentlemen du voisinage fournissaient les matériaux et les voitures. Ceux qui ont vu leurs registres dans les comptes des fabriques de nos cathédrales rendus il y a près de 400 ans, ne peuvent qu'être étonnés de l'économie et de la promptitude avec lesquelles ils élevaient les plus vastes bâtiments. »

Il est remarquable que ces sortes d'établissement coïncident avec la destruction des Templiers. Les Frères de toutes les nations réunis au Convent général peuvent suivre la voie indiquée par l'auteur anglais, et faire sur cet article des recherches que le défaut de bibliothèque et surtout de livres étrangers interdit à l'auteur de ce mémoire.

Mais comme la connaissance de notre vraie origine ne serait pour nous qu'un objet de pure curiosité, si elle ne nous découvrait pas de nouveaux devoirs et d'importantes vérités, quand même nos espérances seraient frustrées, quand même nous serions condamnés à rire de notre origine (on fait la supposition la plus lâcheuse), il semble que nous ne devrions pas nous décourager ni trancher le lien qui nous unit. Ne peut-on être utiles et vertueux sans devanciers ? Nous sommes tous réunis au nom de la Religion et de l'humanité. Nous pouvons répondre de la droiture de nos intentions. Prenons hardiment l'édifice par les fondements, et, au lieu de renouveler, créons !

Les supérieurs inconnus

— Ici nous sommes arrêtés par une des questions de Votre A. S. — Avons-nous des Maîtres ? Non, Monseigneur, nous n'en avons point. La preuve est courte, mais décisive. C'est que nous ne les connaissons pas. Nous sommes entrés librement dans l'ordre ; on n'y connaît d'autre lien que celui des volontés. Ce que chacun de nous a promis en entrant, il doit le tenir : c'est à quoi se bornent nos obligations. Comment pourrions-nous avoir contracté quelque engagement tacite envers des Supérieurs cachés, puisque dans le cas où ils se seraient fait connaître, ils nous auraient peut-être déplu, et nous nous serions retirés ?

Au surplus, on parle ici au nom de tous les hommes qui portent le nom de Maçon, car, s'il n'est question que des Frères de notre régime, sans doute nous reconnaissons un Supérieur : c'est celui que nos vœux portent à la tête de l'ordre entier, et pour qui nous désirons inspirer à tous les maçons de l'univers les mêmes sentiments qui nous animent.

Il paraît donc que, n'ayant point de Supérieur général, nous ne devons consulter que nous-mêmes pour élever le nouvel édifice que nous projetons, et lui donner la forme et les proportions que nous estimons convenables.

Les Templiers

Mais, si nous pouvons concevoir et exécuter nos plans avec la plus grande liberté, devons-nous laisser subsister quelque chose de l'ordre des Templiers ? Quoiqu'on n'ignore point que, sur cette question, plusieurs frères ont cru devoir se déterminer pour l'affirmative, il semble néanmoins (si l'on ne se fait pas parfaitement illusion) qu'une foule de considérations doivent nous entraîner à l'opinion contraire.

Passons, si l'on veut, sur l'inconvénient palpable de nous exposer en pure perte, d'alarmer des gouvernements ombrageux sans aucun avantage possible pour nous ni pour nos semblables. On a déjà assez pesé sur cette considération. Jugeons plutôt des choses par elles-mêmes.

L'idée d'un moine soldat ne pouvait germer que dans une tête du XII^e siècle. Mais, que dans le XVIII^e, il existe une société qui ait pour but principal de célébrer les malheurs d'une de ces fraternités guerrières et qui s'honore de tenir à elle par une filiation plus que suspecte, c'est ce qui peut sembler un peu singulier.

Pour ne parler ici que de l'ordre des Templiers, par quel endroit ont-ils bien mérité du genre humain ? Ils protégeaient, dit-on, les chrétiens que leur piété conduisait au Saint-Sépulcre. Mais tous ces chrétiens auraient mieux fait de prier Dieu dans leurs paroisses. C'est bien à eux qu'il fallait dire :

Est-ne Dei sedes nisi terra et Pontus et aer ?

Et cœlum et Virtus ? numen quid quaeritis ultra ^* ?

Et quand nous tiendrons compte aux chevaliers Templiers de ce léger mérite, on serait toujours forcé d'avouer qu'ils ne le conservèrent pas longtemps. Soixante ans après leur institution, nous les voyons en France et dans le reste de l'Europe et dès lors on sait quelle fut leur conduite. A Dieu ne plaise qu'on veuille adopter les accusations horribles intentées contre ces malheureux : ne croyons pas à leurs crimes puisque l'histoire permet d'en douter. Mais remarquons aussi que l'homme estimable n'a jamais besoin de prouver qu'il n'est pas un monstre. Il est certain que les mœurs des Templiers étaient mauvaises ; et peut-être ne faudrait-il pas d'autre preuve de l'opinion publique à leur égard qu'une expression proverbiale qu'après plus de quatre siècles nous retrouvons encore dans la langue française ^*.

Il semble donc que tout nous invite à faire divorce complet avec l'ordre des Templiers. Tous les changements projetés ne font qu'en montrer davantage la nécessité. Car, on le demande, n'est-ce pas une dérision de renoncer aux biens, à la règle, au nom et jusqu'à l'habit de l'ordre, et de s'obstiner cependant à vouloir être Templiers ? Si l'on peut parler clair, c'est tout à la fois prétendre l'être et ne l'être pas. En un mot, si la maçonnerie n'est que l'emblème des Templiers, elle n'est rien, et il faut travailler sur un nouveau plan. Si elle est plus ancienne, c'est une raison de plus pour des hommes de renoncer à de vaines formules et de quitter des mots pour des choses.

Mais, dira-t-on, il y a des raisons de croire que les Templiers étaient Initiés. Dans ce cas, en a lieu de s'étonner qu'ils eussent si peu profité de connaissances aussi sublimes. Au surplus, il est certain 1° que l'Initiation est plus ancienne que les Templiers ; 2° qu'elle a subsisté depuis eux ; 3° que pour se propager parmi quelques hommes choisis elle n'a pas eu besoin du ministère exclusif de leurs prétendus successeurs. Quand nous supposerions donc que les Templiers, ou, ce qui paraît seulement possible, quelques-uns d'entre eux auraient possédé la science, ce ne serait point une raison pour nous de prétendre nous identifier avec leur ordre.

Il semble même qu'on doit faire un pas de plus et proscrire absolument dans la nouvelle formation tout ce qui peut tenir à la Chevalerie. Ces sortes d'institutions sont excellentes, mais il faut les laisser à leur place. La noblesse est une de ces plantes qui ne peuvent vivre qu'au grand air. Qu'est-ce qu'un chevalier créé aux bougies dans le fond d'un appartement et dont la dignité s'évapore dès qu'on ouvre la porte ? En général on désirerait bien vivement voir disparaître tous les mots qui ne signifient pas des choses.

Comme il est nécessaire, avant de bâtir, de déblayer le sol, il a paru convenable d'examiner ce que nous ne devons pas être, avant de rechercher ce que nous devons être. Il ne s'agit donc plus actuellement que de traiter cette seconde question.

Les mystères antiques

Avant de hasarder quelques réflexions sur ce sujet, établissons d'abord deux propositions préliminaires qui ne seront contestées par nul maçon un peu instruit.

1^o Les Frères les plus savants de notre Régime pensent qu'il y a de fortes raisons de croire que la vraie Maçonnerie n'est que la Science de l'homme par excellence, c'est-à-dire la connaissance de son origine et de sa destination. Quelques-uns ajoutent que cette Science ne diffère pas essentiellement de l'ancienne initiation grecque ou égyptienne.

Quel que soit le succès de nos recherches sur l'origine de la Franc-Maçonnerie, on n'est pas moins décidé à s'occuper fortement des vérités sublimes connues de Votre A. S., à les fixer et à les propager dans l'ordre pour le bonheur de l'humanité.

Il faut donc regarder comme un point arrêté que ces connaissances feront la base principale de l'ordre. Mais, comme on veut multiplier ces bases et que la prudence semble en effet l'exiger, afin qu'on puisse tirer parti de tous les Frères suivant la nature et l'étendue de leurs talents, il s'agit de montrer de quelle manière il convient de subordonner ces différentes bases les unes aux autres pour former un tout aussi parfait que la faiblesse humaine peut le permettre.

Au sujet de la première proposition, on croit pouvoir assurer avec confiance Votre A. S. que tous les efforts des frères les plus habiles pour établir l'identité des anciennes initiations avec l'initiation maçonnique, n'auront et ne peuvent avoir aucun succès.

Personne n'ignore que l'ancienne Initiation était couverte du voile le plus épais, que les initiés s'engageaient au silence sous le serment le plus sacré, et que les lois accordant toute leur protection à ces institutions sacrées allèrent jusqu'à décerner la peine de mort contre l'imprudent qui aurait osé en divulguer les secrets.

Si ces lois avaient toujours été rigoureusement respectées, l'impossibilité de pénétrer le sens des anciens Mystères serait démontrée. Mais voyons si ce secret n'a point eu le sort de tant d'autres, s'il est impossible de soulever un coin du voile, et si l'on ne peut au moins arracher à cette silencieuse Antiquité quelques traits épars qui nous mettent sur la voie.

« Les Prêtres Égyptiens, dit Plutarque ^*, disent que non seulement de ces dieux-là (Isis et Osiris), mais encore de tous ceux qui ont été engendrés et ne sont point incorruptibles, les corps en sont demeurés par-devers eux là où ils sont révérés et honorés, et les âmes étant devenues étoiles en reluisent au ciel. »

Il est à peine nécessaire de remarquer que l'initiation grecque était fille de l'égyptienne et dévoilait les mêmes dogmes. Diodore, Hérodote, Pausanias, ou, pour mieux dire, tous les Anciens, sont d'accord sur cet article. Or, il y a grande apparence qu'une des vérités principales qu'on apprenait dans les mystères d'Éleusis était précisément celle que les Prêtres égyptiens, selon Plutarque, enseignaient de toute antiquité, savoir que les dieux du peuple avaient été des hommes.

On ne croit pas même qu'il soit possible d'en douter puisque Cicéron, initié en Grèce ; fait dire à l'un de ses interlocuteurs dans son livre De la nature des Dieux : « Comment pouvez-vous ignorer, vous qui êtes initié, que les dieux honorés par la multitude étaient des hommes, qu'on montre encore leurs tombeaux, etc. ^* » On sent qu'il pouvait être utile, il y a deux ou trois mille ans, de montrer le néant des fables consacrées par la crédulité populaire, mais que nous importe à nous chrétiens du XVIII^e siècle ?

On peut même ajouter que les anciens philosophes n'avaient pas besoin de ces instructions, et la chose est claire pour qui connaît leurs ouvrages.

« Les Mystères augustes et sacrés d'Éleusis, dit encore le même Cicéron, de même que ceux de Samothrace et de Lemnos, nous instruisent plutôt de la nature des choses que de celle des dieux. »

Ailleurs, cependant, il nous dit que ces Mystères « apprenaient non seulement à vivre avec agrément mais encore à mourir avec plus d'espérance ^* ».

Isocrate et Epictète, cités dans l'Histoire du ciel, tiennent le même langage : « Ceux qui ont part aux Mystères, dit le premier, s'assurent de douces espérances pour le moment de leur mort, et pour toute la durée de l'éternité. » — « Tous ces Mystères, dit le second, ont été établis par les anciens pour régler la vie des hommes et pour en éloigner le désordre. »

Pour qui pèsera de sang-froid ces sortes de textes qu'il ne serait pas difficile de multiplier, il paraîtra très probable que l'initiation grecque apprenait ou rappelait fortement l'existence d'un principe souverain, l'immortalité de l'âme, le néant des dieux du peuple et quelques vérités physiques et morales.

Voilà, dira-t-on, de grandes choses. Elles pouvaient être telles pour les Anciens, mais elles ne le sont plus pour nous. En général nous tenons compte à l'Antiquité de tous les efforts qu'elle a faits pour s'approcher du vrai et en cela nous sommes justes, mais il ne fallait pas se laisser aveugler au point de méconnaître la supériorité que nous a donnée l'Évangile.

Lorsque nous éprouvons un mouvement de respect en lisant les discours que l'hiérophante ^* tenait aux initiés et l'hymne plus admirable encore du philosophe Cléanthe ^*, peut-être en serons-nous un peu moins frappés, si nous voulions réfléchir que le mérite intrinsèque de ces deux morceaux se réduit à exprimer en beaux vers grecs la première leçon de nos catéchismes.

Cicéron nous dit d'après Platon, dans un ouvrage qui malheureusement ne nous est pas parvenu en entier : « Il est difficile de parvenir à la connaissance de cet Être qui est comme le Père de tout ; et, quand on l'aurait découvert, ce serait un crime de le dévoiler ^*. »

Voyez, Monseigneur, avec quelle majestueuse réserve, Cicéron faisait pressentir la première et, comme nous le croyons maintenant, la plus simple des vérités : l'existence de l'Être Suprême.

Objectera-t-on que ces grands hommes n'ont pas tout dit ; que le secret était rigoureusement observé, etc. ? A cela on répond que si la loi du secret n'a jamais été violée, il est fort inutile d'entreprendre de l'expliquer de nos jours, mais que si elle l'a été dans les ouvrages qui nous sont parvenus, toutes les indiscrétions nous sont connues. Il est inutile de se faire illusion : l'Antiquité est une mine fouillée. Après Fabricius, Le Clerc, Cudworth, Mosheim, Petau, Huet, Brucker, Stanley, Warburton, Gébelin, etc. je ne sais comment nous pouvons nous flatter de découvrir encore, non quelques vérités éparses, mais un corps de doctrine tel que celui que nous possédons. On fera même à cet égard une remarque générale qui paraît avoir un certain poids, c'est que si les anciens sages avaient possédé nos connaissances, l'on en trouverait des traces frappantes à chaque page de leurs écrits. On peut, sans être indiscret, dire mille choses parfaitement claires pour les adeptes et tout à fait inintelligibles pour le reste des hommes. Or, non seulement on ne trouve rien de pareil dans tous leurs ouvrages, mais l'on y rencontre une foule de passages qui supposent l'ignorance de notre doctrine. Par exemple, dans le fragment cité, Cicéron se demande : « Quelle est donc la cause qui a pu déterminer le Créateur de l'univers à lui donner l'être ? » Certes, c'était ici le cas de parler clair, du moins pour nous, mais la réponse est curieuse : « Probitate videlicet proestabat ; probus autem invidet nemini ; itaque omnia sui similia generavit ; hoec nimirum gignendi mundi causa justissima, etc. » C'est en vain qu'on irait déterrer dans les anciens quelques textes qui paraissent annoncer quelques connaissances de la dégradation de l'homme, et d'une régénération future, etc. Car toutes ces idées vagues n'étaient que des restes plus ou moins faibles de la tradition primitive, qu'on retrouve dans toutes les nations de l'univers et si l'on veut établir sur cette base la réputation des anciens philosophes, il faut aussi soutenir qu'il y avait des initiés en Amérique, puisqu'on y a retrouvé des traces de ces mêmes vérités.

Il ne sera peut-être pas inutile d'observer encore que dans les temps qui précédèrent et suivirent de peu l'établissement du Christianisme, non seulement le secret ne fut plus aussi religieusement gardé, mais il devint tout à fait nul. Les passages cités prouveraient seuls que les Initiés ne se faisaient pas difficulté d'exposer au moins en termes généraux ce qu'on y apprenait. Mais il y a mille preuves que le prétendu secret courrait les rues ^*.

Au surplus, en avançant que les Mystères annonçaient tout au plus le premier et le dernier article du Symbole des Chrétiens, l'on a fait la supposition la plus favorable à l'Antiquité ; car si l'on voulait la traiter avec rigueur, on demanderait comment il est possible que les Sages anciens aient parlé d'une manière si équivoque sur les dogmes capitaux de la Religion naturelle. Si l'on s'obstine à regarder Memphis, Éleusis, Samothrace, etc., comme les réservoirs de la vérité, que n'allaient-ils y puiser ? Pourquoi tant d'incertitudes, de contradictions, d'absurdités même dans les écrits qu'ils nous ont laissés sur l'existence de Dieu et l'immortalité de l'âme ? Pourquoi tant de doute et de déraison jusque dans le Phédon ? Pourquoi Cicéron, après avoir fait disputer trois personnages imaginaires sur la première de ces vérités, finit-il par dire que l'opinion de celui qui défendait l'existence des Dieux et la Providence lui semblait ad veritatis similitudinem propensior. — Quelle modestie ! Et qu'on ne s'en laisse point imposer par quelques passages ronflants dont on fait retentir les collèges. Car pour juger sainement des écrits que nous ont laissés les anciens philosophes, il ne faut jamais perdre de vue les considérations suivantes :

1^o Si l'on trouve dans leurs écrits des textes qui paraissent décisifs en faveur de la spiritualité et de l'immortalité de l'âme, ils sont contredits par des textes diamétralement contraires et tout aussi décisifs.

Par exemple, Empédocle, dont on nous cite des passages qui sembleraient devoir le placer à côté de Clarke, est accusé nettement de matérialisme par Plutarque, Cicéron et Macrobe, et nous avons de lui un vers laconique qui n'a pas besoin de commentaire ; le voici à peu près :

L'esprit n'est que ce sang qui fait battre mon cœur.

2^o Rien n'est plus constant à l'égard des Philosophes anciens que leur méthode de la double doctrine ; ils en avaient une pour eux et l'autre pour le peuple ; et c'est ce qui peut expliquer en partie les contradictions qui se rencontrent dans leurs ouvrages.

3^o Lorsqu'on rencontre chez les auteurs anciens des passages qui supposent clairement l'existence de l'âme après la dissolution du corps, il ne faut pas d'abord se hâter de conclure : « donc l'auteur croyait à l'immortalité de l'âme » ; car, pour la plupart des philosophes cette existence future n'était que la résolution de l'âme dans le grand tout dont elle n'était qu'un extrait. Ainsi, elle n'avait plus après la mort d'existence individuelle. Une comparaison fort connue rend ceci sensible. — Qu'on imagine une bouteille pleine d'eau flottant dans l'océan ; voilà notre existence actuelle. Cassez cette bouteille ; voilà la mort. — Lors donc qu'un philosophe ancien nous dit qu'à la mort l'esprit se réunit à son principe et le corps à la matière dont il est tiré, etc., on sait ce que valent ces expressions, familières surtout aux stoïciens dont le tout m'a toujours semblé parent de très près à celui de Spinoza ^*.

C'est donc avec raison qu'un savant anglais décide sans balancer que toutes les subtilités des philosophes grecs n'aboutirent qu'à leur faire rejeter la première et la plus importante de toutes les vérités ^*.

Mais j'entends déjà d'ici
Frémir tout le Zénonisme.

D'entendre traiter ainsi

les grands saints du Paganisme.

Pardon ; mais ce n'est pas notre faute si le sage Antonin a défini la mort : « la séparation ou dissolution des éléments dont chaque être vivant est composé, et rien de plus » ; — si Epictète nous dit encore avec plus d'énergie : « que la mort est le passage de ce qui est, non point à ce qui n'est pas, mais à ce qui n'est pas actuellement » ; en sorte que l'homme deviendra après sa mort « quelque autre chose dont le monde a besoin » ; — si Sénèque après avoir dit que les morts sont heureux ou nuls, fait un pas de plus et nous déclare sans détour que la mort « nous conduira au même état de repos où nous étions avant que de naître, et qu'il est aussi absurde d'avoir pitié d'un mort que de celui qui n'est pas né ^*. »

Mais qui sait si les partisans de l'Antiquité ne nous diront pas encore qu'il ne faut point juger les connaissances mystérieuses des Anciens par les écrits des philosophes, qui peut-être n'y ont jamais été admis, que Dieu se cache aux superbes, etc. Dans ce cas, il faut croire que les savetiers d'Athènes et de Rome pouvaient être initiés aux plus sublimes connaissances, tandis que Socrate, Platon, Marc-Aurèle, Cicéron, Epictète, etc., n'étaient que de petits maçons bleus, mais comme ces bonnes gens ne nous ont transmis aucun monument de leur bonheur, il faudra s'en tenir à : cela peut être.

On ose se flatter que V. A. S. ne désapprouvera pas cette petite digression écrite à la hâte ; la vérité résultant du choc des opinions, il est permis de combattre celle de quelques Frères qui veulent absolument trouver la Maçonnerie dans l'initiation grecque ou égyptienne. Prouvons que nous ne sommes pas des hommes nouveaux, mais faisons-nous une généalogie claire et digne de nous. Attachons-nous enfin à l'Évangile et laissons là les folies de Memphis. Remontons aux premiers siècles de la Loi sainte. Fouillons l'antiquité ecclésiastique. Interrogeons les Pères l'un après l'autre. Réunissons, confrontons les passages.

Prouvons que nous sommes chrétiens. Allons même plus loin : la vraie religion a bien plus de dix-huit siècles :

Elle naquit le jour que naquirent les jours.

Remontons à l'origine des choses, et montrons par une filiation incontestable que notre système réunit au dépôt primitif les nouveaux dons du Grand réparateur.

Le recrutement des Loges

Il est temps de revenir sur ses pas. Il n'est pas douteux, comme on l'a déjà remarqué, que le grand but de la Maçonnerie sera la Science de l'Homme. Mais, comme nous ne saurions prendre des précautions trop rigoureuses, afin de prévenir par le choix et par l'examen des personnes l'avilissement de l'initiation maçonnique, il est nécessaire de donner à notre société des buts secondaires qui puissent occuper des hommes de différents caractères et nous mettre à même de les juger. Mais pour tirer le plus grand bien possible de la régénération de l'ordre, il faut trouver un arrangement de choses suivant lequel les différents degrés de l'examen et des suspensions tournent au profit de l'individu, de l'ordre entier et de la patrie.

On ose croire qu'il n'est pas impossible d'y parvenir en faisant marcher de front la politique et la religion. Et puisque V. A. S. a bien voulu permettre à chaque Frère de lui présenter ses propres spéculations, on prend la liberté de lui représenter que l'ordre deviendrait une des institutions les plus utiles à l'humanité si, toute la Maçonnerie étant divisée en trois grades, le premier avait pour but les actes de bienfaisance en général, l'étude de la morale et celle de la politique générale et particulière ; — le second la réunion des sectes chrétiennes et l'instruction des gouvernements ; — le troisième la révélation de la révélation ou les connaissances sublimes dont nous nous occupons. Avant que de développer ce plan, remarquons d'abord deux fautes dans le régime actuel d'autant plus capitales qu'on les commet dès le premier pas :

1^o Pour les simples grades bleus, c'est-à-dire pour l'entrée dans l'ordre, on n'exige point que le candidat présente l'approbation de ses concitoyens, c'est-à-dire qu'on s'expose au danger de souiller l'ordre. Jamais nous ne nous sommes servis à Chambéry de la tolérance accordée par le nouveau code et l'expérience même nous a convaincus que nous avions pris le bon parti. On nous présenta pour le premier grade un particulier, sujet du Roi, mais habitant d'une autre ville ; nous estimions ses proposants ; rien ne parlait contre lui, et, à s'en tenir au code, il était reçu sans difficulté. Cependant, pour ne pas nous écarter d'un système invariablement adopté, nous écrivîmes dans sa patrie où il fut rejeté pour ainsi dire par acclamation. En général, ne choisissons jamais que des hommes dont nous connaissions les mœurs par tous les moyens possibles. C'est une bien petite consolation lorsqu'on a fait un mauvais choix de penser qu'on peut retarder ce sujet dans sa marche maçonnique ou même l'exclure de l'ordre, car c'est un grand malheur d'être réduit aux moyens violents ; et quant aux suspensions, le public, très peu au fait de notre hiérarchie, nous juge en masse. Personne n'ignore d'ailleurs que la Société regorge de ces caractères douteux, assez mauvais pour nuire à l'ordre dans l'opinion des hommes, sans l'être assez pour motiver l'exclusion. Il paraît donc qu'il faut passer l'éponge sur cet article du code actuel.

2^o Un autre abus non moins frappant, c'est celui qu'on commet à l'occasion de la religion du candidat ; lorsqu'il est à genoux et sur le point de prêter serment, on lui dit : « Le livre que vous touchez est l'Évangile de saint Jean : y croyez-vous ? » — Quelle imprudence ! Voilà un jeune homme qui n'a pas la moindre idée du vrai but de la Maçonnerie, qui peut-être ne croit pas en Dieu (car quelle supposition ne peut-on pas faire dans ce siècle ? ) et vous allez lui demander brusquement au milieu de quarante personnes, s'il croit à l'Évangile ! — Qu'on y réfléchisse bien, et l'on verra qu'une pareille demande est une légèreté impardonnable, et que la réponse qui suit est très souvent un crime. Sans doute il importe de s'assurer des sentiments religieux du candidat, mais à cet égard, il faut marcher entre la rigueur et le relâchement. Il suffira donc de déclarer tout simplement au candidat que nous nous faisons une loi d'apporter dans le choix des personnes la plus scrupuleuse sévérité et que nous ne comptons guère sur la probité qui n'a point de base. Il est prié de voir s'il a quelque répugnance de signer la profession de foi suivante :

« Je certifie sur mon honneur que je crois fermement l'existence de Dieu, la spiritualité, l'immortalité de l'âme, les peines et les récompenses de la vie future, sans exclusion des autres vérités de ma religion sur lesquelles je ne suis pas interrogé. »

Il paraît qu'il ne nous en faut pas davantage dès que le candidat aura l'esprit droit et le cœur bien fait. Si malheureusement il doute de quelqu'un de nos dogmes, guérissons ses blessures au lieu de le repousser.

Cérémonies et règlements, œuvres de bienfaissance (Le premier grade)

En voilà assez sur les préliminaires de la réception. Entrons en loge, et, avant de développer le plan constitutionnel, voyons encore s'il faut conserver l'appareil des cérémonies ? A cet égard on ose assurer V. A. S. que c'est ici un des points les plus essentiels. Quelques Frères croiront peut-être faire preuve de philosophie en frappant sur les cérémonies, mais dans ce cas ils en manqueraient. Il n'est pas concevable à quel point les formes et l'appareil des cérémonies frappent les hommes les plus sages, leur en imposent et servent à les retenir dans l'ordre. On ne peut regarder autour de soi sans trouver des preuves de cette vérité. Chez les calvinistes, la mesquinerie du culte a porté un coup mortel à la religion. L'établissement de l'uniforme militaire a peut-être fait une révolution en Europe, etc. Mais, pour ne parler que de nous, trente ou quarante personnes silencieusement rangées le long des murs d'une chambre tapissée en noir ou en vert, distinguées elles-mêmes par des habits singuliers et ne parlant qu'avec permission, raisonneront sagement sur tout objet proposé. Faites tomber les tapisseries et les habits, éteignez une bougie de neuf, permettez seulement de déplacer les sièges, vous allez voir ces mêmes hommes se précipiter les uns sur les autres, ne plus s'entendre, ou parler de la gazette et des femmes et le plus raisonnable de la société sera rentré chez lui avant de réfléchir qu'il a fait comme les autres. Travaillons donc à un rituel, toujours sage et quelquefois auguste, qu'il soit parfaitement adapté à notre institution future. Qu'on y parle de nos devoirs particuliers, de la morale générale et de l'Être Suprême avec une certaine dignité, également éloignée de la politesse d'une femmelette et de la morgue de ce qu'on appelle un philosophe. Gardons-nous surtout de supprimer le serment, comme quelques personnes l'ont proposé, par des raisons bonnes peut-être, mais qu'on ne sait pas comprendre.

Les théologiens qui ont voulu prouver que notre serment est illicite ont bien mal raisonné. Il est vrai que l'autorité civile peut seule ordonner et recevoir le serment dans les différents actes de la société, mais l'on ne peut disputer à un être intelligent le droit de certifier par le serment une détermination intérieure de son libre arbitre. Le souverain n'a d'empire que sur les actions. Mon bras est à lui ; ma volonté est à moi ! Je dois être bienfaisant. Eh bien ! Je jure de l'être, et cela sans contrainte ni séduction. En le promettant, je tiens la main sur un livre que je crois divin, et par cet acte extérieur, j'annonce que je prends Dieu à témoin de mon engagement. Il n'y a rien là de condamnable. — Mais si le prince désapprouve ou proscrit l'association ? C'est une autre question dont il faut laisser la solution à la conscience des Frères, suivant les différentes circonstances. Qu'on interroge à cet égard les maçons de Turin : leur conduite, aussi délicate que celle de leur souverain, peut servir de modèle. Il est temps de revenir au développement du plan constitutionnel.

Une société dont tous les membres s'engagent en entrant à faire tout le bien temporel qui dépend d'eux est sans contredit une institution très respectable, indépendamment de toute autre considération. Mais pour perfectionner ce premier but qui doit être l'objet apparent de tout l'ordre, il faut 1^o étendre et resserrer les lois de la fraternité ; 2^o rendre la bienfaisance plus active ; 3^o forcer les Frères à des études de morale et de politique.

Il y a longtemps qu'on se plaint que l'union des Frères n'existe que dans les cahiers, et, quoique la Réforme ait déjà fait des efforts pour remédier à ce mal, il s'en faut de beaucoup que tout soit fait à cet égard. On recommande instamment ce point essentiel au zèle et à la sagesse des Frères qui vont se réunir au Convent, afin que le nouveau code contienne des lois strictes en vertu desquelles les devoirs d'un Frère envers l'autre ne soient plus une convenance, mais un devoir. Il faut surtout qu'en vertu d'une loi particulière, tout maçon malheureux ou souffrant ait un droit formel sur le pouvoir, les talents et l'affection de tous les Frères ; que la loge le recommande à tous les membres de l'association dont il peut avoir besoin, que le prêtre le console, que le magistrat le protège, que l'avocat le défende, que le médecin le soulage, etc., et qu'en proportion du zèle et de l'affection dont ils auront fait preuve, ils reçoivent de la loge entière des remerciements rehaussés par tout ce qu'une politesse ingénieuse pourra trouver de plus flatteur. Il n'est pas nécessaire d'observer que dans tous les événements heureux ou malheureux qui affectent quelqu'un des Frères, on lui enverra une députation chargée de lui témoigner les sentiments de la loge. Cette députation sera choisie sur tous les Frères et par tous les Frères. La commission sera enregistrée et les députés en rendront compte en pleine loge ; car, encore une fois, la forme est une grande chose.

La correspondance étroite avec les Frères étrangers et nos devoirs envers eux, qui constitue essentiellement la république universelle, sont encore un objet de la plus grande importance. Il faudra faire sur ce sujet quelques bonnes lois qui puissent établir plus de relation, plus d'union entre les différentes sociétés, et concilier la bienveillance avec la prudence à l'égard des Frères voyageurs.

A ce propos on prend la liberté de proposer à V. A. S. de vouloir bien faire arrêter au Convent une formule de lettre de recommandation dont tous les Frères voyageurs seraient tenus de se pourvoir sous peine de n'être reçus nulle part. Elle devrait être courte et énigmatique pour éviter tout inconvénient ; et l'on pourrait encore ajouter une autre précaution générale qui semble bien importante, c'est que les différents chanceliers qui sont inamovibles fissent passer dans tous les chefs-lieux de l'ordre (dans ceux au moins avec lesquels nous pouvons nous trouver en relation) un modèle invariable de leur seing. On ne voit pas que ces précautions jointes à toutes les autres laissent subsister aucun danger ; et tout Frère muni de la lettre dont il s'agit doit être assuré de trouver partout (toujours au nom du code) politesse, protection et bienfaisance.

En voilà peut-être assez pour attacher un Frère à la Société, puisqu'il y trouverait, indépendamment de tout autre établissement, des avantages très sensibles. Mais nous voulons faire de plus grandes choses pour lui et pour ses semblables et nous lui apprendrons que la bienfaisance maçonnique n'est pas circonscrite par les murs de nos loges. C'est ici où s'ouvre devant nous un vaste champ ; et pour le parcourir dignement il faut établir dans chaque loge un comité de bienfaisance chargé plus particulièrement de s'informer de tout ce qu'on peut faire de bien et des meilleurs moyens d'y parvenir. Il informera la loge des traits de vertu ou de patriotisme distingués qui doivent être placés au-dessus de la sphère ordinaire de la simple honnêteté. Si ces actions partent de la classe inférieure de la société, nous pouvons les récompenser de mille manières et lorsque nous aurons acquis plus de consistance, on prend la liberté de croire que l'homme le plus distingué qui viendra de s'honorer par une grande action, ne sera pas médiocrement flatté de recevoir de nous une députation ou une lettre qui lui feront parvenir nos félicitations et nos hommages. Cette récompense aurait quelque chose de républicain qui pourrait intéresser. Si jamais elle était ambitionnée, elle serait également honorable pour celui qui la recevrait et pour ceux qui auraient eu l'art de la faire désirer.

Mais le devoir principal du comité de bienfaisance serait de se mettre, s'il est permis de s'exprimer ainsi, à la piste du malheur, de le découvrir et d'en discerner les différents degrés, de repousser l'impudence qui demande et d'amener par la main la honte qui se cache, d'exciter, en un mot, d'éclairer et de diriger la bienfaisance de la loge.

Persuadés que cette vertu ne se borne pas à quelques sacrifices pécuniaires, mais qu'elle prend toutes les formes possibles pour l'avantage de l'humanité, les rédacteurs respectables du nouveau code apprendront aux Frères combien ils sont loin d'avoir rempli leurs devoirs quand la boîte des aumônes a fait le tour de l'assemblée. Oserait-on représenter encore que dans le système actuel les maçons ne sont presque jamais les ministres immédiats du bien qu'ils font, de sorte que s'il s'agit par exemple de soulager un malheureux, lorsqu'ils ont voté facilement un don en argent, ils se retirent, et n'y pensent plus.

On devrait bien plutôt charger alternativement chaque Frère, et surtout chaque jeune Frère, de s'acquitter au nom de la loge de telle ou telle bonne œuvre qu'on lui prescrirait. Qui ne sait combien la manière rehausse les actes de bienfaisance ? Envoyez une pièce d'or à une famille souffrante, ce n'est qu'une aumône ; portez-la vous-même, c'est un bienfait. D'ailleurs, ces sortes d'actes contribuent puissamment à notre perfection morale. L'homme n'est pas créé pour spéculer dans un fauteuil et c'est en faisant le bien qu'on en prend le goût.

Non seulement, on formera le cœur du maçon dans le premier grade, mais l'on éclairera son esprit en l'appliquant à l'étude de la morale et de la politique qui est la morale des états. On discutera dans les loges des questions intéressantes sur ces deux sciences, et l'on demandera même de temps à autre l'avis des Frères par écrit. Sur la politique on ne se perdra jamais en vains systèmes ; car la métaphysique de cette science, et en général tout ce qui n'est pas clair et pratique, n'est bon que pour amuser les écoles et les cafés.

Mais le grand objet des Frères sera surtout de se procurer une connaissance approfondie de leur patrie, de ce qu'elle possède et de ce qui lui manque, des causes de détresse et des moyens de régénération. On ne laissera égarer aucun des mémoires que les Frères fourniront sur cet article et il n'est pas douteux qu'ils formeront avec le temps le recueil le plus intéressant. Toutes ces études sérieuses feront deux grands biens : elles occuperont les hommes en les perfectionnant, et nous débarrasseront des enfants, surtout des enfants âgés qui font le plus de mal et empêchent le plus de bien.

Quant au rituel de ce grade, il ne paraît pas qu'on doive le tourner de façon à ne laisser espérer rien de plus aux Frères qui y sont admis. On ne peut exprimer combien ces suspensions, ces espérances vagues qu'on montre de loin et dans un demi-jour, aux jeunes maçons, contribuent à l'ordre en les tenant en haleine. On essuie, il est vrai, quelques instances fatigantes de leur part ; mais les intervalles et l'âge nécessaire (deux articles sur lesquels il ne faudra jamais se relâcher) les préviennent pendant un certain temps. Et d'ailleurs s'il est des Frères qu'on ait résolu de ne pas avancer, il y a mille moyens d'échapper sans affectation à leur impatience. Ainsi le petit inconvénient de fournir trop d'aliments à leur curiosité est racheté par un avantage considérable dont il ne semble pas qu'on doive se priver.

Si le maçon est persuadé de tout savoir en entrant dans l'ordre, il n'y aura plus d'ensemble parce que le système anéantira cette espèce d'attraction, de zèle et de curiosité qui fait graviter les grades inférieurs vers les premiers, les greffe les uns sur les autres, et forme le tout maçonnique.

On peut croire qu'un maçon exercé dans le premier grade durant un intervalle de temps considérable, pénétré des leçons qu'il aura reçues et des bons exemples qu'il aura vus, est digne de s'élever au second.

L'instruction des gouvernements (Second grade)

La seconde classe de la Maçonnerie devrait avoir pour but, suivant le système proposé, l'instruction des gouvernements et la réunion de toutes les sectes chrétiennes.

On s'occuperait avec un soin infatigable à écarter les obstacles de toute espèce interposés par les passions entre la vérité et l'oreille de l'autorité. Nul prince ne veut le mal, et, s'il l'ordonne, il est trompé. L'opinion publique à cet égard n'est pas équivoque, puisqu'en détestant les agents secondaires de l'injustice on se contente presque toujours de plaindre la cause première. Il serait donc bien important de s'appliquer, chacun suivant ses forces, et sans relâche, à déconcerter tous les projets des méchants, et à faire parvenir la vérité partout où elle peut fructifier.

On ajoute que très souvent les princes et les dépositaires de leur puissance désirent trouver la vérité, sans pouvoir se flatter de la rencontrer. Dans ces occasions délicates où les passions déroutent si souvent l'équité la plus clairvoyante, une société dévouée par les motifs les plus sacrés à faire triompher la vérité, pourrait rendre des services essentiels, soit en la faisant parvenir indirectement aux agents de l'autorité, soit en entrant en correspondance avec eux, s'ils appartenaient à l'ordre, ce qui peut arriver aisément.

Les limites de l'État ne pourraient borner l'activité de cette seconde classe, et les Frères des différentes nations pourraient quelquefois, par un accord de zèle, opérer les plus grands biens. — Il n'est pas nécessaire de détailler tout le parti qu'on pourrait tirer d'une pareille institution : la chose est sensible par elle-même. On ajoutera seulement le projet des règlements principaux qui sembleraient nécessaires pour lui donner toute sa perfection, et prévenir tous les abus.

1^o Aucun maçon ne pourrait parvenir au deuxième grade avant trente ans révolus, ni jouir d'une voix délibérative avant trente-cinq.

2^o Tout maçon admis à ce grade s'engagerait solennellement à ne jamais refuser, sous quelque prétexte que ce soit, les instructions ou les remontrances de ses Frères sur le bien public ou particulier, quel que soit l'emploi civil qu'il occupe ou qu'il puisse occuper à l'avenir ; sauf à lui néanmoins de faire des dites remontrances l'usage qu'il jugera convenable, et même de n'y avoir aucun égard, parce qu'il est citoyen et homme public avant d'être maçon, et qu'il ne doit rendre compte à personne des volontés du gouvernement dont l'exécution lui est confiée.

3^o Jamais la société n'accordera sa protection à l'ambition d'un Frère, et quelles que fussent ses relations et ses liaisons, elle se rappellerait que cabaler n'est pas faire le bien. Au surplus, comme on ne dispute point à un Frère puissant le droit de recommander un autre Frère pour un emploi ou autre chose pareille, lorsque les prétentions de ce dernier sont légitimes, il paraît qu'on ne devrait pas refuser le même droit au corps entier, mais il faudrait en user bien sobrement, car dans ce genre l'abus est infiniment près du bien.

L'union des églises

L'autre objet du 2^e grade ou de la 2^e classe serait dans le système proposé la réunion des différentes sectes chrétiennes. Il serait bien temps, Monseigneur, d'effacer la honte de l'Europe et de l'esprit humain. A quoi nous sert de posséder une religion divine, puisque nous avons déchiré la robe sans couture et que les adorateurs du Christ, divisés par l'interprétation de sa loi sainte, se sont portés à des excès qui feraient rougir l'Asie ? Le mahométisme ne connaît que deux sectes ; le christianisme en a trente ; et, comme si nous étions destinés à nous déshonorer tour à tour par les excès opposés, après nous être égorgés pour nos dogmes, nous sommes tombés sur tout ce qui concerne la religion dans une indifférence stupide que nous appelons tolérance. Le genre humain est avili. La terre a fait divorce avec le ciel. Nos prétendus sages, ridiculement fiers de quelques découvertes enfantines, dissertent sur l'air fixe, volatilisent le diamant, apprennent aux plantes combien elles doivent durer, se pâment sur une petite pétrification ou sur la trompe d'un insecte, etc. Mais ils se gardent bien de déroger jusqu'à se demander une fois dans leur vie ce qu'ils sont et quelle est leur place dans l'univers.

O curvae ad terras animae et coelestium inanes !

Tout est important pour eux excepté la seule chose importante. Emportés par un fanatisme mille fois plus condamnable que celui contre lequel ils ne cessent de crier, ils frappent indifféremment sur la vérité et sur l'erreur, et ne savent attaquer la superstition que par le scepticisme. Imprudents ! qui se croient appelés à sarcler le champ des opinions humaines et qui arrachent le froment de peur que l'ivraie ne leur échappe. Ils ont guéri nos préjugés, disent-ils… Oui, comme la gangrène guérit les douleurs.

Dans cet état des choses, ne serait-il pas digne de nous, Monseigneur, de nous proposer l'avancement du Christianisme comme un des buts de notre ordre ? Ce projet aurait deux parties, car il faut que chaque communion travaille par elle-même et travaille à se rapprocher des autres. Sans doute cette entreprise paraîtra chimérique à bien des Frères, mais pourquoi ne tenterions-nous pas ce que deux théologiens (Bossuet et Molanus) tentèrent dans le siècle passé avec quelque espérance de succès ? Le moment est encore plus favorable, car les systèmes empoisonnés de notre siècle ont au moins produit cela de bon que les esprits, à peu près indifférents sur la controverse, peuvent se rapprocher sans se heurter. Il faut être de nos jours versé dans l'histoire pour savoir ce que c'est que l'Antéchrist et la Prostituée de Babylone. Les théologiens ne dissertent plus sur les cornes de la Bête. Toutes ces injures apocalyptiques seraient mal reçues aujourd'hui. Chaque chose porte son nom. Rome même s'appelle Rome, et le Pape, Pie VI.

V. A. S. est encore suppliée d'observer que jamais cette réunion n'aura lieu tant qu'elle se traitera publiquement. La religion ne doit plus être considérée de nos jours que comme une pièce de la politique de chaque État, et cette politique est d'un tempérament si irritable ! Dès qu'on la touche du bout du doigt, elle entre en convulsion. L'orgueil théologique fera naître de nouveaux obstacles en sorte que cette grande entreprise ne peut se préparer que sourdement. Il faut établir des comités de correspondance composés surtout des prêtres des différentes communions que nous aurons agrégés et initiés. Nous travaillerons lentement mais sûrement. Nous n'entreprendrons aucune conquête qui ne soit propre à perfectionner le Grand Œuvre. Il faudrait bien se garder de mettre le feu à la mine avant d'être sûrs de l'effet : — et, comme, suivant l'expression énergique d'un ancien Père, l'univers fut autrefois surpris de se trouver arien, il faudrait que les chrétiens modernes se trouvassent surpris de se voir réunis.

Il n'est pas douteux que l'ouvrage devrait commencer par les catholiques et les luthériens d'Augsbourg, dont les symboles ne diffèrent pas prodigieusement. Quant aux calvinistes, s'ils sont de bonne foi, ils doivent convenir qu'ils ont étrangement défiguré le christianisme. Ainsi, c'est à eux de nous faire des sacrifices.

Tout ce qui peut contribuer à l'avancement de la religion, à l'extirpation des opinions dangereuses, en un mot à élever le trône de la vérité sur les ruines de la superstition et du pyrrhonisme, sera du ressort de cette classe ; ce qui suppose nécessairement que la profession de foi requise dans ce 2^e grade doit être plus ample que la première. Nul Frère ne doit donc y être admis sans avouer hautement la divinité du Christ et la vérité de la révélation qui en est la suite.

Le christianisme transcendant (Troisième grade)

Enfin nous voici arrivés au 3^e grade qui a pour objet le Christianisme transcendant.

Il paraît certain que la plupart des Frères que leurs lumières et leurs talents auront rendus propres au deuxième grade passeront infailliblement au troisième, parce que tout homme entraîné vers la croyance chrétienne sera nécessairement ravi de trouver la solution de plusieurs difficultés pénibles dans les connaissances que nous possédons.

Les Frères admis à la classe supérieure auront pour objet de leurs études et de leurs réflexions les plus profondes, les recherches de fait et les connaissances métaphysiques. Ce n'est pas ici le lieu d'examiner jusqu'à quel point on peut établir par le simple raisonnement la vérité de la doctrine que nous professons. Mais il n'est pas douteux que les découvertes de faits peuvent nous fournir les plus grands motifs de crédibilité. Tout est mystère dans les deux Testaments, et les élus de l'une et l'autre loi n'étaient que de vrais initiés. Il faut donc interroger cette vénérable Antiquité et lui demander comment elle entendait les allégories sacrées. Qui peut douter que ces sortes de recherches ne nous fournissent des armes victorieuses contre les écrivains modernes qui s'obstinent à ne voir dans l'Écriture que le sens littéral ^* ?

Ils sont déjà réfutés par la seule expression des Mystères de la religion que nous employons tous les jours sans en pénétrer le sens. Ce mot de mystère ne signifiait dans le principe qu'une vérité cachée sous des types par ceux qui la possédaient. Ce ne fut que par extension et pour ainsi dire par corruption qu'on appliqua depuis cette expression à tout ce qui est caché à tout ce qu'il est difficile de comprendre. C'est dans ce sens que nous disons maintenant que la génération est un mystère et que Marc-Aurêle disait autrefois que « la mort est ainsi que la naissance un mystère de la nature ^*. »

C'est par cette raison que ce terme de Mystère n'étant plus assez significatif au gré de l'Église latine, elle inventa celui de Sacrement pour l'appliquer aux sept Mystères par excellence ^*.

Il paraîtra, peut-être infiniment probable à V. A. S. que si nos théologiens voulaient bien réfléchir attentivement que les mots de Mystère, de Sacrement, de Signe et de Figure sont rigoureusement synonymes, ils nous conduiraient bientôt à signer un accord sur un des points qui divisent nos deux communions.

Il semble donc qu'on n'a besoin que d'un dictionnaire étymologique pour réfuter les partisans de la lettre. Mais comment pourraient-ils résister au sentiment unanime des premiers chrétiens qui tenaient tous pour le sens allégorique. Sans doute ils poussèrent ce système trop loin, mais comme, suivant la remarque de Pascal, les faux miracles prouvent les vrais, de même l'abus des explications allégoriques annonce que cette doctrine avait une racine réelle que nous avons trop perdue de vue.

De quel droit peut-on contredire toute l'Antiquité ecclésiastique qui nous laisse entrevoir tant de vérités cachées sous l'écorce des allégories ? « Les anciens interprètes de l'Église, nous dit saint Anastase le Sinaïte, ont envisagé le récit de Moïse sur l'ouvrage des six jours d'une manière allégorique et ils ont relevé diverses hérésies nées uniquement de ce qu'on avait trop pris à la lettre ce que la Genèse rapporte de Dieu et du Paradis terrestre ^*. » Un autre écrivain ecclésiastique dit de même que « quelques hérétiques avaient soutenu qu'on ne devait pas donner au Vieux Testament un sens mystique et allégorique différent de celui qu'offrent les choses mêmes, mais que, si l'on suivait leur opinion, il en résulterait nécessairement une foule d'absurdités, qu'on doit expliquer les livres du Vieux Testament, non seulement d'une manière littérale, mais aussi d'une manière figurée et allégorique et en découvrir le vrai sens ^*. »

Il est encore très remarquable que sur cet article la Synagogue ne pensait pas autrement que l'Église. — L'historien Josèphe ^* nous avertit avant de traiter des antiquités de sa nation que : « Moïse s'est expliqué allégoriquement lorsque son objet l'a demandé ; qu'il s'est aussi servi d'allégories quoiqu'avec beaucoup de retenue, et qu'il n'a dit à découvert que ce qui ne devait pas être caché ; en sorte qu'on s'engagerait à un long travail si l'on voulait démêler ce qui, dans ses livres, est relatif à ces différents objets. »

Mais un témoignage de tout autre poids, c'est celui du plus savant et du plus illustre des rabbins, de ce fameux Maïmonide surnommé Moses Ægyptiacus.

« Ne vous laissez pas séduire, nous dit-il, par tout ce que les Sabéens racontent sur le premier homme, sur le Serpent, sur l'Arbre de la Science du bien et du mal, sur les vêtements qui n'avaient point encore été en usage, et ne pensez pas que ces objets aient réellement existé de cette manière. Jamais ils ne furent dans la nature des choses. Avec la plus légère attention, vous apercevrez la fausseté de tout ce qu'ils disent à cet égard, et qu'ils n'ont imaginé qu'après avoir eu connaissance de notre loi et de l'histoire de la création ; car ils la prirent dans le sens littéral et ils en forgent ces fables… L'on ne doit pas avec le vulgaire prendre à la lettre tout ce qui est contenu dans le Bereshit ou l'histoire de la création. Sans cela les sages ne l'auraient pas enveloppée de tant de paraboles avec tant de soin, et ils n'auraient pas été si attentifs à empêcher qu'on en parlât à la populace ignorante. Car en la prenant dans le sens littéral, il en résulte des préjugés qui dégradent la nature divine, qui renversent les fondements de la loi, qui font naître les hérésies ^*. »

Quel vaste champ ouvert au zèle et à la persévérance des G. P… ! Que les uns s'enfoncent courageusement dans les études d'érudition qui peuvent multiplier nos titres et éclaircir ceux que nous possédons. Que d'autres, que leur génie appelle aux contemplations métaphysiques, cherchent dans la nature même des choses les preuves de notre doctrine. Que d'autres enfin (et plaise à Dieu qu'il en existe beaucoup !) nous disent ce qu'ils ont appris de cet Esprit qui souffle où il veut, comme il peut et quand il veut.

Mais que sommes-nous ? D'où viennent nos instructions ? Jusqu'à quel point cette question peut-elle nous intéresser ? Y a-t-il d'autres sociétés qui possèdent nos connaissances en tout ou en partie ? etc. Ici ma plume tombe et, plein de respect et de confiance pour mes Maîtres, j'attends leur décision sans les prévenir.

Le gouvernement de l'ordre

L'unique chose qu'on se permette ici de désirer hautement, c'est une règle sage et sévère pour prévenir l'esprit de prosélytisme, si voisin du zèle que le zèle même, s'il est raisonnable, doit se défier de lui et solliciter la loi. Deux précautions paraissent nécessaires indépendamment des autres : 1^o il faut fixer un âge pour la profession et ne jamais déroger à la règle ; 2^o il faut que l'admission à la profession soit la suite de la détermination d'une Société quelconque. Si les individus reçoivent par malheur le pouvoir de transmettre nos connaissances de leur propre mouvement, tout est perdu.

Mais lorsque le Convent aura décidé que l'ordre maçonnique doit subsister (car probablement on décidera ainsi), quelle forme de gouvernement devons-nous adopter ? Il est inutile de s'arrêter au gouvernement absolu d'un seul puisqu'il paraît que tous les Frères le rejettent de concert. Plusieurs penchent pour la forme démocratique ; mais, l'on ose assurer qu'elle a peut-être plus d'inconvénients. Il suffira d'observer que jamais la démocratie n'a pu s'établir et subsister que dans les petits états, et indépendamment de la preuve de fait, la chose est claire par elle-même. Or il n'est pas douteux que l'ordre maçonnique doit être considéré comme un vaste gouvernement. Nous sommes déjà assez divisés par la distance des lieux, par la diversité de langues, de cultes, d'usages, de préjugés. Si nous allons encore adopter un gouvernement qui nous cantonne chacun chez nous, tous les maçons ne seront qu'un tas de sable sans chaux, et dépourvus de toute consistance en Europe. Il y aura des maçons et point d'ordre maçonnique.

Il faut donc qu'il y ait un point de réunion, un centre où tous les rayons aillent aboutir. Et pour marcher droit entre les dangers de la tyrannie et ceux de l'anarchie, il paraît tout à fait convenable de se déterminer pour le gouvernement d'un seul modifié par d'autres pouvoirs. Cet arrangement sera d'autant plus sage que par une foule de raisons trop claires pour avoir besoin de détail, les abus de ce gouvernement ne peuvent avoir lieu parmi nous. Si l'on voulait un excellent modèle d'un régime de cette espèce, on le trouverait dans l'autorité que le Pape exerce sur les églises catholiques.

On ne croit pas qu'il soit possible d'imaginer rien de mieux. Bien entendu qu'on entend parler que des pays où cette puissance est resserrée dans de justes bornes, tels que la France, l'Autriche depuis peu de temps, et le pays où ceci est écrit.

Qu'on fasse signer une capitulation à chaque chef général de l'ordre ; rien ne paraît plus juste. Mais qu'il soit nécessaire de lui donner un conseil dans le sens que quelques Frères attachent à ce mot, c'est de quoi on prend la liberté de douter. Peut-être vaudrait-il mieux lui laisser la liberté de se choisir tels aides qu'il juge à propos. Il n'y a pas de plus grands artisans de dissension que ces conseillers forcés. Dès que le chef général ne pourra faire aucune loi sans notre concours (comme nous ne pouvons en faire sans le sien) les Frères peuvent être tranquilles.

On sent que l'établissement de ce chef entraînera un inconvénient : c'est que la multitude de titres et de documents de toute espèce qui se trouveront amoncelés dans le lieu de sa résidence deviendront inutiles ou causeront de grands embarras à chaque changement. Mais cet inconvénient serait bien plus considérable dans le système démocratique. D'ailleurs, on pourrait le diminuer infiniment en arrêtant que le premier siège ne sortira pas de la même contrée. L'orgueil national pourra se révolter à cette proposition ; mais il aura tort, à ce qu'il paraît et, si l'on voulait croire sur ce sujet des gens parfaitement désintéressés qui tiennent à la France par la langue, à l'Italie par le gouvernement, et qui ne sont pour ainsi dire d'aucune nation, on déférerait cet honneur aux bons Germains, peuple singulièrement sage, réfléchissant, réservé (sauf à l'assaut), et qui mérite à présent comme autrefois deux éloges presque toujours contradictoires : Gentis non astutae nec callidae… multum rationis et solertiae ^*.

Réformes proposées

A l'égard du code, il est impossible dans le moment de le faire, il suffit de le projeter. Ce projet doit être en français parce que c'est la langue de l'univers, et que, si l'on en choisit une autre, il arrivera que, hors des limites du peuple qui la parle, le code ne sera entendu dans chaque district que par deux ou trois littérateurs. L'ouvrage ébauché (car on ne peut rien faire de mieux) sera imprimé et distribué, non pas encore pour obliger strictement, mais seulement pour être examiné et observé sauf inconvénient. On chargera quelques Frères dans quelque grande loge de rédiger les observations que pourront suggérer les circonstances, les inconvénients non prévus, en un mot, tout ce qu'il paraîtra nécessaire d'ôter, d'ajouter ou de changer, et de toutes ces observations réunies et transmises dans quelques années au Sérénissime Grand Supérieur, il résultera un code aussi parfait que la faiblesse humaine le permet. Ceux qui pensent qu'on peut faire de bonnes lois autrement n'en ont guère lu.

Mais quel que soit le degré de perfection où il est possible de porter actuellement l'ouvrage projeté, il n'y parviendra pas certainement à moins qu'il ne sorte de la tête d'un seul homme, comme Minerve sortit de celle de Jupiter. Ce n'est pas sans raison que le grand restaurateur de la philosophie ^* méprisait tous les ouvrages à pièces rapportées. Il est certain que dans tout ce qui exige un ensemble, vingt génies feront plus mal qu'un seul homme doué seulement d'un sens droit. Que tous les Frères proposent donc leurs idées, mais qu'un seul enfante le plan et lui subordonne les détails ; autrement l'infortuné rédacteur, réduit à coudre des lambeaux, fera mal avec beaucoup de peine.

infelix operis summa, quia ponere totum nesciet ^*…

Si l'on voulait s'étendre sur les différentes lois convenables pour assurer la durée et le lustre de l'ordre, l'ouvrage serait immense. On peut cependant dire un mot des principales.

I. — D'abord, il en est une qui paraît si essentielle, si indispensable, qu'il est permis de quitter le ton douteur en la proposant : C'est celle qui fixerait le nombre des maçons dans chaque loge. On ose assurer qu'avec cette loi l'ordre est inébranlable, et que sans elle il sera réduit dans moins de quinze ans au point où il est actuellement. Supposons que ce salutaire règlement soit en vigueur, quelle foule de biens il en résultera ! Attachement des Frères à l'ordre (car tout ce qui est exclusif ou difficile à obtenir flatte prodigieusement l'homme) ; émulation parmi les profanes (une place vacante sera un événement) ; suppression des inconvénients immenses des réceptions multipliées. (Maintenant nous balançons sur le médiocre ou le mauvais ; alors, nous n'aurons qu'à choisir entre le bon et l'excellent.) Il faut s'arrêter, car il est impossible de marquer tous les avantages qui naîtraient d'une pareille loi. A la vérité il serait bon d'établir d'autres causes de vacances que la mort comme vétérance d'un frère parvenu aux derniers grades et qui serait depuis vingt ans dans l'ordre, on pourrait lui donner l'agrément de faire vaquer une place dans le premier grade en faveur d'un sujet agréé de la loge.

II. — Dans toute société il faut des peines ; formons par la pensée une échelle des différentes fautes dont le maçon pourra se rendre coupable depuis l'imprudence légère jusqu'au délit. Imaginons une autre échelle de peines, depuis l'amende de quelque monnaie jusqu'à la diffamation formelle dans tout l'ordre. Divisons ensuite les fautes comme les peines en trois classes, et statuons que chaque loge pourra de sa seule autorité infliger les peines de la première catégorie ; que celles de la seconde ne pourront être décernées qu'avec le concours du Directoire Écossais ; que celle de la troisième enfin ne pourront l'être que de l'autorité du Grand Supérieur. Ajoutons que celui-ci, dans le cas où il aurait refusé d'autoriser le décret qui condamne aux troisièmes peines, ne pourrait empêcher le Directoire Écossais d'infliger les secondes, et que le Directoire Écossais à son tour, sera gêné de la même manière à l'égard des préfectures pour les peines du premier degré. Peut-être trouvera-t-on que les choses seraient assez bien balancées de cette façon. Quant à la liberté pleine et entière à chaque accusé de se défendre dans les trois suppositions, il n'est pas nécessaire d'en parler.

L'inconvénient d'irriter un coupable condamné et d'exposer les secrets est inévitable.

Mais, 1^o s'il est du premier grade, qu'il aille dire, s'il veut, que nous allons dans tous les galetas chercher les malheureux la bourse à la main et qu'il n'a pas voulu être complice dans ces horreurs. 2^o Il n'est pas probable qu'un Frère admis aux grades avancés avec les précautions ci-devant indiquées se rende coupable de fautes qui nécessitent les dernières rigueurs. 3^o Dans quelques années nous serons en état de faire taire ce Frère, ou nous ne serons rien.

III. — Il est nécessaire que les loges provinciales ou ambulantes ne possèdent jamais que le premier grade et que les hautes connaissances ne descendent pas au-dessous des grandes loges, enfin que les rédacteurs du code commencent à se graver trois mots dans la tête avant de commencer l'ouvrage : Omne promiscuum sordescit ^*.

IV. — Il ne faut jamais admettre les autres maçons à nos assemblées. Qu'y viendraient-ils faire ? Nous gêner, émousser la curiosité qui pourrait les attirer à nous et apprendre à singer nos cérémonies.

Mais comme il convient d'augmenter toujours plus la bonne opinion de notre ordre que nous avons déjà le bonheur d'inspirer, et qu'il convient d'ailleurs de maintenir nos banquets ou agapes fraternelles, rien n'empêche que nous n'invitions de temps à autre non seulement d'autres maçons, mais des profanes distingués qui nous paraîtront mériter cette civilité. Nous aurons pour la loge de banquet un rituel court, intéressant et sans conséquence, qui annoncera notre respect pour l'Auteur de tout don, notre dévouement à nos maîtres et notre amitié fraternelle. On peut se servir du rituel actuel, ou le perfectionner. Mais il faut sur cet article des lois somptuaires très rigoureuses et borner strictement les invitations au nombre de deux ou trois.

V. — Les finances sont un objet de la plus grande importance. Tout le monde est d'accord qu'aucun particulier ne doit trouver dans l'ordre un avantage pécuniaire. Mais prenons garde aussi qu'on n'aille point appliquer cette règle au corps entier, et que l'avarice ne prenne le masque du désintéressement. V. A. S. est très humblement suppliée de tenir la main à ce qu'on ne diminue ni les redevances annuelles ni le prix des grades.

Nous souhaiterions plutôt les voir augmenter. Que serons-nous sans finances et comment nous rendrons-nous recommandables sans richesses ? C'est précisément parce que nous ne voulons pas multiplier les réceptions qu'il faut les rendre chères. C'est à nous qu'il est permis d'être attachés à l'argent puisque chaque Frère ne s'enrôle que pour le répandre, et que nous n'en voulons que pour faire le bien. Du reste, chaque loge doit être maîtresse de sa caisse et ne payer aux associations supérieures que les frais indispensables, comme correspondance, voyage pour l'utilité commune, etc. Mais quant au tableau des caisses, les Directoires ne peuvent le refuser au Grand Supérieur, ni les Préfectures aux Directoires ; autrement il n'y aurait plus de subordination. Il serait même bon d'exiger de chaque association le tableau raisonné de ses dépenses pour s'assurer de quelle manière et dans quelles vues les fonds sont employés.

Le serment maçonnique

VI. — Il paraît absolument nécessaire qu'avant d'être admis à un grade quelconque, le candidat prête deux serments ; car il faut qu'il s'engage d'abord à ne pas révéler le contenu de la formule du serment affecté à chaque grade, en cas qu'il ne jugeât pas à propos de le prêter ; et, s'il persiste après avoir fait ses réflexions sur la formule qui lui sera communiquée, il prêtera le deuxième serment, savoir celui du grade. On croit cette précaution nécessaire pour ne rien faire légèrement.

Quoiqu'il n'y ait point de difficultés, comme on l'a dit, sur la légitimité du serment, en tant qu'il nous oblige à des actions louables et utiles, il fait naître néanmoins une question de morale des plus délicates, en tant qu'il nous oblige au secret. Cette question, qu'on ne doit pas déguiser, consiste à savoir si nous pouvons licitement jurer de cacher quelque chose même à la puissance civile qui nous interrogerait en jugement. On peut néanmoins soutenir : 1^o que le droit naturel est antérieur au droit civil et même au droit politique ; 2^o que le secret est de droit naturel parce qu'il est le lien de la confiance, grande base de la société humaine ; 3^o que dès que nous sommes sûrs dans notre conscience que le secret maçonnique ne contient rien de contraire à la religion et à la patrie, il ne concerne plus que le droit naturel, et que nous ne sommes pas mieux obligés de le révéler au gouvernement que le secret de nos amis que nous pouvons refuser aux tribunaux suivant les moralistes philosophes. Au surplus, on désirerait voir cette question traitée par les Frères réunis, avec plus d'étendue qu'on ne peut le faire ici.

Telles sont, Monseigneur, les réflexions qu'on soumet très humblement aux lumières de V. A. S. Vous avez provoqué vous-même, Monseigneur, la liberté qu'on vient de prendre ; et vous ne pouvez trouver étrange que, dans l'âge encore où les sentiments sont vifs et impérieux, on n'ait pu se refuser la jouissance d'entretenir le grand Ferdinand. Daignez, Monseigneur, recevoir avec bonté cet essai informe, tracé à la hâte, et qui ne peut avoir auprès de V. A. S. d'autre mérite que celui de l'intention. Si l'on s'est permis des longueurs sur quelques points intéressants, c'est que le zèle est parleur quand la bonté l'interroge.

Chambéry, 15 juin 1782.

Жозеф де Местр — План реформы Общества Франк-Масонов (1782)

Обращение к герцогу Брауншвейгскому, Великому магистру Шотландского масонства строгого соблюдения, по случаю Конвента в Вильгельмсбаде (1782).

Celsissimo Principi Ferdinando de Brunswick, in Ordine Dilectissimo Fratri a Victoria Viro Qui tanti mensuram nominis implens, Pacis artibus et Belli juxta insignis, Europam quam terruit armis, virtutibus illustrat, hoc de reformanda Liberorum-Latomorum Societate Tentamen, summi obsequii leve monumentum,
D. D. D.
Fratris titulo superbus, addictissimus servus, Comes Josephus-Maria M…, in ordine Frater J. M. a Floribus
Camberii
Anno R. S. M. D. CC. LXXXII ^*

Disciteque o miseri ! et rerum cognoscite causas ! Quid summus ? Et quidnam victuri gignimur ?… Ordo Qui, datus ?… humana qua parte locatus es in re ?
A Pers., Satires^*.

Его Светлейшему Высочеству Монсеньору Принцу Брауншвейгскому

МОНСЕНЬОР,

Если когда-либо и был задуман проект, полезный для человечества и способный прославить автора, даже если успех не оправдает ожиданий, то это тот, о котором Ваша Светлость изволили сообщить нам в своем циркулярном письме от 14 сентября 1780 года.

Внести порядок и мудрость в масонскую анархию, собрать разрозненных членов общества людей, которые называют себя братьями, но не знают друг друга; предложить людям, разделенным интересами, национальной ревностью, политическими, религиозными и философскими системами, объединиться, прийти к согласию, подписать вечный договор во имя неба и человечества — это святое и величественное предприятие, вполне достойное Фердинанда Брауншвейгского.

Ваша Светлость слишком заслуживаете похвал, чтобы любить их. Позвольте, однако, выразить Вам, пусть и весьма скромно, чувства восхищения и признательности, которыми нас наполнило чтение Вашего циркулярного письма. Удивительный проект, который Вы развиваете, мог исходить только от Вашей Светлости, и гений, задумавший этот план, единственный способен его осуществить.

Позвольте, Монсеньор, призвать Вас, от имени всех масонов, которые не позорят этот титул, употребить на благо человечества то властное влияние, которое Вы неизбежно будете иметь на планируемом собрании. Неужели будет сказано, что Провидение напрасно соединило в одной главе власть, мудрость и просвещение? Нет, Монсеньор! Мы осмеливаемся надеяться на обратное. Воспользуйтесь своим влиянием. Объедините все воли. Заставьте умолкнуть все предрассудки. Если Вас остановят непредвиденные препятствия, кто, как не Вы, Монсеньор, создан для того, чтобы их преодолеть? Поддержанный рвением стольких достойных братьев, восторжествуйте над страстями, предрассудками, национальным или частным эгоизмом, если он осмелится заявить о себе; воздвигните, наконец, памятник, который заслужит Вашей Светлости благословения всех веков.

Шамберийская префектура уже имела честь направить Вашей Светлости ответ на различные вопросы, по которым Вы, Монсеньор, пожелали получить мнение всех Братьев. Но невозможно, чтобы этот ответ, плод множества, отвечал взглядам некоторых Братьев, более счастливых, чем другие, которые, по-видимому, призваны созерцать истины высшего порядка и которые не смогли свободно объясниться в письме, составленном по общему мнению всего корпуса.

Но поскольку рвение Вашей Светлости побудило Вас просить не только мнения обществ, но и различных лиц, я надеюсь, что Вы соблаговолите позволить представить Вам это скроменое сочинение. Соблаговолите, Монсеньор, принять его как памятник уважения к принцу Брауншвейгскому, привязанности к Брату а Виктория и рвения ко всему ордену.

Кем мы были? Что мы есть? Есть ли у нас Мастера? Должны ли мы существовать? В какой форме мы должны существовать? Таковы в общих чертах вопросы, которые Ваша Светлость соблаговолили представить на рассмотрение Братьев.

Истоки Франк-Масонства

Едва ли найдется масон, хоть сколько-нибудь способный к размышлению, который не задался бы вопросом через час после своего посвящения: «Каково происхождение всего того, что (я) вижу? Откуда берутся эти странные церемонии, это убранство, эти громкие слова и т. д.?» Но, прожив некоторое время в ордене, задаются и другими вопросами: «Каково происхождение этих тайн, которые ничего не скрывают, этих символов, которые ничего не представляют? Что же? Люди всех стран собираются (возможно, уже несколько столетий), чтобы выстроиться в две линии, поклясться никогда не раскрывать тайну, которой не существует, поднести правую руку к левому плечу, вернуть ее к правому и сесть за стол? Неужели нельзя чудить, есть и пить сверх меры, не говоря о Хираме, Храме Соломона и Пламенеющей звезде? и т. д.»

Эти вопросы очень естественны, очень разумны. К сожалению, не видно, чтобы история или даже устная традиция соизволили ответить на них. Наше происхождение всегда было покрыто густым мраком, и все усилия благонамеренных братьев прояснить столь интересный факт до сих пор были почти бесполезны. В последние годы нас пытались убедить, что под оболочкой масонских аллегорий скрываются превратности судьбы ордена тамплиеров. В этой связи полезно напомнить аксиому, которая кажется неоспоримой в вопросах типов и аллегорий: тип, представляющий несколько вещей, не представляет ничего. Можно было бы бесконечно говорить о характере истинных аллегорий и о той чрезмерной неразумности, до которой доходили в остальном весьма почтенные писатели, движимые страстью искать и объяснять тайны. Но нужно ограничиться, и мы удовлетворимся лишь одним наблюдением. Тип Хирама предшествует или следует за гибелью тамплиеров. В первом предположении это не более чем ложная аллегория, или, по крайней мере, произвольная и притянутая за уши в отношении ордена тамплиеров, и нужно искать истинное объяснение Хирама где-то еще. Во втором — еще не доказано, что наши церемонии были действительно установлены для того, чтобы представить это знаменитое событие и увековечить его память, если только мы не хотим впасть в популярный софизм: Post hoc, ergo propter hoc. И если наши церемонии действительно являются эмблемой превратностей судьбы ордена тамплиеров, нам остается лишь сожалеть о том, что мы были масонами; ибо в таком случае мы потратили наше время и наши способности весьма нефилософским образом. Что значит для вселенной маленькое приключение в Казале? И, говоря прямо, что значит для вселенной разрушение ордена тамплиеров? Фанатизм создал их, алчность их уничтожила: вот и все. Что касается жестокостей, сопровождавших этот акт власти, то об этой странице истории следует скорбеть, как и почти обо всех остальных. Но не исключено, что реальные преступления со стороны тамплиеров послужили правдоподобными предлогами для алчности Филиппа Красивого. Как бы то ни было, если бы пришлось учреждать общества для периодического оплакивания великих катастроф и знаменитых преступлений виновной или заблуждающейся власти, населения вселенной не хватило бы для этого.

По-видимому, не стоит льстить себя надеждой найти происхождение масонства в ордене тамплиеров. Но все побуждает нас верить, что наши тайны связаны с чем-то великим и поистине достойным человека. Если отвлечься от этого множества ложных или даже опасных градусов, изобретенных мошенничеством или капризом, кто не был бы поражен согласием всех масонов относительно первых трех градусов масонства? Распущенность и анархия, к сожалению, привнесенные в большинство лож, никогда не могли стереть эти примитивные черты, и, несмотря на течение времени, отдаленность мест, разнообразие языков, они всегда оставались прежними, за исключением некоторых незначительных различий.

Еще раз повторим: люди не собираются, или, по крайней мере, не всегда собирались для того, чтобы повторять несколько формул, которые были бы явно нелепыми, если бы не имели цели. Безусловно, можно осмелиться сказать, что орден не мог начаться с того, что мы видим. Все говорит о том, что вульгарное масонство — это отделившаяся и, возможно, испорченная ветвь древнего и почтенного древа. Тем не менее, несмотря на надежды, которыми тешит себя большинство братьев в этом отношении, мы считаем своим долгом представить Вашему С. В. отрывок из английской книги, напечатанной недавно, которая до некоторой степени, по-видимому, противоречит этим надеждам ^*.

Автор книги, упомянутой в примечании (из которой удалось прочитать лишь пять-шесть фрагментов в газетах), говорит о состоянии искусств в Англии в XIII и XIV веках. Вот как он выражается по поводу архитектуры: «Обилие духовенства и рвение мирян предоставляли достаточные средства для строительства такого большого количества церквей и монастырей, что было трудно найти необходимых рабочих. Папы, заинтересованные в поощрении такого рода фондов, даровали индульгенции корпорации каменщиков, чтобы увеличить их число, что удалось в совершенстве, особенно в Англии... Итальянцы, греческие беженцы, французы, немцы, фламандцы объединились и образовали общество архитекторов. Они добыли буллы из Рима и особые привилегии, и они приняли имя франкмасонов. Они переходили из одной страны в другую, когда нужно было строить церкви, а, как мы уже сказали, их тогда строили в огромном количестве. Каменщики следовали твердому уставу. Они разбивали лагерь вблизи возводимого здания; интендант или инспектор осуществлял главное руководство, в каждой десятке был старший, который руководил остальными девятью. Из милосердия или покаяния джентльмены из окрестностей предоставляли материалы и повозки. Те, кто видел их реестры в счетах фабрик наших соборов, составленные почти 400 лет назад, не могут не удивляться экономии и быстроте, с которыми они возводили самые обширные здания».

Примечательно, что эти виды учреждений совпадают с разрушением тамплиеров. Братья всех наций, собравшиеся на генеральный конвент, могут последовать по пути, указанному английским автором, и провести по этому вопросу исследования, которые отсутствие библиотеки и, прежде всего, иностранных книг запрещает автору этого мемуара.

Но так как знание нашего истинного происхождения было бы для нас лишь предметом чистого любопытства, если бы оно не открывало нам новых обязанностей и важных истин, то даже если бы наши надежды были обмануты, даже если бы мы были обречены смеяться над нашим происхождением (делаем самое вольное предположение), кажется, что мы не должны падать духом или разрывать узы, которые нас соединяют. Разве нельзя быть полезными и добродетельными без предшественников? Мы все объединены во имя Религии и человечества. Мы можем ручаться за прямоту наших намерений. Возьмемся смело за здание с самого основания и, вместо того чтобы обновлять, будем созидать!

Неизвестные начальники

— Здесь нас останавливает один из вопросов Вашего А. С. — Есть ли у нас Мастера? Нет, монсеньор, у нас их нет. Доказательство короткое, но решительное. Оно в том, что мы их не знаем. Мы вошли в орден свободно; в нем не знают иных уз, кроме уз воли. То, что каждый из нас обещал при вступлении, он должен соблюдать: этим ограничиваются наши обязательства. Как могли бы мы заключить какое-либо молчаливое обязательство по отношению к скрытым Начальникам, если в том случае, когда бы они открылись, они, возможно, не понравились бы нам, и мы бы удалились?

Впрочем, здесь говорят от имени всех людей, которые носят имя масон, ибо, если речь идет только о Братьях нашего режима, без сомнения, мы признаем Начальника: это тот, кого наши пожелания ставят во главе всего ордена и для кого мы желаем внушить всем масонам вселенной те же чувства, которые воодушевляют нас.

Таким образом, кажется, что, не имея общего Начальника, мы должны советоваться только с самими собой, чтобы воздвигнуть новое здание, которое мы проектируем, и придать ему форму и пропорции, которые мы считаем подходящими.

Тамплиеры

Но если мы можем задумывать и осуществлять наши планы с величайшей свободой, должны ли мы оставлять что-либо от ордена тамплиеров? Хотя и не игнорируют того, что по этому вопросу многие братья сочли нужным высказаться утвердительно, тем не менее кажется (если не питать совершенных иллюзий), что множество соображений должно склонить нас к противоположному мнению.

Опустим, если угодно, ощутимое неудобство подвергать себя опасности впустую, тревожить подозрительные правительства без какой-либо возможной выгоды для нас или для наших ближних. На этом соображении уже достаточно настаивали. Будем лучше судить о вещах самих по себе.

Идея монаха-воина могла зародиться только в голове XII века. Но чтобы в XVIII веке существовало общество, главная цель которого — прославлять несчастья одного из этих воинствующих братств и которое гордится тем, что связано с ним более чем сомнительным родством, — это может показаться несколько странным.

Чтобы говорить здесь только об ордене тамплиеров, чем они заслужили признание рода человеческого? Они защищали, говорят, христиан, которых их благочестие вело к Гробу Господню. Но всем этим христианам было бы лучше молиться Богу в своих приходах. Именно им нужно было сказать:

Est-ne Dei sedes nisi terra et Pontus et aer ?

Et cœlum et Virtus ? numen quid quaeritis ultra ^* ?

И когда мы зачтем рыцарям-тамплиерам эту малую заслугу, все равно пришлось бы признать, что они не сохранили ее надолго. Через шестьдесят лет после их учреждения мы видим их во Франции и в остальной Европе, и с тех пор известно, каково было их поведение. Упаси Боже желать принять ужасные обвинения, выдвинутые против этих несчастных: не будем верить в их преступления, поскольку история позволяет в них сомневаться. Но заметим также, что достойному человеку никогда не нужно доказывать, что он не чудовище. Несомненно, что нравы тамплиеров были дурными; и, возможно, не потребовалось бы иного доказательства общественного мнения в их отношении, кроме пословицы, которую спустя более четырех веков мы все еще находим в языке ^*.

Таким образом, кажется, что все призывает нас к полному разводу с орденом тамплиеров. Все запланированные изменения лишь еще больше показывают его необходимость. Ибо, спрашивается, разве не насмешка — отречься от имущества, от устава, от имени и даже от одежды ордена и при этом упорствовать в желании быть тамплиерами? Если можно говорить прямо, это значит одновременно претендовать на то, чтобы быть ими, и не быть ими. Одним словом, если масонство — лишь эмблема тамплиеров, оно ничто, и нужно работать по новому плану. Если оно древнее, это еще одна причина для людей отказаться от пустых формул и оставить слова ради дел.

Но, скажут, есть причины полагать, что тамплиеры были посвященные. В таком случае остается удивляться, что они так мало извлекли пользы из столь возвышенных знаний. Впрочем, несомненно, 1° что посвящение древнее тамплиеров; 2° что оно существовало после них; 3° что для распространения среди нескольких избранных людей ему не требовалось исключительное служение их предполагаемых преемников. Даже если бы мы предположили, что тамплиеры, или, что кажется лишь возможным, некоторые из них обладали знанием, это вовсе не было бы для нас причиной претендовать на отождествление себя с их орденом.

Кажется даже, что следует сделать еще один шаг и абсолютно исключить из нового формирования все, что может относиться к рыцарству. Подобного рода институты превосходны, но их нужно оставить на своем месте. Дворянство — это одно из тех растений, которые могут жить только на открытом воздухе. Что такое рыцарь, созданный при свечах в глубине комнаты, чье достоинство испаряется, как только открывают дверь? В целом, очень хотелось бы видеть исчезновение всех слов, которые не означают вещей.

Поскольку, прежде чем строить, необходимо расчистить почву, нам показалось уместным рассмотреть то, чем мы не должны быть, прежде чем искать то, чем мы должны быть. Речь идет, таким образом, в настоящее время лишь о том, чтобы рассмотреть этот второй вопрос.

Античные мистерии

Прежде чем рискнуть высказать некоторые размышления на эту тему, установим сначала два предварительных положения, которые не будут оспорены ни одним сколько-нибудь просвещенным масоном.

1^o Самые ученые братья нашего режима полагают, что есть веские причины верить, что истинное масонство есть не что иное, как наука о человеке в превосходной степени, то есть познание его происхождения и его предназначения. Некоторые добавляют, что эта наука не отличается существенно от древнего греческого или египетского посвящения.

Каков бы ни был успех наших исследований о происхождении франкмасонства, мы не менее решительно настроены серьезно заняться возвышенными истинами, известными Вашему С. В., закрепить их и распространять в ордене на благо человечества.

Следует, таким образом, рассматривать как установленный пункт, что эти знания составят основную базу ордена. Но, поскольку мы хотим умножить эти базы и благоразумие, по-видимому, действительно этого требует, чтобы можно было извлечь пользу из всех братьев в соответствии с природой и широтой их талантов, речь идет о том, чтобы показать, каким образом подобает подчинить эти различные базы друг другу, чтобы сформировать целое, настолько совершенное, насколько это может позволить человеческая слабость.

По поводу первого положения, полагают возможным с уверенностью заверить Ваше С. В., что все усилия самых искусных братьев установить тождество древних посвящений с масонским посвящением не имели и не могут иметь никакого успеха.

Никому не неизвестно, что древнее посвящение было покрыто самым густым покровом, что посвященные обязывались к молчанию под самой священной клятвой и что законы, предоставлявшие всю свою защиту этим священным институтам, доходили до того, что приговаривали к смертной казни неосторожного, который осмелился бы разгласить их тайны.

Если бы эти законы всегда строго соблюдались, невозможность проникнуть в смысл античных мистерий была бы доказана. Но посмотрим, не постигла ли эту тайну участь столь многих других, невозможно ли приподнять край покрова и нельзя ли, по крайней мере, вырвать у этой безмолвной древности несколько разрозненных черт, которые наставят нас на путь.

«Египетские жрецы, — говорит Плутарх ^*, — говорят, что не только от тех богов (Исиды и Осириса), но и от всех тех, кто был порожден и не обладает бессмертием, тела их остались у них там, где им поклоняются и чтут их, а души, став звездами, сияют на небе».

Едва ли нужно замечать, что греческое посвящение было дочерью египетского и раскрывало те же догматы. Диодор, Геродот, Павсаний или, лучше сказать, все древние согласны в этом пункте. Однако весьма вероятно, что одной из главных истин, которым обучали в Элевсинских мистериях, была именно та, которой египетские жрецы, согласно Плутарху, учили с глубокой древности, а именно: что народные боги были людьми.

Не полагают даже, что в этом можно сомневаться, поскольку Цицерон, посвященный в Греции, заставляет одного из своих собеседников в своей книге «О природе богов» сказать: «Как можете вы не знать, вы, кто посвящен, что боги, почитаемые множеством, были людьми, что до сих пор показывают их гробницы и т. д. ^*». Чувствуется, что могло быть полезно две или три тысячи лет назад показать ничтожность басен, освященных народной доверчивостью, но что нам, христианам XVIII века, до этого?

Можно даже добавить, что древним философам не нужны были эти наставления, и это ясно для того, кто знает их труды.

«Августейшие и священные Элевсинские мистерии, — говорит тот же Цицерон, — так же как мистерии Самофракийские и Лемносские, учат нас скорее природе вещей, нежели природе богов».

В другом месте, однако, он говорит нам, что эти мистерии «учили не только жить с удовольствием, но и умирать с большей надеждой ^*».

Исократ и Эпиктет, цитируемые в «Истории неба», придерживаются того же языка: «Те, кто участвует в мистериях, — говорит первый, — обеспечивают себе сладкие надежды на момент своей смерти и на всю вечность». — «Все эти мистерии, — говорит второй, — были установлены древними, чтобы регулировать жизнь людей и отдалять от нее беспорядок».

Для того, кто хладнокровно взвесит подобные тексты, которые нетрудно было бы умножить, покажется весьма вероятным, что греческое посвящение учило или настоятельно напоминало о существовании верховного принципа, бессмертии души, ничтожности народных богов и некоторых физических и нравственных истинах.

Вот, скажут, великие вещи. Они могли быть таковыми для древних, но они более не являются таковыми для нас. В целом мы отдаем должное Античности за все усилия, которые она предприняла, чтобы приблизиться к истине, и в этом мы справедливы, но не следовало позволять ослеплять себя до такой степени, чтобы не признавать превосходства, которое дало нам Евангелие.

Когда мы испытываем чувство уважения, читая речи, которые иерофант ^* держал перед посвященными, и еще более восхитительный гимн философа Клеанфа ^*, возможно, мы будем чуть менее поражены, если захотим поразмыслить о том, что внутренняя ценность этих двух отрывков сводится к выражению прекрасными греческими стихами первого урока наших катехизисов.

Цицерон говорит нам вслед за Платоном, в труде, который, к сожалению, не дошел до нас целиком: «Трудно прийти к познанию того Существа, которое является как бы Отцом всего; и, даже если бы его обнаружили, было бы преступлением открывать его ^*».

Видите, монсеньор, с какой величественной сдержанностью Цицерон заставлял предчувствовать первую и, как мы полагаем теперь, самую простую из истин: существование Верховного Существа.

Возразит ли кто-нибудь, что эти великие люди не сказали всего; что тайна строго соблюдалась и т. д.? На это отвечают, что если закон тайны никогда не был нарушен, то совершенно бесполезно пытаться объяснять его в наши дни, но если он был нарушен в трудах, которые дошли до нас, то все нескромности нам известны. Бесполезно питать иллюзии: Античность — это исследованная шахта. После Фабрициуса, Леклерка, Кэдворта, Мосхайма, Петау, Юэ, Бруккера, Стэнли, Уорбертона, Жебелена и т. д. я не знаю, как мы можем льстить себя надеждой обнаружить еще, не какие-то разрозненные истины, а свод доктрин, подобный тому, которым мы обладаем. Можно даже сделать в этом отношении общее замечание, которое, по-видимому, имеет определенный вес: если бы древние мудрецы обладали нашими знаниями, то на каждой странице их сочинений можно было бы найти поразительные следы этого. Можно, не будучи нескромным, сказать тысячу вещей, совершенно ясных для адептов и совершенно непонятных для остальных людей. Однако не только ничего подобного не встречается во всех их трудах, но там встречается множество отрывков, которые предполагают незнание нашей доктрины. Например, в процитированном фрагменте Цицерон спрашивает себя: «Какова же причина, которая могла побудить Творца вселенной дать ей бытие?» Конечно, здесь был случай высказаться ясно, по крайней мере для нас, но ответ любопытен: «Probitate videlicet proestabat ; probus autem invidet nemini ; itaque omnia sui similia generavit ; hoec nimirum gignendi mundi causa justissima, etc.» Тщетно было бы выкапывать у древних тексты, которые, кажется, возвещают некоторые знания о деградации человека, о будущем возрождении и т. д. Ибо все эти смутные идеи были лишь более или менее слабыми остатками первобытной традиции, которые встречаются у всех народов вселенной, и если кто-то хочет установить на этом основании репутацию древних философов, то нужно также утверждать, что в Америке были посвященные, поскольку там были найдены следы этих же истин.

Возможно, будет нелишним заметить еще, что во времена, которые предшествовали установлению христианства и последовали вскоре за ним, тайна не только перестала так религиозно охраняться, но и стала совершенно ничтожной. Одни лишь процитированные отрывки доказали бы, что посвященные не видели затруднений в том, чтобы изложить, по крайней мере в общих чертах, то, чему там обучали. Но существует тысяча доказательств того, что пресловутая тайна была у всех на устах ^*.

Впрочем, утверждая, что мистерии возвещали самое большее первый и последний артикул Символа веры христиан, мы сделали предположение, наиболее благоприятное для Античности; ибо если бы кто-то захотел судить ее строго, то спросил бы, как возможно, что древние мудрецы говорили столь двусмысленно о главных догматах естественной религии. Если упорствовать в том, чтобы рассматривать Мемфис, Элевсин, Самофракию и т. д. как резервуары истины, почему они не черпали там? Почему так много неопределенностей, противоречий, даже абсурдов в сочинениях, которые они оставили нам о существовании Бога и бессмертии души? Почему так много сомнений и неразумия вплоть до «Федона»? Почему Цицерон, заставив трех воображаемых персонажей спорить о первой из этих истин, заканчивает тем, что говорит, будто мнение того, кто защищал существование богов и провидение, казалось ему ad veritatis similitudinem propensior. — Какая скромность! И пусть нас не вводят в заблуждение несколько напыщенных отрывков, которыми заставляют греметь колледжи. Ибо, чтобы здраво судить о сочинениях, которые оставили нам древние философы, никогда не следует упускать из виду следующие соображения:

1^o Если в их сочинениях встречаются тексты, которые кажутся решающими в пользу духовности и бессмертия души, то им противоречат диаметрально противоположные и столь же решающие тексты.

Например, Эмпедокл, из которого нам приводят отрывки, которые, казалось бы, должны поставить его в один ряд с Кларком, прямо обвиняется в материализме Плутархом, Цицероном и Макробием, и у нас есть от него лаконичная строка, не нуждающаяся в комментарии; вот она, примерно:

Дух — это лишь та кровь, что заставляет биться мое сердце.

2^o Ничто не является более постоянным в отношении древних философов, чем их метод двойного учения; у них было одно для них самих, а другое — для народа; и именно это может отчасти объяснить противоречия, встречающиеся в их трудах.

3^o Когда у древних авторов встречаются отрывки, которые ясно предполагают существование души после распада тела, не следует сразу спешить с выводом: «следовательно, автор верил в бессмертие души»; ибо для большинства философов это будущее существование было лишь растворением души в великом целом, из которого она была лишь извлечением. Таким образом, после смерти она больше не имела индивидуального существования. Одно весьма известное сравнение делает это понятным. — Представим себе бутылку, полную воды, плавающую в океане; вот наше нынешнее существование. Разбейте эту бутылку; вот и смерть. — Итак, когда древний философ говорит нам, что при смерти дух воссоединяется со своим началом, а тело — с материей, из которой оно взято, и т. д., мы знаем, чего стоят эти выражения, особенно привычные для стоиков, чье целое всегда казалось мне очень близким родственником такового у Спинозы ^*.

Поэтому вполне справедливо один английский ученый без колебаний решает, что все тонкости греческих философов привели лишь к тому, что они отвергли первую и самую важную из всех истин ^*.

Но я уже слышу отсюда,
Как содрогается весь зенонизм.

От того, что так отзываются о

великих святых язычества.

Прошу прощения; но не наша вина, если мудрый Антонин определил смерть как: «разделение или растворение элементов, из которых состоит каждое живое существо, и ничего более»; — если Эпиктет говорит нам еще более энергично: «что смерть — это переход того, что есть, не к тому, чего нет, а к тому, чего нет в данный момент»; так что человек после своей смерти станет «чем-то иным, в чем нуждается мир»; — если Сенека, сказав, что мертвые счастливы или никаковы, делает еще один шаг и прямо заявляет нам, что смерть «приведет нас в то же состояние покоя, в котором мы были до рождения, и что столь же абсурдно жалеть умершего, как и того, кто не родился ^*.»

Но кто знает, не скажут ли нам сторонники древности, что не следует судить о таинственных знаниях древних по сочинениям философов, которые, возможно, никогда не были к ним допущены, что Бог скрывается от гордых и т. д. В этом случае нужно полагать, что сапожники Афин и Рима могли быть посвящены в самые возвышенные знания, в то время как Сократ, Платон, Марк Аврелий, Цицерон, Эпиктет и т. д. были лишь малыми синими масонами, но поскольку эти добрые люди не оставили нам никаких памятников своего счастья, придется ограничиться: это может быть.

Смеем надеяться, что Е. В. С. не осудит это небольшое отступление, написанное в спешке; истина рождается в столкновении мнений, поэтому позволительно оспаривать мнение некоторых братьев, которые непременно хотят найти масонство в греческом или египетском посвящении. Докажем, что мы не люди нового времени, но создадим себе ясную и достойную нас генеалогию. Прилепимся, наконец, к Евангелию и оставим безумства Мемфиса. Вернемся к первым векам Священного закона. Изучим церковную древность. Опросим Отцов одного за другим. Соберем, сопоставим отрывки.

Докажем, что мы христиане. Пойдем даже дальше: истинная религия существует гораздо дольше восемнадцати веков:

Она родилась в тот день, когда родились дни.

Вернемся к истокам вещей и покажем через неоспоримую преемственность, что наша система соединяет с первоначальным залогом новые дары Великого восстановителя.

Набор в ложи

Пора вернуться назад. Несомненно, как уже было замечено, великой целью масонства будет наука о человеке. Но, поскольку мы не можем принимать слишком строгие меры предосторожности, чтобы предотвратить путем выбора и проверки лиц опошление масонского посвящения, необходимо дать нашему обществу второстепенные цели, которые могли бы занять людей с разными характерами и позволить нам судить о них. Но чтобы извлечь как можно больше пользы из возрождения ордена, нужно найти такое устройство вещей, при котором различные степени проверки и приостановки шли бы на пользу индивиду, всему ордену и отечеству.

Осмелимся полагать, что достичь этого не невозможно, если вести политику и религию рука об руку. И поскольку В. С. В. соблаговолил позволить каждому Брату представить ему свои собственные соображения, мы берем на себя смелость доложить ему, что орден стал бы одним из самых полезных для человечества учреждений, если бы всё Масонство было разделено на три градуса: первый имел бы целью благотворительную деятельность в целом, изучение морали, а также общей и частной политики; — второй — объединение христианских сект и наставление правительств; — третий — откровение откровения или возвышенные знания, которыми мы занимаемся. Прежде чем развивать этот план, заметим сначала две ошибки в нынешнем режиме, тем более важные, что их совершают с первого же шага:

1^o Для простых синих градусов, то есть для вступления в орден, не требуется, чтобы кандидат представил одобрение своих сограждан, то есть мы подвергаемся опасности осквернить орден. Мы в Шамбери никогда не пользовались терпимостью, предоставленной новым кодексом, и сам опыт убедил нас, что мы выбрали верный путь. Нам представили для первого градуса частное лицо, подданного Короля, но жителя другого города; мы уважали тех, кто его рекомендовал; ничто не говорило против него, и, если придерживаться кодекса, он был бы принят без затруднений. Однако, чтобы не отступать от неизменно принятой системы, мы написали на его родину, где он был отвергнут, можно сказать, единогласным одобрением. В общем, давайте никогда не выбирать никого, кроме людей, чьи нравы мы знаем всеми возможными способами. Это очень слабое утешение, когда сделан плохой выбор, думать, что можно задержать этого субъекта в его масонском продвижении или даже исключить из ордена, ибо большое несчастье — быть вынужденным прибегать к насильственным мерам; а что касается исключений, то публика, очень мало осведомленная о нашей иерархии, судит нас всех скопом. Никто, впрочем, не отрицает, что Общество переполнено такими сомнительными персонажами, достаточно плохими, чтобы вредить ордену в общественном мнении, но недостаточно, чтобы обосновать исключение. По-видимому, следует вычеркнуть этот пункт из нынешнего кодекса.

2^o Другое злоупотребление, не менее поразительное, — это то, которое совершается по поводу религии кандидата; когда он стоит на коленях и готов принести присягу, ему говорят: «Книга, к которой вы прикасаетесь, — это Евангелие от Иоанна: верите ли вы в него?» — Какая неосторожность! Вот молодой человек, который не имеет ни малейшего представления об истинной цели Масонства, который, возможно, не верит в Бога (ибо какое предположение нельзя сделать в наш век?) и вы собираетесь внезапно спросить его посреди сорока человек, верит ли он в Евангелие! — Пусть над этим хорошо поразмыслят, и увидят, что подобный вопрос — это непростительное легкомыслие, а ответ, который следует за ним, очень часто является преступлением. Без сомнения, важно удостовериться в религиозных чувствах кандидата, но в этом отношении нужно идти между строгостью и попустительством. Достаточно будет просто заявить кандидату, что мы взяли за правило проявлять в выборе лиц самую скрупулезную строгость и что мы едва ли рассчитываем на порядочность, не имеющую основания. Его просят посмотреть, нет ли у него какого-либо отвращения к подписанию следующего исповедания веры:

«Я удостоверяю своей честью, что твердо верю в существование Бога, духовность, бессмертие души, наказания и награды в будущей жизни, без исключения других истин моей религии, о которых меня не спрашивают».

По-видимому, нам не нужно большего, если у кандидата прямой ум и доброе сердце. Если он, к несчастью, сомневается в каком-либо из наших догматов, давайте исцелим его раны, вместо того чтобы отталкивать его.

Церемонии и правила, дела благотворительности (Первая степень)

Этого достаточно о предварительных условиях приема. Войдем в ложу и, прежде чем развивать конституционный план, посмотрим еще, нужно ли сохранять аппарат церемоний? В этом отношении осмелимся заверить В. С. В., что это один из самых существенных пунктов. Некоторые Братья, возможно, сочтут, что проявляют себя философами, нападая на церемонии, но в таком случае им философии как раз не хватает. Непостижимо, до какой степени формы и аппарат церемоний поражают самых мудрых людей, внушают им уважение и служат для удержания их в ордене. Нельзя оглянуться вокруг, не найдя доказательств этой истины. У кальвинистов мелочность культа нанесла смертельный удар религии. Установление военной формы, возможно, совершило революцию в Европе и т. д. Но, говоря только о нас, тридцать или сорок человек, безмолвно выстроившихся вдоль стен комнаты, обитой черным или зеленым, выделяющихся сами по себе необычными одеждами и говорящих только с разрешения, будут мудро рассуждать о любом предложенном предмете. Уберите гобелены и одежды, погасите одну из девяти свечей, позвольте только передвигать сиденья, и вы увидите, как эти же люди бросаются друг на друга, перестают понимать друг друга или говорят о газетах и женщинах, и самый разумный из общества вернется домой, прежде чем осознает, что поступил как остальные. Поработаем же над ритуалом, всегда мудрым и иногда величественным, чтобы он был идеально адаптирован к нашему будущему учреждению. Пусть в нем говорят о наших частных обязанностях, об общей морали и о Верховном Существе с определенным достоинством, одинаково далеким от вежливости жеманницы и от высокомерия того, кого называют философом. Будем особенно остерегаться отменять присягу, как предлагали некоторые люди, по причинам, быть может, и хорошим, но которые они не умеют понять.

Теологи, которые хотели доказать, что наша клятва является незаконной, рассуждали весьма неверно. Правда, что гражданская власть может одна предписывать и принимать клятву в различных актах общества, но нельзя оспаривать у разумного существа право удостоверять клятвой внутреннее определение своей свободы воли. Суверен имеет власть только над действиями. Моя рука принадлежит ему; моя воля принадлежит мне! Я должен быть благотворителем. Что ж! Я клянусь им быть, и это без принуждения или соблазна. Обещая это, я держу руку на книге, которую считаю божественной, и этим внешним актом я объявляю, что призываю Бога в свидетели моего обязательства. В этом нет ничего предосудительного. — Но если государь не одобряет или запрещает ассоциацию? Это другой вопрос, решение которого следует оставить на совесть Братьев, в зависимости от различных обстоятельств. Пусть по этому поводу спросят масонов Турина: их поведение, столь же деликатное, как и поведение их суверена, может служить образцом. Пора вернуться к развитию конституционного плана.

Общество, все члены которого при вступлении обязуются творить всё мирское благо, которое от них зависит, является, бесспорно, весьма почтенным учреждением, независимо от любого другого соображения. Но чтобы усовершенствовать эту первую цель, которая должна быть очевидным предметом всего ордена, необходимо 1^o расширить и укрепить законы братства; 2^o сделать благотворительность более активной; 3^o принудить Братьев к изучению морали и политики.

Давно уже жалуются, что союз Братьев существует только на бумаге, и, хотя Реформа уже предприняла усилия, чтобы исправить это зло, еще многое предстоит сделать в этом отношении. Настоятельно рекомендуется этот существенный пункт усердию и мудрости Братьев, которые собираются на Конвент, чтобы новый кодекс содержал строгие законы, в силу которых обязанности одного Брата по отношению к другому были бы уже не приличием, а долгом. Прежде всего необходимо, чтобы в силу особого закона каждый несчастный или страждущий масон имел формальное право на помощь, таланты и привязанность всех Братьев; чтобы ложа рекомендовала его всем членам ассоциации, в которых он может нуждаться, чтобы священник утешил его, чтобы магистрат защитил его, чтобы адвокат защитил его, чтобы врач облегчил его страдания и т. д., и чтобы в пропорции к усердию и привязанности, которые они проявят, они получали от всей ложи благодарности, усиленные всем тем, что может найти наиболее лестного изобретательная вежливость. Нет необходимости отмечать, что во всех счастливых или несчастных событиях, которые затрагивают кого-либо из Братьев, к нему будет направлена депутация, которой поручено засвидетельствовать ему чувства ложи. Эта депутация будет выбрана из всех Братьев и всеми Братьями. Поручение будет зарегистрировано, и депутаты отчитаются о нем в полной ложе; ибо, еще раз, форма — это великая вещь.

Тесная переписка с иностранными Братьями и наши обязанности по отношению к ним, что по существу составляет всемирную республику, являются еще одним предметом величайшей важности. По этому вопросу необходимо будет издать несколько хороших законов, которые могли бы установить больше отношений, больше союза между различными обществами и примирить доброжелательность с благоразумием в отношении странствующих братьев.

По этому поводу берут на себя смелость предложить В. С. В. соблаговолить распорядиться на Конвенте о принятии формулы рекомендательного письма, которым все странствующие братья были бы обязаны запастись под страхом того, что их нигде не примут. Оно должно быть кратким и загадочным, чтобы избежать любых неудобств; и можно было бы добавить еще одну общую предосторожность, которая кажется весьма важной, а именно, чтобы различные канцлеры, которые являются несменяемыми, рассылали во все главные центры ордена (по крайней мере, в те, с которыми мы можем находиться в отношениях) неизменный образец своей подписи. Не видно, чтобы эти предосторожности в сочетании со всеми остальными оставляли какую-либо опасность; и каждый Брат, снабженный письмом, о котором идет речь, должен быть уверен, что найдет везде (всегда во имя кодекса) вежливость, защиту и благотворительность.

Этого, пожалуй, достаточно, чтобы привязать Брата к Обществу, поскольку он нашел бы там, независимо от любого другого учреждения, весьма ощутимые преимущества. Но мы хотим сделать большие вещи для него и для подобных ему, и мы научим его, что масонская благотворительность не ограничена стенами наших лож. Именно здесь перед нами открывается обширное поле; и чтобы достойно пройти его, необходимо учредить в каждой ложе благотворительный комитет, которому поручено более конкретно узнавать обо всем, что можно сделать доброго, и о лучших средствах для достижения этого. Он будет информировать ложу о выдающихся проявлениях добродетели или патриотизма, которые должны быть поставлены выше обычной сферы простой честности. Если эти действия исходят из низшего класса общества, мы можем вознаградить их тысячей способов, и когда мы приобретем больше прочности, берут на себя смелость полагать, что самый выдающийся человек, который почтит себя великим действием, будет не в малой степени польщен, получив от нас депутацию или письмо, которые донесут до него наши поздравления и наши почести. Эта награда имела бы нечто республиканское, что могло бы заинтересовать. Если бы к ней когда-либо стремились, она была бы одинаково почетной как для того, кто ее получил бы, так и для тех, кто имел бы искусство вызвать желание ее получить.

Но главной обязанностью благотворительного комитета было бы, если позволено так выразиться, выходить на след несчастья, обнаруживать его и различать его различные степени, отталкивать наглость, которая просит, и брать за руку стыд, который прячется, — одним словом, пробуждать, просвещать и направлять благотворительность ложи.

Убежденные в том, что эта добродетель не ограничивается несколькими денежными пожертвованиями, но принимает все возможные формы ради блага человечества, почтенные составители нового устава научат братьев тому, как далеки они от исполнения своих обязанностей, когда кружка для подаяний совершила обход собрания. Осмелились бы мы еще заметить, что в нынешней системе масоны почти никогда не являются непосредственными вершителями добра, которое они творят, так что если речь идет, например, об облегчении участи несчастного, то, легко проголосовав за денежное пожертвование, они удаляются и больше об этом не думают.

Гораздо лучше было бы поочередно поручать каждому брату, и особенно каждому молодому брату, выполнять от имени ложи то или иное доброе дело, которое ему предпишут. Кто не знает, насколько манера исполнения возвышает акты благотворительности? Пошлите золотую монету страдающей семье — это лишь милостыня; принесите ее сами — это благодеяние. К тому же, подобные акты мощно способствуют нашему моральному совершенствованию. Человек создан не для того, чтобы размышлять в кресле, и именно творя добро, мы приобретаем к нему вкус.

Не только сердце масона будет формироваться в первом градусе, но и его ум будет просвещаться путем применения его к изучению морали и политики, которая есть мораль государств. В ложах будут обсуждаться интересные вопросы по этим двум наукам, и время от времени у братьев даже будут запрашивать мнение в письменном виде. В политике никогда не следует теряться в тщетных системах; ибо метафизика этой науки, и вообще все, что не является ясным и практичным, годится лишь для развлечения школ и кафе.

Но великой целью братьев будет прежде всего получение глубокого знания о своем отечестве, о том, чем оно обладает и чего ему недостает, о причинах бедствия и средствах возрождения. Не будет утеряна ни одна из записок, которые братья предоставят по этому пункту, и нет сомнения, что со временем они составят самый интересный сборник. Все эти серьезные занятия принесут два великих блага: они займут людей, совершенствуя их, и избавят нас от детей, особенно от великовозрастных детей, которые причиняют больше всего зла и препятствуют больше всего добру.

Что касается ритуала этого градуса, не кажется, что его следует поворачивать так, чтобы не оставлять никакой надежды на большее братьям, которые в него допущены. Невозможно выразить, насколько эти приостановки, эти смутные надежды, которые показывают издалека и в полусвете молодым масонам, способствуют порядку, держа их в напряжении. Правда, приходится терпеть некоторые утомительные настойчивые просьбы с их стороны; но интервалы и необходимый возраст (две статьи, в которых никогда не следует давать слабину) сдерживают их в течение определенного времени. А кроме того, если есть братья, которых решено не продвигать, существует тысяча способов без натянутости избежать их нетерпения. Таким образом, небольшое неудобство от предоставления слишком большого количества пищи их любопытству искупается значительным преимуществом, которого, по-видимому, не следует себя лишать.

Если масон убежден, что знает все, вступая в орден, то больше не будет единства, потому что система уничтожит тот вид притяжения, рвения и любопытства, который заставляет низшие градусы тяготеть к первым, прививает их друг к другу и формирует масонское целое.

Можно полагать, что масон, упражнявшийся в первом градусе в течение значительного промежутка времени, проникнутый полученными уроками и увиденными добрыми примерами, достоин подняться до второго.

Наставление правительствам (Вторая степень)

Второй класс масонства должен был бы иметь целью, согласно предложенной системе, наставление правительств и объединение всех христианских сект.

Следует с неутомимым усердием заниматься устранением препятствий всякого рода, воздвигаемых страстями между истиной и слухом власти. Ни один государь не желает зла, и если он его приказывает, значит, он введен в заблуждение. Общественное мнение в этом отношении недвусмысленно, поскольку, ненавидя второстепенных агентов несправедливости, почти всегда довольствуются тем, что жалеют первопричину. Поэтому было бы очень важно применять усилия, каждый по мере своих сил, и без устали, чтобы расстраивать все замыслы злодеев и доносить истину везде, где она может принести плоды.

Добавим, что очень часто государи и хранители их власти желают найти истину, не имея возможности льстить себя надеждой на встречу с ней. В этих деликатных случаях, когда страсти так часто сбивают с пути самую прозорливую справедливость, общество, преданное самым священным побуждениям к торжеству истины, могло бы оказать существенные услуги, либо донося ее косвенно до агентов власти, либо вступая в переписку с ними, если они принадлежат к ордену, что может легко случиться.

Границы государства не могли бы ограничить деятельность этого второго класса, и братья разных наций могли бы иногда, по согласию в рвении, совершать величайшие блага. — Нет необходимости детализировать всю пользу, которую можно было бы извлечь из подобного учреждения: вещь очевидна сама по себе. Добавим лишь проект основных правил, которые казались бы необходимыми для придания ему полного совершенства и предотвращения всех злоупотреблений.

1^o Ни один масон не мог бы достичь второго градуса до достижения тридцати лет, ни пользоваться правом решающего голоса до тридцати пяти.

2^o Каждый масон, принятый в эту степень, торжественно обязуется никогда не отказываться, под каким бы то ни было предлогом, от наставлений или увещеваний своих Братьев относительно общественного или частного блага, какую бы гражданскую должность он ни занимал или мог занять в будущем; оставляя, однако, за собой право распорядиться данными увещеваниями по своему усмотрению и даже вовсе не принимать их во внимание, ибо он является гражданином и общественным деятелем прежде, чем масоном, и не должен никому отчитываться в воле правительства, исполнение которой ему доверено.

3^o Общество никогда не окажет своей поддержки честолюбию Брата, и какими бы ни были его связи и отношения, оно будет помнить, что плести интриги — это не значит творить добро. Впрочем, поскольку никто не оспаривает у влиятельного Брата право рекомендовать другого Брата на должность или что-либо подобное, когда притязания последнего законны, кажется, что не следует отказывать в таком же праве всему корпусу, но пользоваться им нужно весьма умеренно, ибо в этом роде деятельности зло бесконечно близко к добру.

Уния церквей

Другой целью 2^-й степени или 2^-го класса в предложенной системе было бы воссоединение различных христианских сект. Пора бы уже, монсеньор, смыть позор с Европы и человеческого разума. К чему нам владеть божественной религией, если мы разорвали нешвенный хитон и если почитатели Христа, разделенные толкованием Его святого закона, дошли до крайностей, которые заставили бы покраснеть Азию? Магометанство знает только две секты; христианство имеет их тридцать; и, словно мы обречены позорить себя по очереди противоположными крайностями, после того как мы перерезали друг другу глотки из-за наших догматов, мы впали во всем, что касается религии, в тупую индифферентность, которую называем терпимостью. Род человеческий унижен. Земля развелась с небом. Наши мнимые мудрецы, смехотворно гордящиеся несколькими детскими открытиями, рассуждают о фиксированном воздухе, превращают в газ алмаз, учат растения, сколько им должно длиться, падают в обморок при виде маленькой окаменелости или хоботка насекомого и т. д. Но они остерегаются опуститься до того, чтобы хоть раз в жизни спросить себя, что они такое и каково их место во вселенной.

O curvae ad terras animae et coelestium inanes !

Все важно для них, кроме единственной важной вещи. Увлеченные фанатизмом, в тысячу раз более предосудительным, чем тот, против которого они не перестают кричать, они бьют без разбора и по истине, и по заблуждению, и умеют нападать на суеверие лишь с помощью скептицизма. Безрассудные! Которые считают себя призванными полоть поле человеческих мнений и вырывают пшеницу из страха, как бы не упустить плевелы. Они исцелили наши предрассудки, говорят они… Да, как гангрена исцеляет от боли.

В таком положении дел не было бы ли достойно нас, монсеньор, поставить себе целью продвижение христианства как одну из задач нашего ордена? Этот проект имел бы две части, ибо каждая община должна работать сама по себе и работать над сближением с другими. Без сомнения, это предприятие покажется химерическим многим Братьям, но почему бы нам не попытаться сделать то, что два богослова (Боссюэ и Моланус) пытались сделать в прошлом веке с некоторой надеждой на успех? Момент еще более благоприятный, ибо отравленные системы нашего века принесли по крайней мере то благо, что умы, почти безразличные к полемике, могут сблизиться, не сталкиваясь. В наши дни нужно быть сведущим в истории, чтобы знать, что такое Антихрист и Вавилонская блудница. Богословы больше не рассуждают о рогах Зверя. Все эти апокалиптические оскорбления были бы плохо приняты сегодня. Каждая вещь носит свое имя. Рим даже называется Римом, а Папа — Пием VI.

В. А. С. также покорнейше просят заметить, что это воссоединение никогда не состоится, пока оно будет обсуждаться публично. Религия в наши дни должна рассматриваться лишь как часть политики каждого государства, а эта политика обладает столь раздражительным темпераментом! Как только ее касаются кончиком пальца, она впадает в конвульсии. Богословская гордыня породит новые препятствия, так что это великое предприятие может быть подготовлено только исподволь. Необходимо создать комитеты по переписке, состоящие прежде всего из священников различных вероисповеданий, которых мы примем и посвятим. Мы будем работать медленно, но верно. Мы не предпримем никакого завоевания, которое не было бы направлено на совершенствование Великого Делания. Следует остерегаться поджигать мину, прежде чем быть уверенными в результате: — и, как, согласно энергичному выражению одного древнего Отца, вселенная была некогда удивлена, обнаружив себя арианской, так и современные христиане должны были бы удивиться, увидев себя воссоединенными.

Не подлежит сомнению, что работа должна начаться с католиков и аугсбургских лютеран, чьи символы веры не так уж сильно различаются. Что касается кальвинистов, если они добросовестны, они должны признать, что странно исказили христианство. Таким образом, именно им следует принести нам жертвы.

Все, что может способствовать продвижению религии, искоренению опасных мнений, одним словом, возведению престола истины на руинах суеверия и пирронизма, будет в ведении этого класса; что необходимо предполагает, что исповедание веры, требуемое в этой 2^-й степени, должно быть более полным, чем первое. Ни один Брат не должен быть допущен в нее, не признав открыто божественность Христа и истинность откровения, которое является ее следствием.

Трансцендентное христианство (Третья степень)

Наконец, мы прибыли к 3^-й степени, целью которой является трансцендентное христианство.

Представляется несомненным, что большинство Братьев, которых их просвещенность и таланты сделают пригодными ко второму градусу, неминуемо перейдут к третьему, ибо всякий человек, склонный к христианской вере, будет непременно рад найти решение многих затруднительных вопросов в знаниях, которыми мы обладаем.

Братья, допущенные в высший класс, сделают предметом своих глубочайших исследований и размышлений изыскания фактов и метафизические знания. Здесь не место рассматривать, до какой степени можно установить простым рассуждением истинность доктрины, которую мы исповедуем. Но не подлежит сомнению, что открытия фактов могут предоставить нам величайшие основания для доверия. Все есть таинство в обоих Заветах, и избранные того и другого закона были не кем иным, как истинными посвященными. Нужно, следовательно, вопрошать эту почтенную церковную древность и спрашивать ее, как она понимала священные аллегории. Кто может сомневаться, что подобного рода изыскания не предоставят нам победоносного оружия против современных писателей, которые упорствуют в том, чтобы видеть в Писании лишь буквальный смысл ^*?

Они уже опровергнуты одним лишь выражением «религиозные таинства», которое мы употребляем каждый день, не проникая в его смысл. Это слово «таинство» вначале означало лишь истину, скрытую под типами теми, кто ею владел. Лишь путем расширения и, так сказать, порчи это выражение стали впоследствии применять ко всему, что скрыто, ко всему, что трудно понять. Именно в этом смысле мы говорим теперь, что рождение есть таинство, и что Марк Аврелий говорил некогда, что «смерть, так же как и рождение, есть таинство природы ^*».

По этой причине, поскольку термин «таинство» перестал быть достаточно значимым по усмотрению Латинской церкви, она изобрела термин «Сакрамент», чтобы применить его к семи таинствам в превосходной степени ^*.

Его Высокопреосвященству покажется, быть может, бесконечно вероятным, что если бы наши богословы пожелали внимательно поразмыслить о том, что слова «таинство», «Сакрамент», «знак» и «фигура» являются строго синонимичными, они вскоре привели бы нас к подписанию соглашения по одному из пунктов, разделяющих наши две общины.

Кажется, следовательно, что нужен лишь этимологический словарь, чтобы опровергнуть сторонников «буквы». Но как могли бы они противостоять единодушному мнению первых христиан, которые все держались аллегорического смысла? Без сомнения, они зашли в этой системе слишком далеко, но так как, согласно замечанию Паскаля, ложные чудеса доказывают истинные, точно так же злоупотребление аллегорическими объяснениями возвещает, что эта доктрина имела реальный корень, который мы слишком упустили из виду.

По какому праву можно противоречить всей церковной древности, которая позволяет нам предвидеть столько истин, скрытых под оболочкой аллегорий? «Древние толкователи Церкви, — говорит нам святой Анастасий Синаит, — рассматривали рассказ Моисея о творении шести дней аллегорическим образом, и они опровергли различные ереси, возникшие исключительно из-за того, что слишком буквально принимали то, что Бытие сообщает о Боге и земном Рае ^*». Другой церковный писатель говорит то же самое, что «некоторые еретики утверждали, что не следует придавать Ветхому Завету мистический и аллегорический смысл, отличный от того, который предлагают сами вещи, но что, если бы следовали их мнению, из этого неизбежно проистекло бы множество нелепостей, что нужно объяснять книги Ветхого Завета не только буквальным образом, но также фигуральным и аллегорическим, и открывать их истинный смысл ^*».

Еще весьма примечательно, что по этому пункту Синагога не думала иначе, чем Церковь. — Историк Иосиф ^* предупреждает нас, прежде чем перейти к древностям своего народа, что: «Моисей объяснялся аллегорически, когда того требовал его предмет; что он также пользовался аллегориями, хотя и с большой сдержанностью, и что он открыто говорил лишь то, что не должно было быть скрыто; так что пришлось бы взяться за долгий труд, если бы захотели разобрать, что в его книгах относится к этим различным предметам».

Но свидетельство совсем иного веса — это свидетельство самого ученого и самого прославленного из раввинов, того знаменитого Маймонида, прозванного Moses Ægyptiacus.

«Не позволяйте себя обольщать, — говорит он нам, — всем тем, что сабеи рассказывают о первом человеке, о Змие, о Древе Познания добра и зла, об одеждах, которые еще не были в употреблении, и не думайте, что эти предметы действительно существовали таким образом. Никогда они не были в природе вещей. При малейшем внимании вы заметите ложность всего, что они говорят по этому поводу, и что они придумали это лишь после того, как узнали о нашем законе и об истории творения; ибо они восприняли ее в буквальном смысле и выковали из нее эти басни… Не следует вместе с чернью принимать буквально все, что содержится в Берешит или истории творения. Без этого мудрецы не облекли бы ее в столь многие притчи с такой тщательностью, и они не были бы столь внимательны к тому, чтобы воспрепятствовать разговорам об этом с невежественной толпой. Ибо при принятии ее в буквальном смысле возникают предрассудки, которые унижают божественную природу, которые ниспровергают основы закона, которые порождают ереси ^*».

Какое обширное поле открыто для рвения и упорства Г. П…! Пусть одни мужественно погружаются в ученые изыскания, которые могут приумножить наши титулы и прояснить те, которыми мы обладаем. Пусть другие, кого их гений призывает к метафизическим созерцаниям, ищут в самой природе вещей доказательства нашего учения. Пусть, наконец, третьи (и дай Бог, чтобы их было много!) скажут нам то, что они узнали от того Духа, который дышит, где хочет, как может и когда хочет.

Но кто мы? Откуда исходят наши наставления? До какой степени этот вопрос может нас интересовать? Существуют ли другие общества, которые обладают нашими знаниями полностью или частично? и т. д. Здесь мое перо падает, и, исполненный уважения и доверия к моим Учителям, я ожидаю их решения, не предваряя их.

Управление орденом

Единственное, что здесь позволяют себе горячо пожелать, — это мудрое и строгое правило для предотвращения духа прозелитизма, столь близкого к рвению, что само рвение, если оно разумно, должно остерегаться его и взывать к закону. Две меры предосторожности представляются необходимыми, независимо от других: 1^o необходимо установить возраст для посвящения и никогда не отступать от этого правила; 2^o необходимо, чтобы допуск к посвящению был следствием решения какого-либо Общества. Если индивиды, к несчастью, получат власть передавать наши знания по собственному побуждению, все будет потеряно.

Но когда Конвент решит, что масонский орден должен существовать (ибо, вероятно, так и будет решено), какую форму правления нам следует принять? Бесполезно останавливаться на абсолютном правлении одного лица, поскольку кажется, что все Братья единодушно отвергают его. Многие склоняются к демократической форме; но осмелимся утверждать, что у нее, возможно, больше недостатков. Достаточно будет заметить, что демократия никогда не могла утвердиться и существовать иначе, как в малых государствах, и, независимо от доказательства фактом, вещь эта ясна сама по себе. Однако не подлежит сомнению, что масонский орден должен рассматриваться как обширное государство. Мы уже достаточно разделены расстоянием мест, разнообразием языков, культов, обычаев, предрассудков. Если мы еще примем правление, которое заставит каждого из нас замкнуться в своем кругу, все масоны будут лишь кучей песка без извести, лишенной всякой прочности в Европе. Будут масоны, но не будет масонского ордена.

Следовательно, должен быть пункт сбора, центр, где сходились бы все лучи. И чтобы идти прямо между опасностями тирании и анархии, представляется вполне уместным остановиться на правлении одного лица, модифицированном другими властями. Это устройство будет тем более мудрым, что по множеству причин, слишком ясных, чтобы нуждаться в подробностях, злоупотребления этого правления не могут иметь места среди нас. Если бы кто-то пожелал отличную модель режима такого рода, он нашел бы ее в той власти, которую Папа осуществляет над католическими церквями.

Не полагают, что можно вообразить что-либо лучшее. Разумеется, речь идет лишь о тех странах, где эта власть ограничена справедливыми пределами, таких как Франция, Австрия с недавнего времени и страна, где это написано.

Пусть заставят подписать капитуляцию каждого генерального главу ордена; ничто не кажется более справедливым. Но что необходимо давать ему совет в том смысле, который некоторые Братья придают этому слову, — это то, в чем позволяют себе усомниться. Возможно, лучше было бы оставить ему свободу выбирать себе таких помощников, каких он сочтет нужным. Нет больших творцов раздора, чем эти принудительные советники. Как только генеральный глава не сможет издать ни одного закона без нашего содействия (как и мы не можем издать ни одного без его согласия), Братья могут быть спокойны.

Чувствуется, что учреждение этого главы повлечет за собой неудобство: множество титулов и документов всякого рода, которые будут скапливаться в месте его пребывания, станут бесполезными или будут причинять большие затруднения при каждой смене. Но это неудобство было бы гораздо значительнее в демократической системе. К тому же его можно было бы бесконечно уменьшить, постановив, что первая резиденция не выйдет за пределы той же страны. Национальная гордость может восстать против этого предложения; но она будет неправа, как кажется, и, если бы захотели послушать по этому вопросу людей совершенно незаинтересованных, которые привязаны к Франции языком, к Италии правительством и которые, так сказать, не принадлежат ни к какой нации, то этот почет оказали бы добрым германцам, народу удивительно мудрому, рассудительному, сдержанному (за исключением нападения) и который заслуживает сейчас, как и прежде, две почти всегда противоречивые похвалы: Gentis non astutae nec callidae… multum rationis et solertiae ^*.

Предлагаемые реформы

Что касается кодекса, то в данный момент невозможно его составить, достаточно его спроектировать. Этот проект должен быть на французском языке, потому что это язык вселенной, и если выбрать другой, то случится так, что за пределами народа, который на нем говорит, кодекс будет понят в каждом округе лишь двумя или тремя литераторами. Набросанный труд (ибо лучше сделать нельзя) будет напечатан и распространен не для того, чтобы строго обязывать, а лишь для того, чтобы быть изученным и соблюденным за исключением неудобств. Поручат нескольким Братьям в какой-нибудь великой ложе составить замечания, которые могут подсказать обстоятельства, непредвиденные неудобства, одним словом, все то, что покажется необходимым убрать, добавить или изменить, и из всех этих замечаний, собранных и переданных через несколько лет Светлейшему Великому Высшему, получится кодекс, настолько совершенный, насколько позволяет человеческая слабость. Те, кто думает, что можно создавать хорошие законы иначе, вряд ли их читали.

Но какова бы ни была степень совершенства, до которой можно довести в настоящее время проектируемый труд, он, безусловно, не достигнет ее, если не выйдет из головы одного человека, подобно тому как Минерва вышла из головы Юпитера. Не без причины великий реставратор философии ^* презирал все труды, составленные из разрозненных частей. Несомненно, что во всем, что требует единства, двадцать гениев сделают хуже, чем один человек, наделенный лишь здравым смыслом. Пусть же все Братья предложат свои идеи, но пусть один породит план и подчинит ему детали; иначе несчастный составитель, вынужденный сшивать лоскуты, сделает плохо с большим трудом.

infelix operis summa, quia ponere totum nesciet ^*…

Если бы захотели распространиться о различных законах, подходящих для обеспечения долговечности и блеска ордена, труд был бы необъятным. Можно, однако, сказать слово о главных.

I. — Прежде всего, есть один, который кажется столь существенным, столь необходимым, что позволительно оставить сомневающийся тон, предлагая его: это тот, который установил бы число масонов в каждой ложе. Осмелимся утверждать, что с этим законом орден непоколебим, и что без него он будет сведен менее чем через пятнадцать лет к тому состоянию, в котором находится сейчас. Предположим, что этот спасительный регламент в силе, какая масса благ из этого последует! Привязанность Братьев к ордену (ибо все, что является исключительным или труднодостижимым, удивительно льстит человеку); соревнование среди профанов (вакантное место станет событием); устранение огромных неудобств от умноженных приемов. (Сейчас мы колеблемся между посредственным или плохим; тогда нам останется только выбирать между хорошим и отличным.) Нужно остановиться, ибо невозможно отметить все преимущества, которые родились бы из подобного закона. По правде говоря, было бы хорошо установить иные причины для вакансий, нежели смерть, например, ветеранство брата, достигшего последних степеней и состоящего в ордене двадцать лет; можно было бы дать ему право освободить место в первой степени в пользу субъекта, одобренного ложей.

II. — В любом обществе нужны наказания; сформируем мысленно шкалу различных проступков, в которых масон может оказаться виновным, от легкой неосторожности до преступления. Представим другую шкалу наказаний, от денежного штрафа до формального порицания во всем ордене. Разделим затем проступки, как и наказания, на три класса и постановим, что каждая ложа сможет своей властью налагать наказания первой категории; что наказания второй категории смогут быть вынесены только при содействии Шотландской директории; что наказания третьей, наконец, смогут быть вынесены только с санкции Великого Высшего. Добавим, что последний, в случае если он отказался утвердить декрет, приговаривающий к наказаниям третьей категории, не мог бы помешать Шотландской директории наложить наказания второй, а Шотландская директория, в свою очередь, была бы ограничена таким же образом в отношении префектур для наказаний первой степени. Возможно, сочтут, что дела были бы довольно хорошо уравновешены таким образом. Что касается полной и абсолютной свободы каждого обвиняемого защищаться во всех трех предположениях, то нет необходимости об этом говорить.

Неудобство раздражения осужденного виновного и раскрытия тайн неизбежно.

Но, 1^o если он первого градуса, пусть идет и говорит, если хочет, что мы ходим по всем чердакам в поисках несчастных с кошельком в руках и что он не пожелал быть соучастником в этих ужасах. 2^o Невероятно, чтобы Брат, допущенный к высшим градусам с вышеуказанными предосторожностями, стал виновным в проступках, требующих крайних мер строгости. 3^o Через несколько лет мы будем в состоянии заставить этого Брата замолчать, или мы не будем значить ничего.

III. — Необходимо, чтобы провинциальные или странствующие ложи обладали только первым градусом и чтобы высокие знания не опускались ниже великих лож, наконец, чтобы составители устава начали с того, что высекли бы у себя в голове три слова, прежде чем приступать к работе: Omne promiscuum sordescit ^*.

IV. — Никогда не следует допускать других масонов на наши собрания. Что бы они там делали? Мешали нам, притупляли любопытство, которое могло бы привлечь их к нам, и учились бы передразнивать наши церемонии.

Но поскольку подобает всегда все более укреплять доброе мнение о нашем ордене, которое мы уже имеем счастье внушать, и поскольку, кроме того, подобает поддерживать наши банкеты или братские агапы, ничто не мешает нам время от времени приглашать не только других масонов, но и выдающихся профанов, которые, по нашему мнению, заслуживают такой любезности. Мы будем иметь для банкетной ложи краткий, интересный и ни к чему не обязывающий ритуал, который возвестит о нашем уважении к Подателю всех благ, нашей преданности нашим мастерам и нашей братской дружбе. Можно пользоваться нынешним ритуалом или усовершенствовать его. Но по этому пункту необходимы очень строгие законы о роскоши, и следует строго ограничить число приглашенных двумя или тремя.

V. — Финансы — предмет величайшей важности. Все согласны с тем, что ни одно частное лицо не должно извлекать из ордена денежную выгоду. Но будем также остерегаться того, чтобы это правило не применили ко всему корпусу и чтобы алчность не надела маску бескорыстия. В. С. В. покорнейше просят проследить за тем, чтобы не уменьшались ни ежегодные взносы, ни цена за градусы.

Мы предпочли бы видеть их увеличение. Чем мы будем без финансов и как мы станем достойными рекомендации без богатств? Именно потому, что мы не хотим умножать приемы, их нужно сделать дорогими. Нам позволительно быть привязанными к деньгам, поскольку каждый Брат вступает в орден лишь для того, чтобы их тратить, и мы хотим их лишь для того, чтобы творить добро. В остальном каждая ложа должна быть хозяйкой своей кассы и выплачивать высшим объединениям лишь необходимые расходы, такие как переписка, поездки для общей пользы и т. д. Но что касается отчета о кассах, директории не могут отказать в нем Великому Высшему, а префектуры — директориям; иначе не будет никакой субординации. Было бы даже хорошо требовать от каждого объединения подробный отчет о его расходах, чтобы убедиться, каким образом и с какими целями используются средства.

Масонская клятва

VI. — Представляется абсолютно необходимым, чтобы перед допущением к любому градусу кандидат приносил две клятвы; ибо он должен сначала обязаться не разглашать содержание формулы клятвы, относящейся к каждому градусу, в случае, если он не сочтет уместным ее принести; и, если он будет настаивать после того, как обдумает формулу, которая будет ему сообщена, он принесет вторую клятву, а именно клятву градуса. Считают эту предосторожность необходимой, чтобы не делать ничего легкомысленно.

Хотя, как было сказано, нет никаких трудностей относительно законности клятвы, поскольку она обязывает нас к похвальным и полезным действиям, она тем не менее порождает один из самых деликатных вопросов морали, поскольку обязывает нас к тайне. Этот вопрос, который не следует скрывать, состоит в том, можем ли мы законно клясться скрывать что-либо даже от гражданской власти, которая допрашивала бы нас в суде. Можно, однако, утверждать: 1^o что естественное право предшествует гражданскому и даже политическому праву; 2^o что тайна есть право естественное, ибо она является узами доверия, великой основой человеческого общества; 3^o что, как только мы уверены в своей совести, что масонская тайна не содержит ничего противного религии и отечеству, она касается лишь естественного права, и мы не обязаны раскрывать ее правительству более, чем тайну наших друзей, в чем мы можем отказать судам согласно философам-моралистам. Впрочем, хотелось бы видеть этот вопрос рассмотренным собравшимися Братьями более подробно, чем это можно сделать здесь.

Таковы, Монсеньор, размышления, которые покорнейше представляются на просвещенное усмотрение В. С. В. Вы сами, Монсеньор, спровоцировали ту свободу, которую мы позволили себе взять; и вы не можете счесть странным, что в том возрасте, когда чувства еще живы и властны, мы не смогли отказать себе в удовольствии побеседовать с великим Фердинандом. Благоволите, Монсеньор, принять с добротой это бесформенное эссе, набросанное в спешке, которое не может иметь перед В. С. В. иной заслуги, кроме заслуги намерения. Если мы позволили себе многословие по некоторым интересным пунктам, то это потому, что рвение становится разговорчивым, когда доброта его вопрошает.

Шамбери, 15 июня 1782 г.