I. ἙΡΜΟΥ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΟΥ ΠΟΙΜΑΝΔΡΗΣ

1 Ἐννοίας μοί ποτε γενομένης περὶ τῶν ὄντων καὶ μετεωρισθείσης μοι τῆς διανοίας σφόδρα, κατασχεθεισῶν μου τῶν σωματικῶν αἰσθήσεων, καθάπερ οἱ ὕπνῳ βεβαρημένοι ἐκ κόρου τροφῆς ἢ ἐκ κόπου σώματος, ἔδοξά τινα ὑπερμεγέθη μέτρῳ ἀπεριορίστῳ τυγχάνοντα καλεῖν μου τὸ ὄνομα καὶ λέγοντά μοι, Τί βούλει ἀκοῦσαι καὶ θεάσασθαι, καὶ νοήσας μαθεῖν καὶ γνῶναι; —

2 φημὶ ἐγώ, Σὺ γὰρ τίς εἶ; — Ἐγὼ μέν, φησίν, εἰμὶ ὁ Ποιμάνδρης, ὁ τῆς αὐθεντίας νοῦς· οἶδα ὃ βούλει, καὶ σύνειμί σοι πανταχοῦ.

3 — φημὶ ἐγώ, Μαθεῖν θέλω τὰ ὄντα καὶ νοῆσαι τὴν τούτων φύσιν καὶ γνῶναι τὸν θεόν· πῶς, ἔφην, ἀκοῦσαι βούλομαι. — φησὶν ἐμοὶ πάλιν, Ἔχε νῷ σῷ ὅσα θέλεις μαθεῖν, κἀγώ σε διδάξω.

4 τοῦτο εἰπὼν ἠλλάγη τῇ ἰδέᾳ, καὶ εὐθέως πάντα μοι ἤνοικτο ῥοπῇ, καὶ ὁρῶ θέαν ἀόριστον, φῶς δὲ πάντα γεγενημένα, εὔδιόν τε καὶ ἱλαρόν, καὶ ἠράσθην ἰδών. καὶ μετ’ ὀλίγον σκότος κατωφερὲς ἦν, ἐν μέρει γεγενημένον, φοβερόν τε καὶ στυγνόν, σκολιῶς ἐσπειραμένον, ὡς 〈ὄφει〉 εἰκάσαι με· εἶτα μεταβαλλόμενον τὸ σκότος εἰς ὑγρᾶν τινα φύσιν, ἀφάτως τεταραγμένην καὶ καπνὸν ἀποδιδοῦσαν, ὡς ἀπὸ πυρός, καί τινα ἦχον ἀποτελοῦσαν ἀνεκλάλητον γοώδη· εἶτα βοὴ ἐξ αὐτῆς ἀσυνάρθρως ἐξεπέμπετο, ὡς εἰκάσαι φωνῇ πυρός,

5 ἐκ δὲ φωτὸς ..... λόγος ἅγιος ἐπέβη τῇ φύσει, καὶ πῦρ ἄκρατον ἐξεπήδησεν ἐκ τῆς ὑγρᾶς φύσεως ἄνω εἰς ὕψος· κοῦφον δὲ ἦν καὶ ὀξύ, δραστικὸν δὲ ἅμα, καὶ ὁ ἀὴρ ἐλαφρὸς ὢν ἠκολούθησε τῷ πνεύματι, ἀναβαίνοντος αὐτοῦ μέχρι τοῦ πυρὸς ἀπὸ γῆς καὶ ὕδατος, ὡς δοκεῖν κρέμασθαι αὐτὸν ἀπ’ αὐτοῦ· γῆ δὲ καὶ ὕδωρ ἔμενε καθ’ ἑαυτὰ συμμεμιγμένα, ὡς μὴ θεωρεῖσθαι 〈τὴν γῆν〉 ἀπὸ τοῦ ὕδατος· κινούμενα δὲ ἦν διὰ τὸν ἐπιφερόμενον πνευματικὸν λόγον εἰς ἀκοήν.

6 ὁ δὲ Ποιμάνδρης ἐμοί, Ἐνόησας, φησί. τὴν θέαν ταύτην ὅ τι καὶ βούλεται; καὶ, Γνώσομαι, ἔφην ἐγώ. — Τὸ φῶς ἐκεῖνο, ἔφη, ἐγὼ Νοῦς ὁ σὸς θεός, ὁ πρὸ φύσεως ὑγρᾶς τῆς ἐκ σκότους φανείσης· ὁ δὲ ἐκ Νοὸς φωτεινὸς Λόγος υἱὸς θεοῦ. — Τί οὖν; φημί. — Οὕτω γνῶθι· τὸ ἐν σοὶ βλέπον καὶ ἀκοῦον, λόγος κυρίου, ὁ δὲ νοῦς πατὴρ θεός. οὐ γὰρ διίστανται ἀπ’ ἀλλήλων· ἕνωσις γὰρ τούτων ἐστὶν ἡ ζωή. — Εὐχαριστῶ σοι, ἔφην ἔγω. — Ἀλλὰ δὴ νόει τὸ φῶς καὶ γνώριζε τοῦτο.

7 εἰπόντος ταῦτα ἐπὶ πλείονα χρόνον ἀντώπησέ μοι, ὥστε με τρέμειν αὐτοῦ τὴν ἰδέαν· ἀνανεύσαντος δέ, θεωρῶ ἐν τῷ νοΐ μου τὸ φῶς ἐν δυνάμεσιν ἀναριθμήτοις ὄν, καὶ κόσμον ἀπεριόριστον γεγενημένον, καὶ περιίσχεσθαι τὸ πῦρ δυνάμει μεγίστῃ, καὶ στάσιν ἐσχηκέναι κρατούμενον· ταῦτα δὲ ἐγὼ διενοήθην ὁρῶν διὰ τὸν τοῦ Ποιμάνδρου λόγον.

8 ὡς δὲ ἐν ἐκπλήξει μου ὄντος, φησὶ πάλιν ἐμοί, Εἶδες ἐν τῷ νῷ τὸ ἀρχέτυπον εἶδος, τὸ προάρχον τῆς ἀρχῆς τῆς ἀπεράντου· ταῦτα ὁ Ποιμάνδρης ἐμοί. — Τὰ οὖν, ἐγώ φημι, στοιχεῖα τῆς φύσεως πόθεν ὑπέστη; — πάλιν ἐκεῖνος πρὸς ταῦτα, Ἐκ βουλῆς θεοῦ, ἥτις λαβοῦσα τὸν Λόγον καὶ ἰδοῦσα τὸν καλὸν κόσμον ἐμιμήσατο, κοσμοποιηθεῖσα διὰ τῶν ἑαυτῆς στοιχείων καὶ γεννημάτων ψυχῶν.

9 ὁ δὲ Νοῦς ὁ θεός, ἀρρενόθηλυς ὤν, ζωὴ καὶ φῶς ὑπάρχων, ἀπεκύησε λόγῳ ἕτερον Νοῦν δημιουργόν, ὃς θεὸς τοῦ πυρὸς καὶ πνεύματος ὤν, ἐδημιούργησε διοικητάς τινας ἑπτά, ἐν κύκλοις περιέχοντας τὸν αἰσθητὸν κόσμον, καὶ ἡ διοίκησις αὐτῶν εἱμαρμένη καλεῖται.

10 ἐπήδησεν εὐθὺς ἐκ τῶν κατωφερῶν στοιχείων [τοῦ θεοῦ] ὁ τοῦ θεοῦ Λόγος εἰς τὸ καθαρὸν τῆς φύσεως δημιούργημα, καὶ ἡνώθη τῷ δημιουργῷ Νῷ (ὁμοούσιος γὰρ ἦν), καὶ κατελείφθη [τὰ] ἄλογα τὰ κατωφερῆ τῆς φύσεως στοιχεῖα, ὡς εἶναι ὕλην μόνην.

11 ὁ δὲ δημιουργὸς Νοῦς σὺν τῷ Λόγῳ, ὁ περιίσχων τοὺς κύκλους καὶ δινῶν ῥοίζῳ, ἔστρεψε τὰ ἑαυτοῦ δημιουργήματα καὶ εἴασε στρέφεσθαι ἀπ’ ἀρχῆς ἀορίστου εἰς ἀπέραντον τέλος· ἄρχεται γάρ, οὗ λήγει· ἡ δὲ τούτων περιφορά, καθὼς ἠθέλησεν ὁ Νοῦς, ἐκ τῶν κατωφερῶν στοιχείων ζῷα ἤνεγκεν ἄλογα (οὐ γὰρ ἐπεῖχε τὸν Λόγον), ἀὴρ δὲ πετεινὰ ἤνεγκε, καὶ τὸ ὕδωρ νηκτά· διακεχώρισται δὲ ἀπ’ ἀλλήλων ἥ τε γῆ καὶ τὸ ὕδωρ, καθὼς ἠθέλησεν ὁ Νοῦς, καὶ 〈ἡ γῆ〉 ἐξήνεγκεν ἀπ’ αὐτῆς ἃ εἶχε ζῷα τετράποδα 〈καὶ〉 ἑρπετά, θηρία ἄγρια καὶ ἥμερα.

12 ὁ δὲ πάντων πατὴρ ὁ Νοῦς, ὢν ζωὴ καὶ φῶς, ἀπεκύησεν Ἄνθρωπον αὐτῷ ἴσον, οὗ ἠράσθη ὡς ἰδίου τόκου· περικαλλὴς γάρ, τὴν τοῦ πατρὸς εἰκόνα ἔχων· ὄντως γὰρ καὶ ὁ θεὸς ἠράσθη τῆς ἰδίας μορφῆς, παρέδωκε τὰ ἑαυτοῦ πάντα δημιουργήματα,

13 καὶ κατανοήσας δὲ τὴν τοῦ Δημιουργοῦ κτίσιν ἐν τῷ πυρί, ἠβουλήθη καὶ αὐτὸς δημιουργεῖν, καὶ συνεχωρήθη ἀπὸ τοῦ πατρός· γενόμενος ἐν τῇ δημιουργικῇ σφαίρᾳ, ἕξων τὴν πᾶσαν ἐξουσίαν, κατενόησε τοῦ ἀδελφοῦ τὰ δημιουργήματα, οἱ δὲ ἠράσθησαν αὐτοῦ, ἕκαστος δὲ μετεδίδου τῆς ἰδίας τάξεως· καὶ καταμαθὼν τὴν τούτων οὐσίαν καὶ μεταλαβὼν τῆς αὐτῶν φύσεως ἠβουλήθη ἀναρρῆξαι τὴν περιφέρειαν τῶν κύκλων, καὶ τὸ κράτος τοῦ ἐπικειμένου ἐπὶ τοῦ πυρὸς κατανοῆσαι.

14 καὶ ὁ τοῦ τῶν θνητῶν κόσμου καὶ τῶν ἀλόγων ζῴων ἔχων πᾶσαν ἐξουσίαν διὰ τῆς ἁρμονίας παρέκυψεν, ἀναρρήξας τὸ κύτος, καὶ ἔδειξε τῇ κατωφερεῖ φύσει τὴν καλὴν τοῦ θεοῦ μορφὴν, ὃν ἰδοῦσα ἀκόρεστον κάλλος 〈καὶ〉 πᾶσαν ἐνέργειαν ἐν ἑαυτῷ ἔχοντα τῶν διοικητόρων τήν τε μορφὴν τοῦ θεοῦ ἐμειδίασεν ἔρωτι, ὡς ἅτε τῆς καλλίστης μορφῆς τοῦ Ἀνθρώπου τὸ εἶδος ἐν τῷ ὕδατι ἰδοῦσα καὶ τὸ σκίασμα ἐπὶ τῆς γῆς. ὁ δὲ ἰδὼν τὴν ὁμοίαν αὐτῷ μορφὴν ἐν αὐτῇ οὖσαν ἐν τῷ ὕδατι, ἐφίλησε καὶ ἠβουλήθη αὐτοῦ οἰκεῖν· ἅμα δὲ τῇ βουλῇ ἐγένετο ἐνέργεια, καὶ ᾤκησε τὴν ἄλογον μορφήν· ἡ δὲ φύσις λαβοῦσα τὸν ἐρώμενον περιεπλάκη ὅλη καὶ ἐμίγησαν· ἐρώμενοι γὰρ ἦσαν.

15 καὶ διὰ τοῦτο παρὰ πάντα τὰ ἐπὶ γῆς ζῷα διπλοῦς ἐστιν ὁ ἄνθρωπος, θνητὸς μὲν διὰ τὸ σῶμα, ἀθάνατος δὲ διὰ τὸν οὐσιώδη ἄνθρωπον· ἀθάνατος γὰρ ὢν καὶ πάντων τὴν ἐξουσίαν ἔχων, τὰ θνητὰ πάσχει ὑποκείμενος τῇ εἱμαρμένῃ. ὑπεράνω οὖν ὢν τῆς ἁρμονίας ἐναρμόνιος γέγονε δοῦλος ἀρρενόθηλυς δὲ ὤν, ἐξ ἀρρενοθήλεος ὢν πατρὸς καὶ ἄϋπνος ἀπὸ ἀΰπνου ..... κρατεῖται.

16 καὶ μετὰ ταῦτα, Νοῦς ὁ ἐμός· καὶ αὐτὸς γὰρ ἐρῶ τοῦ λόγου. ὁ δὲ Ποιμάνδρης εἶπε, Τοῦτό ἐστι τὸ κεκρυμμένον μυστήριον μέχρι τῆσδε τῆς ἡμέρας. ἡ γὰρ φύσις ἐπιμιγεῖσα τῷ Ἀνθρώπῳ ἤνεγκέ τι θαῦμα θαυμασιώτατον· ἔχοντος γὰρ αὐτοῦ τῆς ἁρμονίας τῶν ἑπτὰ τὴν φύσιν, οὓς ἔφην σοι ἐκ πυρὸς καὶ πνεύματος, οὐκ ἀνέμενεν ἡ φύσις, ἀλλ’ εὐθὺς ἀπεκύησεν ἑπτὰ ἀνθρώπους, πρὸς τὰς φύσεις τῶν ἑπτὰ διοκητόρων, ἀρρενοθήλεας καὶ μεταρσίους. καὶ μετὰ ταῦτα, Ὦ Ποιμάνδρη, εἰς μεγάλην γὰρ νῦν ἐπιθυμίαν ἦλθον καὶ ποθῶ ἀκοῦσαι· μὴ ἔκτρεχε. καὶ ὁ Ποιμάνδρης εἶπεν, Ἀλλὰ σιώπα. οὔπω γάρ σοι ἀνήπλωσα τὸν πρῶτον λόγον. — Ἰδοὺ σιωπῶ, ἔφην ἐγώ.

17 Ἐγένετο οὖν, ὡς ἔφην, τῶν ἑπτὰ τούτων ἡ γένεσις τοιῷδε τρόπῳ· θηλυκὴ γὰρ 〈γῆ〉 ἦν καὶ ὕδωρ ὀχευτικόν, τὸ δὲ ἐκ πυρὸς πέπειρον. ἐκ δὲ αἰθέρος τὸ πνεῦμα ἔλαβε καὶ ἐξήνεγκεν ἡ φύσις τὰ σώματα πρὸς τὸ εἶδος τοῦ Ἀνθρώπου. ὁ δὲ Ἄνθρωπος ἐκ ζωῆς καὶ φωτὸς ἐγένετο εἰς ψυχὴν καὶ νοῦν, ἐκ μὲν ζωῆς ψυχήν, ἐκ δὲ φωτὸς νοῦν, καὶ ἔμεινεν οὕτω τὰ πάντα τοῦ αἰσθητοῦ κόσμου μέχρι περιόδου τέλους 〈καὶ〉 ἀρχῶν γενῶν.

18 ἄκουε λοιπόν, ὃν ποθεῖς λόγον ἀκοῦσαι. τῆς περιόδου πεπληρωμένης ἐλύθη ὁ πάντων σύνδεσμος ἐκ βουλῆς θεοῦ· πάντα γὰρ ζῷα ἀρρενοθήλεα ὄντα διελύετο ἅμα τῷ ἀνθρώπῳ καὶ ἐγένετο τὰ μὲν ἀρρενικὰ ἐν μέρει, τὰ δὲ θηλυκὰ ὁμοίως. ὁ δὲ θεὸς εὐθὺς εἶπεν ἁγίῳ λόγῳ, Αὐξάνεσθε ἐν αὐξήσει καὶ πληθύνεσθε ἐν πλήθει πάντα τὰ κτίσματα καὶ δημιουργήματα, καὶ ἀναγνωρισάτω 〈ὁ〉 ἔννους ἑαυτὸν ὄντα ἀθάνατον, καὶ τὸν αἴτιον τοῦ θανάτου ἔρωτα, καὶ πάντα τὰ ὄντα.

19 τοῦτο εἰπόντος, ἡ πρόνοια διὰ τῆς εἱμαρμένης καὶ ἁρμονίας τὰς μίξεις ἐποιήσατο, καὶ τὰς γενέσεις κατέστησε, καὶ ἐπληθύνθη κατὰ γένος τὰ πάντα καὶ ὁ ἀναγνωρίσας ἑαυτὸν ἐλήλυθεν εἰς τὸ περιούσιον ἀγαθόν, ὁ δὲ ἀγαπήσας τὸ ἐκ πλάνης ἔρωτος σῶμα, οὗτος μένει ἐν τῷ σκότει πλανώμενος, αἰσθητῶς πάσχων τὰ τοῦ θανάτου.

20 — Τί τοσοῦτον ἁμαρτάνουσιν, ἔφην ἐγώ, οἱ ἀγνοοῦντες, ἵνα στερηθῶσι τῆς ἀθανασίας; — Ἔοικας, ὦ οὗτος, τούτων μὴ πεφροντικέναι ὧν ἤκουσας. οὐκ ἔφην σοι νοεῖν; — Νοῶ καὶ μιμνήσκομαι, εὐχαριστῶ δὲ ἅμα. — Εἰ ἐνόησας, εἰπέ μοι, διὰ τί ἄξιοί εἰσι τοῦ θανάτου οἱ ἐν τῷ θανάτῳ ὄντες; — Ὅτι προκατάρχεται τοῦ οἰκείου σώματος τὸ στυγνὸν σκότος, ἐξ οὗ ἡ ὑγρὰ φύσις, ἐξ ἧς τὸ σῶμα συνέστηκεν ἐν τῷ αἰσθητῷ κόσμῳ, ἐξ οὗ θάνατος ἀρδεύεται.

21 — Ἐνόησας ὀρθῶς, ὦ οὗτος. κατὰ τί δὲ «ὁ νοήσας ἑαυτὸν εἰς αὐτὸν χωρεῖ», ὅπερ ἔχει ὁ τοῦ θεοῦ λόγος; — φημὶ ἐγώ, Ὅτι ἐκ φωτὸς καὶ ζωῆς συνέστηκεν ὁ πατὴρ τῶν ὅλων, ἐξ οὗ γέγονεν ὁ Ἄνθρωπος. — Εὖ φῂς λαλῶν· φῶς καὶ ζωή ἐστιν ὁ θεὸς καὶ πατήρ, ἐξ οὗ ἐγένετο ὁ Ἄνθρωπος. ἐὰν οὖν μάθῃς αὐτὸν ἐκ ζωῆς καὶ φωτὸς ὄντα καὶ ὅτι ἐκ τούτων τυγχάνεις, εἰς ζωὴν πάλιν χωρήσεις. ταῦτα ὁ Ποιμάνδρης εἶπεν. — Ἀλλ’ ἔτι μοι εἰπέ, πῶς εἰς ζωὴν χωρήσω ἐγώ, ἔφην, ὦ Νοῦς ἐμός; φησὶ γὰρ ὁ θεός· «ὁ ἔννους ἄνθρωπος ἀναγνωρισάτω ἑαυτόν».

22 οὐ πάντες γὰρ ἄνθρωποι νοῦν ἔχουσιν; — Εὐφήμει, ὦ οὗτος, λαλῶν· παραγίνομαι αὐτὸς ἐγὼ ὁ Νοῦς τοῖς ὁσίοις καὶ ἀγαθοῖς καὶ καθαροῖς καὶ ἐλεήμοσι, τοῖς εὐσεβοῦσι, καὶ ἡ παρουσία μου γίνεται βοήθεια, καὶ εὐθὺς τὰ πάντα γνωρίζουσι καὶ τὸν πατέρα ἱλάσκονται ἀγαπητικῶς καὶ εὐχαριστοῦσιν εὐλογοῦντες καὶ ὑμνοῦντες τεταγμένως πρὸς αὐτὸν τῇ στοργῇ, καὶ πρὸ τοῦ παραδοῦναι τὸ σῶμα ἰδίῳ θανάτῳ μυσάττονται τὰς αἰσθήσεις, εἰδότες αὐτῶν τὰ ἐνεργήματα· μᾶλλον δὲ οὐκ ἐάσω αὐτὸς ὁ Νοῦς τὰ προσπίπτοντα ἐνεργήματα τοῦ σώματος ἐκτελεσθῆναι. πυλωρὸς ὢν ἀποκλείσω τὰς εἰσόδους τῶν κακῶν καὶ αἰσχρῶν ἐνεργημάτων, τὰς ἐνθυμήσεις ἐκκόπτων.

23 τοῖς δὲ ἀνοήτοις καὶ κακοῖς καὶ πονηροῖς καὶ φθονεροῖς καὶ πλεονέκταις καὶ φονεῦσι καὶ ἀσεβέσι πόρρωθέν εἰμι, τῷ τιμωρῷ ἐκχωρήσας δαίμονι, ὅστις τὴν ὀξύτητα τοῦ πυρὸς προσβάλλων † θρώσκει αὐτὸν † αἰσθητικῶς καὶ μᾶλλον ἐπὶ τὰς ἀνομίας αὐτὸν ὁπλίζει, ἵνα τύχῃ πλείονος τιμωρίας, καὶ οὐ παύεται ἐπ’ ὀρέξεις ἀπλέτους τὴν ἐπιθυμίαν ἔχων, ἀκορέστως σκοτομαχῶν, καὶ † τοῦτον † βασανίζει, καὶ ἐπ’ αὐτὸν πῦρ ἐπὶ τὸ πλεῖον αὐξάνει.

24 — Εὖ μοι πάντα, ὡς ἐβουλόμην, ἐδίδαξας, ὦ Νοῦς, ἔτι δέ μοι εἰπὲ 〈περὶ〉 τῆς ἀνόδου τῆς γινομένης. — πρὸς ταῦτα ὁ Ποιμάνδρης εἷπε, Πρῶτον μὲν ἐν τῇ ἀναλύσει τοῦ σώματος τοῦ ὑλικοῦ παραδίδως αὐτὸ τὸ σῶμα εἰς ἀλλοίωσιν, καὶ τὸ εἶδος ὃ εἶχες ἀφανὲς γίνεται, καὶ τὸ ἦθος τῷ δαίμονι ἀνενέργητον παραδίδως, καὶ αἱ αἰσθήσεις τοῦ σώματος εἰς τὰς ἑαυτῶν πηγὰς ἐπανέρχονται, μέρη γινόμεναι καὶ πάλιν συνανιστάμεναι εἰς τὰς ἐνεργείας. καὶ ὁ θυμὸς καὶ ἡ ἐπιθυμία εἰς τὴν ἄλογον φύσιν χωρεῖ.

25 καὶ οὕτως ὁρμᾷ λοιπὸν ἄνω διὰ τῆς ἁρμονίας, καὶ τῇ πρώτῃ ζώνῃ δίδωσι τὴν αὐξητικὴν ἐνέργειαν καὶ τὴν μειωτικήν, καὶ τῇ δευτέρᾳ τὴν μηχανὴν τῶν κακῶν, δόλον ἀνενέργητον, καὶ τῇ τρίτῃ τὴν ἐπιθυμητικὴν ἀπάτην ἀνενέργητον, καὶ τῇ τετάρτῃ τὴν ἀρχοντικὴν προφανίαν ἀπλεονέκτητον, καὶ τῇ πέμπτῃ τὸ θράσος τὸ ἀνόσιον καὶ τῆς τόλμης τὴν προπέτειαν, καὶ τῇ ἕκτῃ τὰς ἀφορμὰς τὰς κακὰς τοῦ πλούτου ἀνενεργήτους, καὶ τῇ ἑβδόμῃ ζώνῃ τὸ ἐνεδρεῦον ψεῦδος.

26 καὶ τότε γυμνωθεὶς ἀπὸ τῶν τῆς ἁρμονίας ἐνεργημάτων γίνεται ἐπὶ τὴν ὀγδοατικὴν φύσιν, τὴν ἰδίαν δύναμιν ἔχων, καὶ ὑμνεῖ σὺν τοῖς οὖσι τὸν πατέρα· συγχαίρουσι δὲ οἱ παρόντες τῇ τούτου παρουσίᾳ, καὶ ὁμοιωθεὶς τοῖς συνοῦσιν ἀκούει καί τινων δυνάμεων ὑπὲρ τὴν ὀγδοατικὴν φύσιν φωνῇ τινι ἡδείᾳ ὑμνουσῶν τὸν θεόν· καὶ τότε τάξει ἀνέρχονται πρὸς τὸν πατέρα, καὶ αὐτοὶ εἰς δυνάμεις ἑαυτοὺς παραδιδόασι, καὶ δυνάμεις γενόμενοι ἐν θεῷ γίνονται. τοῦτό ἐστι τὸ ἀγαθὸν τέλος τοῖς γνῶσιν ἐσχηκόσι, θεωθῆναι. λοιπόν, τί μέλλεις; οὐχ ὡς πάντα παραλαβὼν καθοδηγὸς γίνῃ τοῖς ἀξίοις, ὅπως τὸ γένος τῆς ἀνθρωπότητος διὰ σοῦ ὑπὸ θεοῦ σωθῇ;

27 ταῦτα εἰπὼν ὁ Ποιμάνδρης ἐμοὶ ἐμίγη ταῖς δυνάμεσιν. ἐγὼ δὲ εὐχαριστήσας καὶ εὐλογήσας τὸν πατέρα τῶν ὅλων ἀνείθην ὑπ’ αὐτοῦ δυναμωθεὶς καὶ διδαχθεὶς τοῦ παντὸς τὴν φύσιν καὶ τὴν μεγίστην θέαν, καὶ ἦργμαι κηρύσσειν τοῖς ἀνθρώποις τὸ τῆς εὐσεβείας καὶ γνώσεως κάλλος, Ὦ λαοί, ἄνδρες γηγενεῖς, οἱ μέθῃ καὶ ὕπνῳ ἑαυτοὺς ἐκδεδωκότες καὶ τῇ ἀγνωσίᾳ τοῦ θεοῦ, νήψατε, παύσασθε δὲ κραιπαλῶντες, θελγόμενοι ὕπνῳ ἀλόγῳ.

28 Οἱ δὲ ἀκούσαντες παρεγένοντο ὁμοθυμαδόν. ἐγὼ δέ φημι, Τί ἑαυτούς, ὦ ἄνδρες γηγενεῖς, εἰς θάνατον ἐκδεδώκατε, ἔχοντες ἐξουσίαν τῆς ἀθανασίας μεταλαβεῖν; μετανοήσατε, οἱ συνοδεύσαντες τῇ πλάνῃ καὶ συγκοινωνήσαντες τῇ ἀγνοίᾳ· ἀπαλλάγητε τοῦ σκοτεινοῦ φωτός, μεταλάβετε τῆς ἀθανασίας, καταλείψαντες τὴν φθοράν.

29 καὶ οἱ μὲν αὐτῶν καταφλυαρήσαντες ἀπέστησαν, τῇ τοῦ θανάτου ὁδῷ ἑαυτοὺς ἐκδεδωκότες, οἱ δὲ παρεκάλουν διδαχθῆναι, ἑαυτοὺς πρὸ ποδῶν μου ῥίψαντες. ἐγὼ δὲ ἀναστήσας αὐτοὺς καθοδηγὸς ἐγενόμην τοῦ γένους, τοὺς λόγους διδάσκων, πῶς καὶ τίνι τρόπῳ σωθήσονται, καὶ ἔσπειρα αὐτοῖς τοὺς τῆς σοφίας λόγους καὶ ἐτράφησαν ἐκ τοῦ ἀμβροσίου ὕδατος. ὀψίας δὲ γενομένης καὶ τῆς τοῦ ἡλίου αὐγῆς ἀρχομένης δύεσθαι ὅλης, ἐκέλευσα αὐτοῖς εὐχαριστεῖν τῷ θεῷ καὶ ἀναπληρώσαντες τὴν εὐχαριστίαν ἕκαστος ἐτράπη εἰς τὴν ἰδίαν κοίτην.

30 ἐγὼ δὲ τὴν εὐεργεσίαν τοῦ Ποιμάνδρου ἀνεγραψάμην εἰς ἐμαυτόν, καὶ πληρωθεὶς ὧν ἤθελον ἐξηυφράνθην. ἐγένετο γὰρ ὁ τοῦ σώματος ὕπνος τῆς ψυχῆς νῆψις, καὶ ἡ κάμμυσις τῶν ὀφθαλμῶν ἀληθινὴ ὅρασις, καὶ ἡ σιωπή μου ἐγκύμων τοῦ ἀγαθοῦ, καὶ ἡ τοῦ λόγου ἐκφορὰ γεννήματα ἀγαθῶν. τοῦτο δὲ συνέβη μοι λαβόντι ἀπὸ τοῦ νοός μου, τουτέστι τοῦ Ποιμάνδρου, τοῦ τῆς αὐθεντίας λόγου. θεόπνους γενόμενος τῆς ἀληθείας ἦλθον. διὸ δίδωμι ἐκ ψυχῆς καὶ ἰσχύος ὅλης εὐλογίαν τῷ πατρὶ θεῷ.

31 ἅγιος ὁ θεὸς καὶ πατὴρ τῶν ὅλων. ἅγιος ὁ θεὸς, οὗ ἡ βουλὴ τελεῖται ἀπὸ τῶν ἰδίων δυνάμεων. ἅγιος ὁ θεός, ὃς γνωσθῆναι βούλεται καὶ γινώσκεται τοῖς ἰδίοις. ἅγιος εἶ, ὁ λόγῳ συστησάμενος τὰ ὄντα. ἅγιος εἶ, οὗ πᾶσα φύσις εἰκὼν ἔφυ. ἅγιος εἶ, ὃν ἡ φύσις οὐκ ἐμόρφωσεν. ἅγιος εἶ, ὁ πάσης δυνάμεως ἰσχυρότερος.
ἅγιος εἶ, ὁ πάσης ὑπεροχῆς μείζων. ἅγιος εἶ, ὁ κρείττων τῶν ἐπαίνων. δέξαι λογικὰς θυσίας ἁγνὰς ἀπὸ ψυχῆς καὶ καρδίας πρὸς σὲ ἀνατεταμένης, ἀνεκλάλητε, ἄρρητε, σιωπῇ φωνούμενε.

32 αἰτουμένῳ τὸ μὴ σφαλῆναι τῆς γνώσεως τῆς κατ’ οὐσίαν ἡμῶν ἐπίνευσόν μοι καὶ ἐνδυνάμωσόν με, καὶ τῆς χάριτος ταύτης φωτίσω τοὺς ἐν ἀγνοίᾳ τοῦ γένους, μοῦ ἀδελφούς, υἱοὺς δὲ σοῦ. διὸ πιστεύω καὶ μαρτυρῶ· εἰς ζωὴν καὶ φῶς χωρῶ. εὐλογητὸς εἶ, πάτερ. ὁ σὸς ἄνθρωπος συναγιάζειν σοι βούλεται, καθὼς παρέδωκας αὐτῷ τὴν πᾶσαν ἐξουσίαν.

II. Intercidit titulus

1 Πᾶν τὸ κινούμενον, ὦ Ἀσκληπιέ, οὐκ ἔν τινι κινεῖται καὶ ὑπό τινος; — Μάλιστα. — Οὐκ ἀνάγκη δὲ μεῖζον εἶναι ἐν ᾧ κινεῖται τὸ κινούμενον; — Ἀνάγκη. — Ἰσχυρότερον ἄρα τὸ κινοῦν τοῦ κινουμένου; — Ἰσχυρότερον γάρ. — Ἐναντίαν δὲ ἔχειν φύσιν ἀνάγκη τὸ ἐν ᾧ κινεῖται τῇ τοῦ κινουμένου; — Καὶ πάνυ.

2 Μέγας οὖν οὗτος 〈ὁ〉 κόσμος, οὗ μεῖζον οὐκ ἔστι σῶμα; — Ὡμολόγηται. — Καὶ στιβαρός; πεπλήρωται γὰρ ἄλλων σωμάτων μεγάλων πολλῶν, μᾶλλον δὲ πάντων ὅσα ἐστὶ σώματα. — Οὕτως ἔχει. — Σῶμα δὲ ὁ κόσμος; — Σῶμα. — Καὶ κινούμενον;

3 — Μάλιστα. — Πηλίκον οὖν δεῖ τὸν τόπον εἶναι ἐν ᾧ κινεῖται καὶ ποταπὸν τὴν φύσιν; οὐ πολὺ μείζονα, ἵνα δυνηθῇ δέξασθαι τῆς φορᾶς τὴν συνέχειαν καὶ μὴ θλιβόμενον τὸ κινούμενον ὑπὸ τῆς στενότητος ἐπίσχῃ τὴν κίνησιν; — Παμμέγεθές τι χρῆμα, ὦ Τρισμέγιστε. —

4 Ποταπῆς δὲ φύσεως; τῆς ἐναντίας ἄρα, ὦ Ἀσκληπιέ; σώματι δὲ ἐναντία φύσις τὸ ἀσώματον. — Ὡμολόγηται. — Ἀσώματος οὖν ὁ τόπος, τὸ δὲ ἀσώματον ἢ θεῖόν ἐστιν ἢ ὁ θεός. τὸ δὲ θεῖον λέγω νῦν, οὐ τὸ γεννητόν, ἀλλὰ τὸ ἀγέννητον.

5 ἐὰν μὲν οὖν ᾖ θεῖον, οὐσιῶδές ἐστιν· ἐὰν δὲ ᾖ θεός, καὶ ἀνουσίαστον γίνεται. ἄλλως δὲ νοητόν, οὕτως· νοητὸς γὰρ πρῶτος ὁ θεός ἐστιν ἡμῖν, οὐχ ἑαυτῷ· τὸ γὰρ νοητὸν τῷ νοοῦντι αἰσθήσει ὑποπίπτει· ὁ θεὸς οὐκοῦν οὐχ ἑαυτῷ νοητός· οὐ γὰρ ἄλλο τι ὢν τοῦ νοουμένου ὑφ’ ἑαυτοῦ νοεῖται·

6 ἡμῖν δὲ ἄλλο τί ἐστι· διὰ τοῦτο ἡμῖν νοεῖται. εἰ δὲ νοητὸς ὁ τόπος, οὐχ ὡς θεός, ἀλλ’ ὡς τόπος. εἰ δὲ καὶ ὡς θεός, οὐχ ὡς τόπος, ἀλλ’ ὡς ἐνέργεια χωρητική. πᾶν δὲ τὸ κινούμενον οὐκ ἐν κινουμένῳ κινεῖται ἀλλ’ ἐν ἑστῶτι· καὶ τὸ κινοῦν δὲ ἕστηκεν, ἀδύνατον συγκινεῖσθαι. Πῶς οὖν, ὦ Τρισμέγιστε, τὰ ἐνθάδε συγκινεῖται τοῖς κινοῦσιν; τὰς γὰρ σφαίρας ἔφης τὰς πλανωμένας κινεῖσθαι ὑπὸ τῆς ἀπλανοῦς σφαίρας. — Οὐκ ἔστιν αὕτη, ὦ Ἀσκληπιέ, συγκίνησις ἀλλ’ ἀντικίνησις· οὐ γὰρ ὁμοίως κινοῦνται, ἀλλ’ ἐναντίαι ἀλλήλαις· ἡ δὲ ἐναντίωσις τὴν ἀντέρεισιν τῆς κινήσεως ἑστῶσαν ἔχει·

7 ἡ γὰρ ἀντιτυπία στάσις φορᾶς. αἱ οὖν πλανώμεναι σφαῖραι ἐναντίως κινούμεναι τῇ ἀπλανεῖ † ὑπ’ ἀλλήλων τῇ ἐναντίᾳ ὑπαντήσει περὶ τὴν ἐναντιότητα αὐτὴν ὑπὸ τῆς ἑστώσης κινοῦνται †. καὶ ἄλλως ἔχειν ἀδύνατον. τὰς γὰρ ἄρκτους ταύτας ἃς ὁρᾷς μήτε δυνούσας μήτε ἀνατελλούσας, περὶ δὲ τὸ αὐτὸ στρεφομένας, ἢ οἴει κινεῖσθαι ἢ ἑστάναι; — Κινεῖσθαι, ὦ Τρισμέγιστε. — Κίνησιν ποίαν, ὦ Ἀσκληπιέ; — Τὴν περὶ τὰ αὐτὰ ἀναστρεφομένην. — Ἡ δὲ περιφορὰ τὸ αὐτὸ καὶ ἡ περὶ τὸ αὐτὸ κίνησις ὑπὸ στάσεως κατεχομένη. τὸ γὰρ περὶ αὐτὸ κωλύει τὸ ὑπὲρ αὐτὸ † κωλυόμενον δὲ τοὺς τὸ ὑπὲρ αὐτό, εἰ ἔστη εἰς τὸ περὶ αὐτό †, οὕτω καὶ ἡ ἐναντία φορὰ ἕστηκεν ἑδραία, ὑπὸ τῆς ἐναντιότητος στηριζομένη.

8 παράδειγμα δέ σοι ἐπίγειον τοῖς ὀφθαλμοῖς ὑποπῖπτον φράσω· τὰ ἐπίκηρα ζῷα, οἷον τὸν ἄνθρωπον λέγω, θεώρει νηχόμενον· φερομένου γὰρ τοῦ ὕδατος, ἡ ἀντιτυπία τῶν ποδῶν καὶ τῶν χειρῶν στάσις γίνεται τῷ ἀνθρώπῳ, τοῦ μὴ συγκατενεχθῆναι τῷ ὕδατι. — Σαφὲς τὸ παράδειγμα, ὦ Τρισμέγιστε. — Πᾶσα οὖν κίνησις ἐν στάσει καὶ ὑπὸ στάσεως κινεῖται. ἡ οὖν κίνησις τοῦ κόσμου καὶ παντὸς δὲ ζῴου ὑλικοῦ οὐχ ὑπὸ τῶν κατ’ ἐκτὸς τοῦ σώματος συμβαίνει γίνεσθαι, ἀλλ’ ὑπὸ τῶν ἐντὸς εἰς τὸ κατ’ ἐκτός, τῶν νοητῶν, ἤτοι ψυχῆς ἢ πνεύματος, ἢ ἄλλου τινὸς ἀσωμάτου. σῶμα γὰρ σῶμα ἔμψυχον οὐ κινεῖ, ἀλλ’ οὐδὲ τὸ σύνολον σῶμα, κἂν ᾖ ἄψυχον. —

9 Πῶς τοῦτο λέγεις, ὦ Τρισμέγιστε; τὰ οὖν ξύλα καὶ τοὺς λίθους καὶ τὰ ἄλλα πάντα ἄψυχα, οὐ σώματά ἐστι τὰ κινοῦντα; — Οὐδαμῶς, ὦ Ἀσκληπιέ· τὸ γὰρ ἔνδον τοῦ σώματος τοῦ κινοῦντος τὸ ἄψυχον, οὐ σῶμα ἐκεῖνό ἐστι τὸ ἀμφότερα κινοῦν, καὶ τὸ τοῦ βαστάζοντος καὶ τὸ τοῦ βασταζομένου· διόπερ ἄψυχον οὐκ ἄψυχον κινήσει. ὁρᾷς οὖν καταβαρουμένην τὴν ψυχήν, ὅταν μόνη δύο σώματα φέρῃ. καὶ ὅτι μὲν ἔν τινι κινεῖται τὰ κινούμενα καὶ ὑπό τινος, δῆλον.

10 — Ἐν κενῷ δὲ δεῖ κινεῖσθαι τὰ κινούμενα, ὦ Τρισμέγιστε; — Εὐφήμει, ὦ Ἀσκληπιέ. οὐδὲ ἓν τῶν ὄντων ἐστὶ κενὸν τῷ τῆς ὑπάρξεως λόγῳ· τὸ δὲ ὂν οὐκ ἂν ἠδύνατο εἶναι ὄν, εἰ μὴ μεστὸν τῆς ὑπάρξεως ἦν· τὸ γὰρ ὑπάρχον κενὸν οὐδέποτε γενέσθαι δύναται. — Οὐκ ἔστιν οὖν κενά τινα, ὦ Τρισμέγιστε, οἷον κάδος καὶ κέραμος καὶ ληνὸς καὶ τὰ ἄλλα τὰ παραπλήσια; — Φεῦ τῆς πολλῆς πλάνης, 〈ὦ〉 Ἀσκληπιέ. τὰ μᾶλλον πληρέστατα καὶ μεστότατα ὄντα, ταῦτα ἡγῇ κενὰ εἶναι;

11 — Πῶς λέγεις, ὦ Τρισμέγιστε; — Οὐ σῶμά ἐστιν ὁ ἀήρ; — Σῶμα. — Τοῦτο δὲ τὸ σῶμα οὐ διὰ πάντων διήκει τῶν ὄντων, καὶ πάντα διῆκον πληροῖ; σῶμα δὲ οὐκ ἐκ τῶν τεσσάρων κεκραμένον συνέστηκε; μεστὰ οὖν ἐστι πάντα, ἃ σὺ φῂς κενά, τοῦ ἀέρος· εἰ δὲ τοῦ ἀέρος, καὶ τῶν τεσσάρων σωμάτων, καὶ συμβαίνει ὁ ἐναντίος λόγος ἐκφαίνεσθαι, ὅτι ἃ σὺ φῂς μεστά, ταῦτα πάντα κενά ἐστι τοῦ ἀέρος, ἐκείνων ὑπ’ ἄλλων σωμάτων στενοχωρουμένων καὶ μὴ ἐχόντων τόπον δέξασθαι τὸν ἀέρα. ταῦτα οὖν ἃ σὺ φῂς εἶναι κενά, κοῖλα δεῖ ὀνομάζειν, οὐ κενά· ὑπάρξει γὰρ μεστά ἐστιν ἀέρος καὶ πνεύματος. —

12 Ἀναντίρρητος ὁ λόγος, ὦ Τρισμέγιστε. τὸν οὖν τόπον τὸν ἐν ᾧ κινεῖται τὸ πᾶν, τί εἴπομεν; — Ἀσώματον, ὦ Ἀσκληπιέ. — Τὸ οὖν ἀσώματον τί ἐστι; — Νοῦς ὅλος ἐξ ὅλου ἑαυτὸν ἐμπεριέχων, ἐλεύθερος σώματος παντός, ἀπλανής, ἀπαθής, ἀναφής, αὐτὸς ἐν ἑαυτῷ ἑστώς, χωρητικὸς τῶν πάντων καὶ σωτήριος τῶν ὄντων, οὗ ὥσπερ ἀκτῖνές εἰσι τὸ ἀγαθόν, ἡ ἀλήθεια, τὸ ἀρχέτυπον πνεύματος, τὸ ἀρχέτυπον ψυχῆς. — Ὁ οὖν θεὸς τί ἐστιν; — Ὁ μηδὲ ἓν τούτων ὑπάρχων, ὢν δὲ καὶ τοῦ εἶναι τούτοις αἴτιος καὶ πᾶσι καὶ ἑνὶ ἑκάστῳ τῶν ὄντων πάντων.

13 οὐδὲ γὰρ οὐδὲν ὑπέλειπε πλέον τὸ μὴ ὄν, πάντα δέ ἐστι τὰ ἐκ τῶν ὄντων γινόμενα οὐκ ἐκ τῶν μὴ ὄντων· τὰ γὰρ μὴ ὄντα οὐ φύσιν ἔχει τοῦ δύνασθαι γενέσθαι ἀλλὰ τοῦ μὴ δύνασθαί τι [τὸ] γενέσθαι καὶ πάλιν τὰ ὄντα οὐ φύσιν ἔχει τοῦ μηδέποτε εἶναι.

14 † τί οὖν φῂς τοῦ μὴ εἶναί ποτε; † ὁ οὖν θεὸς οὐ νοῦς ἐστιν, αἴτιος δὲ τοῦ 〈νοῦν〉 εἶναι, οὐδὲ πνεῦμα, αἴτιος δὲ τοῦ εἶναι πνεῦμα, οὐδὲ φῶς, αἴτιος δὲ τοῦ φῶς εἶναι. ὅθεν τὸν θεὸν δυσὶ ταύταις ταῖς προσηγορίαις σέβεσθαι δεῖ, ταῖς μόνῳ αὐτῷ προσῳκειωμέναις καὶ ἄλλῳ οὐδενί. οὔτε γὰρ τῶν ἄλλων λεγομένων θεῶν οὔτε ἀνθρώπων οὔτε δαιμόνων τις δύναται κἂν κατὰ ποσονοῦν ἀγαθὸς εἶναι ἢ μόνος ὁ θεός. καὶ τοῦτό ἐστι μόνον καὶ οὐδὲν ἄλλο. τὰ δὲ ἄλλα πάντα ἀχώρητά ἐστι τῆς τοῦ ἀγαθοῦ φύσεως· σῶμα γάρ εἰσι καὶ ψυχή, τόπον οὐκ ἔχοντα χωρῆσαι δυνάμενον τὸ ἀγαθόν.

15 τοσοῦτον γάρ ἐστι τοῦ ἀγαθοῦ τὸ μέγεθος ὅσον ἐστὶν ὕπαρξις πάντων τῶν ὄντων, καὶ σωμάτων καὶ ἀσωμάτων, καὶ αἰσθητῶν καὶ νοητῶν. τοῦτό ἐστι τὸ ἀγαθόν, τοῦτό ἐστιν ὁ θεός. μὴ οὖν εἴπῃς ἄλλο τι ἀγαθόν, ἐπεὶ ἀσεβεῖς, ἢ ἄλλο τί ποτε τὸν θεὸν ἢ μόνον τὸ ἀγαθόν, ἐπεὶ πάλιν ἀσεβεῖς.

16 λόγῳ μὲν οὖν ὑπὸ πάντων λέγεται τὸ ἀγαθόν, οὐ νοεῖται δὲ τί ποτέ ἐστιν ὑπὸ πάντων. διὰ τοῦτο οὐδὲ ὁ θεὸς νοεῖται ὑπὸ πάντων, ἀλλ’ ἀγνοίᾳ καὶ τοὺς θεοὺς καί τινας τῶν ἀνθρώπων ἀγαθοὺς ὀνομάζουσι, μηδέποτε δυναμένους μήτε εἶναι μήτε γενέσθαι· ἀναλλοτριώτατον γάρ ἐστι τοῦ θεοῦ καὶ ἀχώριστον, ὡς αὐτὸς ὁ θεὸς ὄν. θεοὶ μὲν οὖν οἱ ἄλλοι πάντες ἀθάνατοι τετιμημένοι τῇ τοῦ θεοῦ προσηγορίᾳ· ὁ δὲ θεὸς τὸ ἀγαθόν, οὐ κατὰ τιμήν, ἀλλὰ κατὰ φύσιν· μία γὰρ ἡ φύσις τοῦ θεοῦ, τὸ ἀγαθόν, καὶ ἓν γένος ἀμφοτέρων, ἐξ οὗ τὰ γένη πάντα. ὁ γὰρ ἀγαθὸς ἅπαντά ἐστι διδοὺς καὶ μηδὲν λαμβάνων. ὁ οὖν θεὸς πάντα δίδωσι καὶ οὐδὲν λαμβάνει· ὁ οὖν θεὸς 〈τὸ〉 ἀγαθόν, καὶ τὸ ἀγαθὸν ὁ θεός.

17 ἡ δὲ ἑτέρα προσηγορία ἐστὶν ἡ τοῦ πατρός, πάλιν διὰ τὸ ποιητικὸν πάντων· πατρὸς γὰρ τὸ ποιεῖν. διὸ καὶ μεγίστη ἐν τῷ βίῳ σπουδὴ καὶ εὐσεβεστάτη τοῖς εὖ φρονοῦσίν ἐστιν ἡ παιδοποιΐα, καὶ μέγιστον ἀτύχημα καὶ ἀσέβημά ἐστιν ἄτεκνόν τινα ἐξ ἀνθρώπων ἀπαλλαγῆναι, καὶ δίκην οὗτος δίδωσι μετὰ θάνατον τοῖς δαίμοσιν. ἡ δὲ τιμωρία ἐστὶν ἥδε, τὴν τοῦ ἀτέκνου ψυχὴν εἰς σῶμα καταδικασθῆναι μήτε ἀνδρὸς μήτε γυναικὸς φύσιν ἔχοντος, ὅπερ ἐστὶ κατηραμένον ὑπὸ τοῦ Ἡλίου. τοιγαροῦν, ὦ Ἀσκληπιέ, μηδενὶ ὄντι ἀτέκνῳ συνησθῇς· τοὐναντίον δὲ ἐλέησον τὴν συμφοράν, ἐπιστάμενος οἵα αὐτὸν μένει τιμωρία. τοσαῦτα καὶ τοιαῦτα λελέχθω, ὦ Ἀσκληπιέ, προγνωσία τις τῆς πάντων φύσεως.

III. ἙΡΜΟΥ ΙΕΡΟΣ ΛΟΓΟΣ

1 Δόξα πάντων ὁ θεὸς καὶ θεῖον καὶ φύσις θεία. ἀρχὴ τῶν ὄντων ὁ θεός, καὶ νοῦς καὶ φύσις καὶ ὕλη, σοφία εἰς δεῖξιν ἁπάντων ὤν· ἀρχὴ τὸ θεῖον καὶ φύσις καὶ ἐνέργεια καὶ ἀνάγκη καὶ τέλος καὶ ἀνανέωσις. ἧν γὰρ σκότος ἄπειρον ἐν ἀβύσσῳ καὶ ὕδωρ καὶ πνεῦμα λεπτὸν νοερόν, δυνάμει θείᾳ ὄντα ἐν χάει. ἀνείθη δὴ φῶς ἅγιον καὶ ἐπάγη † ὑφ’ ἅμμῳ † ἐξ ὑγρᾶς οὐσίας στοιχεῖα καὶ θεοὶ πάντες † καταδιερῶσι † φύσεως ἐνσπόρου.

2 ἀδιορίστων δὲ ὄντων ἁπάντων καὶ ἀκατασκευάστων, ἀποδιωρίσθη τὰ ἐλαφρὰ εἰς ὕψος καὶ τὰ βαρέα ἐθεμελιώθη ἐφ’ ὑγρᾷ ἄμμῳ, πυρὶ τῶν ὅλων διορισθέντων καὶ ἀνακρεμασθέντων πνεύματι ὀχεῖσθαι· καὶ ὤφθη ὁ οὐρανὸς ἐν κύκλοις ἑπτά, καὶ θεοὶ [ταῖς] ἐν ἄστρων ἰδέαις ὀπτανόμενοι, σὺν τοῖς αὐτῶν σημείοις ἅπασι, καὶ διηρθρώθη ... σὺν τοῖς ἐν αὐτῇ θεοῖς, καὶ περιειλίγη τὸ περικύκλιον ἀέρι, κυκλίῳ δρομήματι πνεύματι θείῳ ὀχούμενον.

3 ἀνῆκε δὲ ἕκαστος θεὸς διὰ τῆς ἰδίας δυνάμεως τὸ προσταχθὲν αὐτῷ, καὶ ἐγένετο θηρία τετράποδα καὶ ἑρπετὰ καὶ ἔνυδρα καὶ πτηνὰ καὶ πᾶσα σπορὰ ἔνσπορος καὶ χόρτος καὶ ἄνθους παντὸς χλόη· τὸ σπέρμα τῆς παλιγγενεσίας ἐν † ἑαυτοῖς ἐσπερμολόγουν † τάς τε γενέσεις τῶν ἀνθρώπων εἰς ἔργων θείων γνῶσιν καὶ φύσεως ἐνεργοῦσαν μαρτυρίαν καὶ πλῆθος ἀνθρώπων καὶ πάντων τῶν ὑπὸ οὐρανὸν δεσποτείαν καὶ ἀγαθῶν ἐπίγνωσιν, εἰς τὸ αὐξάνεσθαι ἐν αὐξήσει καὶ πληθύνεσθαι ἐν πλήθει, καὶ πᾶσαν ἐν σαρκὶ ψυχὴν διὰ δρομήματος θεῶν ἐγκυκλίων † τερασπορίας †, εἰς κατοπτείαν οὐρανοῦ καὶ δρομήματος οὐρανίων θεῶν καὶ ἔργων θείων καὶ φύσεως ἐνεργείας εἴς τε † σημεῖα ἀγαθῶν †, εἰς γνῶσιν θείας δυνάμεως † μοίρης ὀχλουμένης † γνῶναι ἀγαθῶν καὶ φαύλων, καὶ πᾶσαν ἀγαθῶν δαιδαλουργίαν εὑρεῖν.

4 ἄρχεται αὐτῶν βιῶσαί τε καὶ σοφισθῆναι πρὸς μοῖραν δρομήματος κυκλίων θεῶν, καὶ ἀναλυθῆναι εἰς ὃ ἔσται μεγάλα ἀπομνημονεύματα τεχνουργημάτων ἐπὶ τῆς γῆς καταλιπόντες † ἐν ὀνόματι χρόνων ἀμαύρωσιν καὶ πᾶσαν γένεσιν ἐμψύχου σαρκὸς καὶ καρποῦ σπορᾶς καὶ πάσης τεχνουργίας † τὰ ἐλαττούμενα ἀνανεωθήσεται ἀνάγκῃ καὶ ἀνανεώσει θεῶν καὶ φύσεως κύκλου ἐναριθμίου δρομήματι. τὸ γὰρ θεῖον ἡ πᾶσα κοσμικὴ σύγκρασις φύσει ἀνανεουμένη· ἐν γὰρ τῷ θείῳ καὶ ἡ φύσις καθέστηκεν.

IV. ἙΡΜΟΥ ΠΡΟΣ ΤΑΤ Ο ΚΡΑΤΗΡ, Η ΜΟΝΑΣ

1 Ἐπειδὴ τὸν πάντα κόσμον ἐποίησεν ὁ δημιουργός, οὐ χερσὶν ἀλλὰ λόγῳ, ὥστε οὕτως ὑπολάμβανε ὡς τοῦ παρόντος καὶ ἀεὶ ὄντος καὶ πάντα ποιήσαντος καὶ ἑνὸς μόνου, τῇ δὲ αὐτοῦ θελήσει δημιουργήσαντος τὰ ὄντα· τοῦτο γάρ ἐστι τὸ σῶμα ἐκείνου, οὐχ ἁπτόν, οὐδὲ ὁρατόν, οὐδὲ μετρητόν, οὐδὲ διαστατόν, οὐδὲ ἄλλῳ τινὶ σώματι ὅμοιον· οὔτε γὰρ πῦρ ἐστιν οὔτε ὕδωρ οὔτε ἀὴρ οὔτε πνεῦμα, ἀλλὰ πάντα ἀπ’ αὐτοῦ. ἀγαθὸς γὰρ ὢν, 〈οὐ〉 μόνῳ ἑαυτῷ τοῦτο ἀναθεῖναι ἠθέλησε καὶ τὴν γῆν κοσμῆσαι,

2 κόσμον δὲ θείου σώματος κατέπεμψε τὸν ἄνθρωπον, ζῴου ἀθανάτου ζῷον θνητόν, καὶ ὁ μὲν κόσμος τῶν ζῴων ἐπλεονέκτει τὸ ἀείζωον, 〈ὁ δὲ ἄνθρωποσ〉 καὶ τοῦ κόσμου τὸν λόγον καὶ τὸν νοῦν. θεατὴς γὰρ ἐγένετο τοῦ ἔργου τοῦ θεοῦ ὁ ἄνθρωπος, καὶ ἐθαύμασε καὶ ἐγνώρισε τὸν ποιήσαντα.

3 τὸν μὲν οὖν λόγον, ὦ Τάτ, ἐν πᾶσι τοῖς ἀνθρώποις ἐμέρισε, τὸν δὲ νοῦν οὐκέτι, οὐ φθονῶν τισιν· ὁ γὰρ φθόνος οὐκ ἔνθεν ἔρχεται, κάτω δὲ συνίσταται ταῖς τὸν νοῦν μὴ ἐχόντων ἀνθρώπων ψυχαῖς. — Διὰ τί οὖν, ὦ πάτερ, οὐ πᾶσιν ἐμέρισε τὸν νοῦν ὁ θεός; — Ἠθέλησεν, ὦ τέκνον, τοῦτον ἐν μέσῳ ταῖς ψυχαῖς ὥσπερ ἆθλον ἱδρῦσθαι.

4 — Καὶ ποῦ αὐτὸν ἱδρύσατο; — Κρατῆρα μέγαν πληρώσας τούτου κατέπεμψε, δοὺς κήρυκα, καὶ ἐκέλευσεν αὐτῷ κηρύξαι ταῖς τῶν ἀνθρώπων καρδίαις τάδε· βάπτισον σεαυτὴν ἡ δυναμένη εἰς τοῦτον τὸν κρατῆρα, ἡ πιστεύουσα ὅτι ἀνελεύσῃ πρὸς τὸν καταπέμψαντα τὸν κρατῆρα, ἡ γνωρίζουσα ἐπὶ τί γέγονας. ὅσοι μὲν οὖν συνῆκαν τοῦ κηρύγματος καὶ ἐβαπτίσαντο τοῦ νοός, οὗτοι μετέσχον τῆς γνώσεως καὶ τέλειοι ἐγένοντο ἄνθρωποι, τὸν νοῦν δεξάμενοι· ὅσοι δὲ ἥμαρτον τοῦ κηρύγματος, οὗτοι μὲν οἱ λογικοί, τὸν νοῦν μὴ προσειληφότες, ἀγνοοῦντες ἐπὶ τί γεγόνασιν καὶ ὑπὸ τίνων,

5 αἱ δὲ αἰσθήσεις τούτων ταῖς τῶν ἀλόγων ζῴων παραπλήσιαι, καὶ ἐν θυμῷ καὶ ὀργῇ τὴν κρᾶσιν ἔχοντες, οὐ θαυμάζοντες [οὐ] τὰ θέας ἄξια, ταῖς δὲ τῶν σωμάτων ἡδοναῖς καὶ ὀρέξεσι προσέχοντες, καὶ διὰ ταῦτα τὸν ἄνθρωπον γεγονέναι πιστεύοντες. ὅσοι δὲ τῆς ἀπὸ τοῦ θεοῦ δωρεᾶς μετέσχον, οὗτοι, ὦ Τάτ, κατὰ σύγκρισιν τῶν ἔργων ἀθάνατοι ἀντὶ θνητῶν εἰσι, πάντα ἐμπεριλαβόντες τῷ ἑαυτῶν νοΐ, τὰ ἐπὶ γῆς, τὰ ἐν οὐρανῷ, καὶ εἴ τί ἐστιν ὑπὲρ οὐρανόν· τοσοῦτον ἑαυτοὺς ὑψώσαντες, εἶδον τὸ ἀγαθὸν καὶ ἰδόντες συμφορὰν ἡγήσαντο τὴν ἐνθάδε διατριβήν· καταφρονήσαντες πάντων τῶν σωματικῶν καὶ ἀσωμάτων ἐπὶ τὸ ἓν καὶ μόνον σπεύδουσιν.

6 αὕτη, ὦ Τάτ, ἡ τοῦ νοῦ ἐστὶν ἐπιστήμη, τῶν θείων † ἐντορία †, καὶ ἡ τοῦ θεοῦ κατανόησις, θείου ὄντος τοῦ κρατῆρος. Κἀγὼ βαπτισθῆναι βούλομαι, ὦ πάτερ. — Ἐὰν μὴ πρῶτον τὸ σῶμά σου μισήσῃς, ὦ τέκνον, σεαυτὸν φιλῆσαι οὐ δύνασαι· φιλήσας δὲ σεαυτόν, νοῦν ἕξεις, καὶ τὸν νοῦν ἔχων καὶ τῆς ἐπιστήμης μεταλήψῃ. — Πῶς ταῦτα λέγεις, ὦ πάτερ; — Ἀδύνατον γάρ ἐστιν, ὦ τέκνον, περὶ ἀμφότερα γίνεσθαι, περὶ τὰ θνητὰ καὶ τὰ θεῖα. δύο γὰρ ὄντων τῶν ὄντων, σώματος καὶ ἀσωμάτου, ἐν οἷς τὸ θνητὸν καὶ τὸ θεῖον, ἡ αἵρεσις θατέρου καταλείπεται τῷ ἑλέσθαι βουλομένῳ. οὐ γὰρ ἔστιν † ἀμφότερα, ἐν οἷς τε ἡ ἐξαίρεσις καταλείπεται †, τὸ δὲ ἕτερον ἐλαττωθὲν τὴν τοῦ ἑτέρου ἐφανέρωσεν ἐνέργειαν.

7 ἡ μὲν οὖν [ἐνέργεια] τοῦ κρείττονος αἵρεσις οὐ μόνον τῷ ἑλομένῳ καλλίστη τυγχάνει 〈τῷ〉 τὸν ἄνθρωπον ἀποθεῶσαι, ἀλλὰ καὶ τὴν πρὸς θεὸν εὐσέβειαν ἐπιδείκνυσιν· ἡ δὲ τοῦ ἐλάττονος τὸν μὲν ἄνθρωπον ἀπώλεσεν, οὐδὲν δὲ εἰς τὸν θεὸν ἐπλημμέλησεν, ἢ τοῦτο μόνον ὅτι, καθάπερ αἱ πομπαὶ μέσον παρέρχονται, μήτε αὐταὶ ἐνεργῆσαί τι δυνάμεναι, τοὺς δὲ ἐμποδίζουσαι, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ οὗτοι μόνον πομπεύουσιν ἐν τῷ κόσμῳ, παραγόμενοι ὑπὸ τῶν σωματικῶν ἡδονῶν.

8 τούτων δὲ οὕτως ἐχόντων, ὦ Τάτ, τὰ μὲν παρὰ τοῦ θεοῦ ἡμῖν τε ὑπῆρξε καὶ ὑπάρξει· τὰ δὲ ἀφ’ ἡμῶν ἀκολουθησάτω καὶ μὴ ὑστερήσατω· ἐπεὶ ὁ μὲν θεὸς ἀναίτιος, ἡμεῖς δὲ αἴτιοι τῶν κακῶν, ταῦτα προκρίνοντες τῶν ἀγαθῶν. ὁρᾷς, ὦ τέκνον, πόσα ἡμᾶς δεῖ σώματα διεξελθεῖν, καὶ πόσους χοροὺς δαιμόνων καὶ συνέχειαν καὶ δρόμους ἀστέρων ἵνα πρὸς τὸν ἕνα καὶ μόνον σπεύσωμεν; ἀδιάβατον γὰρ τὸ ἀγαθὸν καὶ ἀπέραντον καὶ ἀτελές, αὐτῷ δὲ καὶ ἄναρχον, ἡμῖν δὲ δοκοῦν ἀρχὴν ἔχειν τὴν γνῶσιν.

9 οὐκ αὐτοῦ οὖν ἀρχὴ γίνεται ἡ γνῶσις, ἀλλ’ ἡμῖν τὴν ἀρχὴν παρέχεται τοῦ γνωσθησομένου. λαβώμεθα οὖν τῆς ἀρχῆς, καὶ ὁδεύσωμεν τάχει ἅπαντα· πάνυ γάρ ἐστι σκολιόν, τὸ τὰ συνήθη καὶ παρόντα καταλιπόντα ἐπὶ τὰ παλαιὰ καὶ ἀρχαῖα ἀνακάμπτειν. τὰ μὲν γὰρ φαινόμενα τέρπει, τὰ δὲ ἀφανῆ δυσπιστεῖν ποιεῖ. φανερώτερα δέ ἐστι τὰ κακά, τὸ δὲ ἀγαθὸν ἀφανὲς τοῖς φανεροῖς. οὐ γὰρ μορφὴ οὔτε τύπος ἐστὶν αὐτοῦ. διὰ τοῦτο αὐτῷ μέν ἐστιν ὅμοιον, τοῖς δὲ ἄλλοις πᾶσιν ἀνόμοιον· ἀδύνατον γὰρ ἀσώματον σώματι φανῆναι·

10 αὕτη διαφορὰ τοῦ ὁμοίου πρὸς τὸ ἀνόμοιον, καὶ τῷ ἀνομοίῳ ὑστέρημα πρὸς τὸ ὅμοιον. ἡ γὰρ μονάς, οὖσα πάντων ἀρχὴ καὶ ῥίζα, ἐν πᾶσίν ἐστιν ὡς ἂν ῥίζα καὶ ἀρχή. ἄνευ δὲ ἀρχῆς οὐδὲν, ἀρχὴ δὲ ἐξ οὐδενὸς ἀλλ’ ἐξ αὐτῆς, εἴ γε ἀρχή ἐστι τῶν ἑτέρων. μονὰς οὖσα οὖν ἀρχὴ πάντα ἀριθμὸν ἐμπεριέχει, ὑπὸ μηδενὸς ἐμπεριεχομένη, καὶ πάντα ἀριθμὸν γεννᾷ ὑπὸ μηδενὸς γεννωμένη ἑτέρου ἀριθμοῦ.

11 πᾶν δὲ τὸ γεννώμενον ἀτελὲς καὶ διαιρετόν, καὶ αὐξητὸν καὶ μειωτόν, τῷ δὲ τελείῳ οὐδὲν τούτων γίνεται. καὶ τὸ μὲν αὐξητὸν αὐξάνεται ἀπὸ τῆς μονάδος, ἁλίσκεται δὲ ὑπὸ τῆς αὐτοῦ ἀσθενείας, μηκέτι δυνάμενον τὴν μονάδα χωρῆσαι. αὕτη οὖν, ὦ Τάτ. κατὰ τὸ δυνατόν σοι ὑπογέγραπται τοῦ θεοῦ εἰκών· ἣν ἀκριβῶς εἰ θεάσῃ καὶ νοήσεις τοῖς τῆς καρδίας ὀφθαλμοῖς, πίστευσόν μοι, τέκνον, εὑρήσεις τὴν πρὸς τὰ ἄνω ὁδόν. μᾶλλον δὲ αὐτή σε ἡ εἰκὼν ὁδηγήσει. ἔχει γάρ τι ἴδιον ἡ θέα· τοὺς φθάσαντας θεάσασθαι κατέχει καὶ ἀνέλκει, καθάπερ φασὶν ἡ μαγνῆτις λίθος τὸν σίδηρον.

V. ἙΡΜΟΥ ΠΡΟΣ ΤΑΤ ΥΙΟΝ ὅτι ἀφανὴς θεὸς φανερώτατός ἐστιν

1 Καὶ τόνδε σοι τὸν λόγον, ὦ Τάτ, διεξελεύσομαι, ὅπως μὴ ἀμύητος ᾖς τοῦ κρείττονος θεοῦ ὀνόματος. σὺ δὲ νόει πῶς τὸ δοκοῦν τοῖς πολλοῖς ἀφανὲς φανερώτατόν σοι γενήσεται. οὐ γὰρ ἂν ἦν 〈ἀεὶ〉 εἰ 〈μὴ〉 ἀφανὲς ἦν· πᾶν γὰρ τὸ φαινόμενον γεννητόν· ἐφάνη γάρ· τὸ δὲ ἀφανὲς ἀεί ἐστι· τοῦ γὰρ φανῆναι οὐ χρῄζει· ἀεὶ γάρ ἐστι. καὶ τὰ ἄλλα πάντα φανερὰ ποιεῖ, αὐτὸς ἀφανὴς ὤν, ὡς ἀεὶ ὢν φανερῶν αὐτὸς οὐ φανεροῦται, 〈γεννᾷ〉 οὐκ αὐτὸς γεννώμενος, ἐν φαντασίᾳ δὲ 〈οὐκ ἔστι〉 πάντα φαντασιῶν. ἡ γὰρ φαντασία μόνων τῶν γεννητῶν ἐστίν. οὐδὲν γάρ ἐστιν ἢ φαντασία ἡ γένεσις.

2 ὁ δὲ εἷς ἀγέννητος δηλονότι καὶ ἀφαντασίαστος καὶ ἀφανής, τὰ δὲ πάντα φαντασιῶν διὰ πάντων φαίνεται, καὶ ἐν πᾶσι, καὶ μάλιστα οἷς ἂν αὐτὸς βουληθῇ φανῆναι. σὺ οὖν, ὦ τέκνον Τάτ, εὖξαι πρῶτον τῷ κυρίῳ καὶ πατρὶ καὶ μόνῳ καὶ οὐχ ἑνί, ἀλλ’ ἀφ’ οὗ ὁ εἷς, ἵλεω τυχεῖν, ἵνα δυνηθῇς τὸν τηλικοῦτον θεὸν νοῆσαι, καὶ ἀκτῖνά σοι κἂν μίαν αὐτοῦ τῇ σῇ διανοίᾳ ἐκλάμψαι. νόησις γὰρ μόνη ὁρᾷ τὸ ἀφανές, ὡς καὶ αὐτὴ ἀφανὴς οὖσα. εἰ δύνασαι, τοῖς τοῦ νοῦ ὀφθαλμοῖς φανήσεται, ὦ Τάτ· ἄφθονος γὰρ ὁ κύριος φαίνεται διὰ παντὸς τοῦ κόσμου. νόησιν ἰδεῖν καὶ λαβέσθαι αὐταῖς ταῖς χερσὶ δύνασαι καὶ τὴν εἰκόνα τοῦ θεοῦ θεάσασθαι; εἰ δὲ καὶ τὸ ἐν σοὶ ἀφανές ἐστί σοι, πῶς † ἑαυτὸν ἐν σαυτῷ † διὰ τῶν ὀφθαλμῶν σοι φανήσεται;

3 εἰ δὲ θέλεις αὐτὸν ἰδεῖν, νόησον τὸν ἥλιον, νόησον τὸν σελήνης δρόμον, νόησον τῶν ἀστέρων τὴν τάξιν. τίς ὁ τὴν τάξιν τηρῶν; (τάξις γὰρ πᾶσα περιώρισται ἀριθμῷ καὶ τόπῳ). ὁ ἥλιος, θεὸς μέγιστος τῶν κατ’ οὐρανὸν θεῶν, ᾧ πάντες εἴκουσιν οἱ οὐράνιοι θεοὶ ὡσανεὶ βασιλεῖ καὶ δυνάστῃ, καὶ οὗτος ὁ τηλικοῦτος, ὁ μείζων γῆς καὶ θαλάσσης, ἀνέχεται ὑπὲρ ἑαυτὸν ἔχων ἑαυτοῦ μικροτέρους πολεύοντας ἀστέρας, τίν’ αἰδούμενος ἢ τίνα φοβούμενος, ὦ τέκνον; ἕκαστος τούτων τῶν ἀστέρων οὐ τὸν ὅμοιον ἢ ἴσον δρόμον ποιοῦνται ἐν οὐρανῷ ὄντες; τίς ὁ ἑκάστῳ τὸν τρόπον καὶ τὸ μέγεθος τοῦ δρόμου ὁρίσας;

4 ἄρκτος αὕτη, ἡ περὶ αὐτὴν στρεφομένη καὶ τὸν πάντα κόσμον συμπεριφέρουσα. τίς ὁ τοῦτο κεκτημένος τὸ ὄργανον; τίς ὁ τῇ θαλάσσῃ τοὺς ὅρους περιβαλών; τίς ὁ τὴν γῆν ἑδράσας; ἔστι γάρ τις, ὦ Τάτ, ὁ τούτων πάντων ποιητὴς καὶ δεσπότης. ἀδύνατον γὰρ ἢ τόπον ἢ ἀριθμὸν ἢ μέτρον φυλαχθῆναι χωρὶς τοῦ ποιήσαντος. πᾶσα γὰρ τάξις 〈ποιητή, μόνη δὲ ἡ〉 ἀτοπία καὶ ἀμετρία ἀποίητος. ἀλλ’ οὐκ ἀδέσποτος οὐδὲ αὕτη, ὦ τέκνον. καὶ γὰρ εἰ τὸ ἄτακτόν ἐστιν ἐνδεές, † ὅτε κατέχει, τοῦτό ἐστι, τὸν τρόπον τῆς τάξεως, † καὶ ὑπὸ δεσπότην ἐστὶ τὸν μηδέπω αὐτῇ τὴν τάξιν τάξαντα.

5 εἴθε δυνατόν σοι ἦν πτηνῷ γενομένῳ ἀναπτῆναι εἰς τὸν ἀέρα, καὶ μέσον ἀρθέντα τῆς γῆς καὶ οὐρανοῦ ἰδεῖν γῆς μὲν τὸ στερεόν, θαλάσσης δὲ τὸ κεχυμένον, ποταμῶν δὲ τὰ ῥεύματα, ἀέρος τὸ ἀνειμένον, πυρὸς τὴν ὀξύτητα, ἄστρων τὸν δρόμον, οὐρανοῦ τὴν ταχύτητα, τὴν περὶ ταὐτὰ περίβασιν. ὦ θέας ἐκείνης, τέκνον, εὐτυχεστάτης, ὑπὸ μίαν ῥοπὴν πάντα ταῦτα θεάσασθαι, τὸν ἀκίνητον διακινούμενον, καὶ τὸν ἀφανῆ φαινόμενον δι’ ὧν ποιεῖ· αὕτη ἡ τάξις τοῦ κόσμου καὶ οὗτος ὁ κόσμος τῆς τάξεως.

6 εἰ θέλεις καὶ διὰ τῶν θνητῶν θεάσασθαι τῶν ἐπὶ τῆς γῆς καὶ τῶν ἐν βυθῷ, νόησον, ὦ τέκνον, δημιουργούμενον ἐν τῇ γαστρὶ τὸν ἄνθρωπον καὶ τοῦ δημιουργήματος ἀκριβῶς τὴν τέχνην ἐξέτασον, καὶ μάθε τίς ὁ δημιουργῶν ταύτην τὴν καλὴν καὶ θείαν τοῦ ἀνθρώπου εἰκόνα. τίς ὁ τοὺς ὀφθαλμοὺς περιγράψας; τίς ὁ τὰς ῥῖνας καὶ τὰ ὦτα τρυπήσας; τίς ὁ τὸ στόμα διανοίξας; τίς ὁ τὰ νεῦρα ἐκτείνας καὶ δεσμεύσας; τίς ὁ ὀχετεύσας τὰς φλέβας; τίς ὁ τὰ ὀστέα στερροποιήσας; τίς ὁ δέρμα τῇ σαρκὶ περιβαλών; τίς ὁ τοὺς δακτύλους διελών; τίς ὁ τοῖς ποσὶ βάσιν πλατύνας; τίς ὁ διορύξας τοὺς πόρους; τίς ὁ τὸν σπλῆνα ἐκτείνας; τίς ὁ τὴν καρδίαν πυραμοειδῆ ποιήσας; τίς ὁ τὰ † νεῦρα † συνθείς; τίς ὁ τὸ ἦπαρ πλατύνας; τίς ὁ τὸν πνεύμονα σηραγγώσας; τίς ὁ τὴν κοιλίαν εὐρύχωρον ποιήσας; τίς ὁ τὰ τιμιώτατα εἰς τὸ φανερὸν ἐκτυπώσας καὶ τὰ αἰσχρὰ κρύψας;

7 ἴδε πόσαι τέχναι μιᾶς ὕλης καὶ πόσα ἔργα μιᾷ περιγραφῇ, καὶ πάντα περικαλλῆ καὶ πάντα μεμετρημένα, πάντα δὲ ἐνδιάφορα. τίς πάντα ταῦτα ἐποίησε; ποία μήτηρ, ποῖος πατήρ, εἰ μὴ ὁ ἀφανὴς θεός, τῷ ἑαυτοῦ θελήματι πάντα δημιουργήσας;

8 καὶ ἀνδρίαντα μὲν ἢ εἰκόνα χωρὶς ἀνδριαντοποιοῦ ἢ ζωγράφου οὐδείς φησι γεγονέναι, τοῦτο δὲ τὸ δημιούργημα χωρὶς δημιουργοῦ γέγονεν; ὦ τῆς πολλῆς τυφλότητος, ὦ τῆς πολλῆς ἀσεβείας, ὦ τῆς πολλῆς ἀγνωμοσύνης. μηδέποτε, ὦ τέκνον Τάτ, ἀποστερήσῃς τοῦ δημιουργοῦ τὰ δημιουργήματα ................... μᾶλλον δὲ καὶ κρείττων ἐστὶν † ὅση κατὰ θεὸν ὀνόματος †. τοσοῦτός ἐστιν ὁ πάντων πατήρ· ἦ γὰρ μόνος οὗτος, καὶ τοῦτο αὐτῷ τὸ ἔργον ἐστί, πατέρα εἶναι.

9 εἰ δέ τί με καὶ τολμηρότερον ἀναγκάζεις εἰπεῖν, τούτου ἐστὶν οὐσία τὸ κύειν πάντα καὶ ποιεῖν καί, ὥσπερ χωρὶς τοῦ ποιοῦντος ἀδύνατόν ἐστι γενέσθαι τι, οὕτω καὶ τοῦτον ἀεὶ [μὴ] εἶναι, εἰ μὴ πάντα ἀεὶ ποιοῦντα, ἐν οὐρανῷ, ἐν ἀέρι, ἐν γῇ, ἐν βυθῷ, ἐν παντὶ τοῦ κόσμου, ἐν παντὶ τοῦ παντός, τῷ ὄντι καὶ τῷ μὴ ὄντι. οὐδὲν γάρ ἐστιν ἐν παντὶ ἐκείνῳ ὃ οὐκ ἔστιν αὐτός. ἔστιν οὗτος καὶ τὰ ὄντα αὐτὸς καὶ τὰ μὴ ὄντα. τὰ μὲν γὰρ ὄντα ἐφανέρωσε, τὰ δὲ μὴ ὄντα ἔχει ἐν ἑαυτῷ.

10 οὗτος ὁ θεὸς ὀνόματος κρείττων, οὗτος ὁ ἀφανής, οὗτος ὁ φανερώτατος· ὁ τῷ νοῒ θεωρητός, οὗτος ὁ τοῖς ὀφθαλμοῖς ὁρατός· οὗτος ὁ ἀσώματος, ὁ πολυσώματος, μᾶλλον δὲ παντοσώματος. οὐδέν ἐστιν οὗτος ὃ οὐκ ἔστι· πάντα γὰρ 〈ἃ〉 ἔστι καὶ οὗτός ἐστι, καὶ διὰ τοῦτο ὀνόματα ἔχει ἅπαντα, ὅτι ἑνός ἐστι πατρός, καὶ διὰ τοῦτο αὐτὸς ὄνομα οὐκ ἔχει, ὅτι πάντων ἐστὶ πατήρ. Τίς οὖν σε εὐλογήσαι ὑπὲρ σοῦ ἢ πρὸς σέ; ποῦ δὲ καὶ βλέπων εὐλογήσω σε, ἄνω, κάτω, ἔσω, ἔξω; οὐ γὰρ τρόπος, οὐ τόπος ἐστὶ περὶ σέ, οὐδὲ ἄλλο οὐδὲν τῶν ὄντων· πάντα δὲ ἐν σοί, πάντα ἀπὸ σοῦ. πάντα δίδως καὶ οὐδὲν λαμβάνεις. πάντα γὰρ ἔχεις, καὶ οὐδὲν ὃ οὐκ ἔχεις.

11 πότε δὲ σὲ ὑμνήσω; οὔτε γὰρ ὥραν σοῦ οὔτε χρόνον καταλαβεῖν δυνατόν. ὑπὲρ τίνος δὲ καὶ ὑμνήσω; ὑπὲρ ὧν ἐποίησας, ἢ ὑπὲρ ὧν οὐκ ἐποίησας; ὑπὲρ ὧν ἐφανέρωσας, ἢ ὑπὲρ ὧν ἔκρυψας; διὰ τί δὲ καὶ ὑμνήσω σέ; ὡς ἐμαυτοῦ ὤν, ὡς ἔχων τι ἴδιον, ὡς ἄλλος ὤν; σὺ γὰρ εἶ ὃ [ε]ἂν ὦ, σὺ εἶ ὃ ἂν ποιῶ, σὺ εἶ ὃ ἂν λέγω. σὺ γὰρ πάντα εἶ καὶ ἄλλο οὐδὲν ἔστιν· ὃ μὴ ἔστι, σὺ εἶ. σὺ πᾶν τὸ γενόμενον, σὺ τὸ μὴ γενόμενον, νοῦς μέν, νοούμενος, πατὴρ δέ, δημιουργῶν, θεὸς δέ, ἐνεργῶν, ἀγαθὸς δέ, καὶ πάντα ποιῶν. [ὕλης μὲν γὰρ τὸ λεπτομερέστερον ἀήρ, ἀέρος δὲ ψυχή, ψυχῆς δὲ νοῦς, νοῦ δὲ ὁ θεός].

VI. Ὅτι ἐν μόνῳ θεῷ τὸ ἀγαθόν ἐστιν, ἀλλαχόθι δὲ οὐδαμοῦ

1 Τὸ ἀγαθόν, ὦ Ἀσκληπιέ, ἐν οὐδενί ἐστιν, εἰ μὴ ἐν μόνῳ τῷ θεῷ, μᾶλλον δὲ τὸ ἀγαθὸν αὐτός ἐστιν ὁ θεὸς ἀεί· εἰ δὲ οὕτως, οὐσίαν εἶναι δεῖ πάσης κινήσεως καὶ γενέσεως (ἔρημον δὲ οὐδέν ἐστιν αὐτῆς), περὶ δὲ αὐτὴν στατικὴν ἐνέργειαν ἔχουσαν, ἀνενδεῆ καὶ ἀπέριττον, πληρεστάτην, χορηγόν, ἐν δὲ ἀρχῇ πάντων· πᾶν γὰρ τὸ χορηγοῦν ἀγαθὸν ὅταν λέγω, καὶ πάντα καὶ ἀεὶ ἀγαθόν ἐστι. τοῦτο δὲ [ἐν] οὐδενὶ ἄλλῳ πρόσεστιν, εἰ μὴ μόνῳ τῷ θεῷ· οὔτε γὰρ ἐνδεής ἐστί τινος, ἵνα ἐπιθυμήσας αὐτὸ κτήσασθαι κακὸς γένηται, οὔτε τῶν ὄντων οὐδὲν ἀπόβλητόν ἐστιν αὐτῷ, ὃ ἀποβαλὼν λυπηθήσεται (λύπη γὰρ κακίας μέρος) οὔτε κρεῖττον αὐτοῦ ἐστιν οὐδέν, ὑφ’ οὗ πολεμηθήσεται (οὐδὲ σύζυγόν ἐστιν αὐτῷ τὸ ἀδικηθῆναι), 〈οὔτε κάλλιον〉, καὶ διὰ τοῦτο αὐτοῦ ἐρασθήσεται, οὔτε ἀνήκοον, ᾧ ὀργισθήσεται, οὔτε σοφώτερον, ὃ ζηλώσει.

2 τούτων δὲ μὴ ὄντος τῇ οὐσίᾳ μηδενός, τί ὑπολείπεται ἢ μόνον τὸ ἀγαθόν; ὥσπερ γὰρ οὐδὲν τῶν 〈ἄλλων〉 ἐν τῇ τοιαύτῃ οὐσίᾳ, οὕτως ἐν οὐδενὶ τῶν ἄλλων τὸ ἀγαθὸν εὑρεθήσεται· ἐν πᾶσι γὰρ τὰ ἄλλα πάντα ἐστί, καὶ ἐν τοῖς μικροῖς καὶ ἐν τοῖς μεγάλοις καὶ ἐν τοῖς καθ’ ἓν καὶ ἐν αὐτῷ τῷ ζῴῳ τῷ πάντων μείζονι καὶ δυνατωτάτῳ· παθῶν γὰρ πλήρη τὰ γεννητά, αὐτῆς τῆς γενέσεως παθητῆς οὔσης· ὅπου δὲ πάθος, οὐδαμοῦ τὸ ἀγαθόν· ὅπου δὲ τὸ ἀγαθόν, οὐδαμοῦ οὐδὲ ἓν πάθος, ὅπου γὰρ ἡμέρα, οὐδαμοῦ νύξ, ὅπου δὲ νύξ, οὐδαμοῦ ἡμέρα· ὅθεν ἀδύνατον ἐν γενέσει εἶναι τὸ ἀγαθόν, ἐν μόνῳ δὲ τῷ ἀγεννήτῳ. ὥσπερ δὲ μετουσία πάντων ἐστὶν ἐν τῇ ὕλῃ δεδομένη, οὕτω καὶ τοῦ ἀγαθοῦ. τοῦτον τὸν τρόπον ἀγαθὸς ὁ κόσμος, καθὰ καὶ αὐτὸς πάντα ποιεῖ, 〈ὡσ〉 ἐν τῷ μέρει τοῦ ποιεῖν ἀγαθὸς εἶναι. ἐν δὲ τοῖς ἄλλοις πᾶσιν οὐκ ἀγαθός· καὶ γὰρ παθητός ἐστι, καὶ κινητός, καὶ παθητῶν ποιητής.

3 ἐν δὲ τῷ ἀνθρώπῳ κατὰ σύγκρισιν τὸ ἀγαθὸν τοῦ κακοῦ τέτακται· τὸ γὰρ μὴ λίαν κακόν, ἐνθάδε τὸ ἀγαθόν ἐστι, τὸ δὲ ἐνθάδε ἀγαθόν, μόριον τοῦ κακοῦ τὸ ἐλάχιστον. ἀδύνατον οὖν τὸ ἀγαθὸν ἐνθάδε καθαρεύειν τῆς κακίας· κακοῦται γὰρ ἐνθάδε τὸ ἀγαθόν· κακούμενον γὰρ οὐκέτι ἀγαθὸν μένει· μὴ μεῖναν δέ, κακὸν γίνεται. ἐν μόνῳ ἄρα τῷ θεῷ τὸ ἀγαθόν ἐστιν, ἢ αὐτός ἐστιν ὁ θεὸς τὸ ἀγαθόν. μόνον οὖν, ὦ Ἀσκληπιέ, τὸ ὄνομα τοῦ ἀγαθοῦ ἐν ἀνθρώποις, τὸ δὲ ἔργον οὐδαμοῦ· ἀδύνατον γάρ· οὐ γὰρ χωρεῖ σῶμα ὑλικόν, τὸ παντόθεν ἐσφιγμένον κακίᾳ καὶ πόνοις καὶ ἀλγηδόσι καὶ ἐπιθυμίαις καὶ ὀργαῖς καὶ ἀπάταις καὶ δόξαις ἀνοήτοις. καὶ τὸ πάντων κάκιστόν ἐστιν, ὦ Ἀσκληπιέ, ὅτι ἕκαστον τούτων τῶν προειρημένων ἐμπεπίστευται ἐνθάδε τὸ μέγιστον εἶναι ἀγαθόν, τὸ μᾶλλον ἀνυπέρβλητον κακόν. ἡ γαστριμαργία, ἡ τῶν κακῶν πάντων χορηγὸς ... ἡ πλάνη ἡ ἀπουσία ἐνθάδε τοῦ ἀγαθοῦ ἐστι.

4 κἀγὼ δὲ χάριν ἔχω τῷ θεῷ, τῷ εἰς νοῦν μοι βαλόντι κἂν περὶ τῆς γνώσεως τοῦ ἀγαθοῦ, ὅτι ἀδύνατόν ἐστιν αὐτὸ ἐν τῷ κόσμῳ εἶναι. ὁ γὰρ κόσμος πλήρωμά ἐστι τῆς κακίας, ὁ δὲ θεὸς τοῦ ἀγαθοῦ, ἢ τὸ ἀγαθὸν τοῦ θεοῦ .... αἱ γὰρ ἐξοχαὶ τῶν καλῶν περὶ αὐτοῦ εἰσι τὴν οὐσίαν· φαίνονται καὶ καθαρώτεραι καὶ εἰλικρινέστεραι τάχα που καὶ αὐταὶ αἱ οὖσαι ἐκείνου. τολμητέον γὰρ εἰπεῖν, ὦ Ἀσκληπιέ, ὅτι ἡ οὐσία τοῦ θεοῦ, εἴγε οὐσίαν ἔχει, τὸ καλόν ἐστι, τὸ δὲ καλὸν καὶ ἀγαθὸν ἐν οὐδενὶ ἔστι καταλαβέσθαι τῶν ἐν τῷ κόσμῳ· πάντα γὰρ τὰ ὀφθαλμῷ ὑποπίπτοντα εἴδωλά ἐστι καὶ ὥσπερ σκιαγραφίαι· τὰ δὲ μὴ ὑποπίπτοντα, μάλιστα δὲ ἡ τοῦ καλοῦ καὶ τοῦ ἀγαθοῦ ..... καὶ ὥσπερ ὀφθαλμὸς οὐ δύναται τὸν θεὸν ἰδεῖν, οὕτως οὐδὲ τὸ καλὸν καὶ τὸ ἀγαθόν. ταῦτα γὰρ μέρη τοῦ θεοῦ ἐστιν ὁλόκληρα, ἴδια αὐτοῦ μόνου, οἰκεῖα, ἀχώριστα, ἐρασμιώτατα, ὧν ἢ αὐτὸς ὁ θεὸς ἐρᾷ ἢ αὐτὰ τοῦ θεοῦ ἐρᾷ.

5 εἰ δύνασαι νοῆσαι τὸν θεόν, νοήσεις τὸ καλὸν καὶ ἀγαθόν, τὸ ὑπέρλαμπρον, τὸ ὑπερλαμπόμενον ὑπὸ τοῦ θεοῦ· ἐκεῖνο γὰρ τὸ κάλλος ἀσύγκριτον, καὶ ἐκεῖνο τὸ ἀγαθὸν ἀμίμητον, ὥσπερ καὶ αὐτὸς ὁ θεός. ὡς οὖν τὸν θεὸν νοεῖς, οὕτω καὶ τὸ καλὸν καὶ ἀγαθὸν νόει· ἀκοινώνητα γὰρ ταῦτα τοῖς ἄλλοις τῶν [ἄλλων] ζῴων ἐστί, διὰ τὸ ἀχώριστα εἶναι τοῦ θεοῦ. ἐὰν περὶ τοῦ θεοῦ ζητῇς, καὶ περὶ τοῦ καλοῦ ζητεῖς. μία γάρ ἐστιν εἰς αὐτὸ ἀποφέρουσα ὁδός, ἡ μετὰ γνώσεως εὐσέβεια·

6 ὅθεν οἱ ἀγνοοῦντες καὶ μὴ ὁδεύσαντες τὴν περὶ τῆς εὐσεβείας ὁδόν, καλὸν καὶ ἀγαθὸν τολμῶσι λέγειν ἄνθρωπον, μηδὲ ὄναρ θεασάμενον εἴ τί ἐστιν ἀγαθόν, ἀλλὰ παντὶ κακῷ προειλημμένον, καὶ τὸ κακὸν πιστεύσαντα ἀγαθὸν εἶναι καὶ οὕτως αὐτῷ χρώμενον ἀκορέστερον καὶ φοβούμενον αὐτοῦ στερηθῆναι, πάντα δὲ ἀγωνιζόμενον, ἵνα μὴ μόνον ἔχῃ ἀλλὰ καὶ ἐπαύξῃ. τοιαῦτα τὰ ἀνθρώπεια ἀγαθὰ καὶ τὰ καλά, ὦ Ἀσκληπιέ, ἃ οὔτε φυγεῖν δυνάμεθα οὔτε μισῆσαι· τὸ γὰρ πάντων χαλεπώτατον, ὅτι χρείαν αὐτῶν ἔχομεν καὶ ζῆν τούτων χωρὶς οὐ δυνάμεθα.

VII. Ὅτι μέγιστον κακὸν ἐν ἀνθρώποις ἡ περὶ τοῦ θεοῦ ἀγνωσία

1 Ποῖ φέρεσθε, ὦ ἄνθρωποι, μεθύοντες, τὸν τῆς ἀγνωσίας ἄκρατον λόγον ἐκπιόντες, ὃν οὐδὲ φέρειν δύνασθε, ἀλλ’ ἤδη αὐτὸν καὶ ἐμεῖτε; στῆτε νήψαντες· ἀναβλέψατε τοῖς ὀφθαλμοῖς τῆς καρδίας· καὶ εἰ μὴ πάντες δύνασθε, οἵ γε καὶ δυνάμενοι· ἡ γὰρ τῆς ἀγνωσίας κακία ἐπικλύζει πᾶσαν τὴν γῆν καὶ συμφθείρει τὴν ἐν τῷ σώματι κατακεκλεισμένην ψυχήν, μὴ ἐῶσα ἐνορμίζεσθαι τοῖς τῆς σωτηρίας λιμέσι.

2 μὴ συγκατενεχθῆτε τοιγαροῦν τῷ πολλῷ ῥεύματι, ἀναρροίᾳ δὲ χρησάμενοι, οἱ δυνάμενοι λαβέσθαι τοῦ τῆς σωτηρίας λιμένος, ἐνορμισάμενοι τούτῳ, ζητήσατε χειραγωγὸν τὸν ὁδηγήσοντα ὑμᾶς ἐπὶ τὰς τῆς γνώσεως θύρας, ὅπου ἐστὶ τὸ λαμπρὸν φῶς, τὸ καθαρὸν σκότους, ὅπου οὐδὲ εἷς μεθύει, ἀλλὰ πάντες νήφουσιν, ἀφορῶντες τῇ καρδίᾳ εἰς τὸν ὁραθῆναι θέλοντα· οὐ γάρ ἐστιν ἀκουστός, οὐδὲ λεκτός, οὐδὲ ὁρατὸς ὀφθαλμοῖς, ἀλλὰ νῷ καὶ καρδίᾳ. πρῶτον δὲ δεῖ σε περιρρήξασθαι ὃν φορεῖς χιτῶνα, τὸ τῆς ἀγνωσίας ὕφασμα, τὸ τῆς κακίας στήριγμα, τὸν τῆς φθορᾶς δεσμόν, τὸν σκοτεινὸν περίβολον, τὸν ζῶντα θάνατον, τὸν αἰσθητὸν νεκρόν, τὸν περιφόρητον τάφον, τὸν ἔνοικον λῃστήν, τὸν δι’ ὧν φιλεῖ μισοῦντα καὶ δι’ ὧν μισεῖ φθονοῦντα.

3 τοιοῦτός ἐστιν ὃν ἐνεδύσω ἐχθρὸν χιτῶνα, ἄγχων σε κάτω πρὸς αὐτὸν, ἵνα μὴ ἀναβλέψας καὶ θεασάμενος τὸ κάλλος τῆς ἀληθείας καὶ τὸ ἐγκείμενον ἀγαθόν, μισήσῃς τὴν τούτου κακίαν, νοήσας αὐτοῦ τὴν ἐπιβουλήν, ἣν ἐπεβούλευσέ σοι, τὰ δοκοῦντα [καὶ μὴ νομιζόμενα] αἰσθητήρια ἀναίσθητα ποιῶν, τῇ πολλῇ ὕλῃ αὐτὰ ἀποφράξας καὶ μυσαρᾶς ἡδονῆς ἐμπλήσας, ἵνα μήτε ἀκούῃς περὶ ὧν ἀκούειν σε δεῖ, μήτε βλέπῃς περὶ ὧν βλέπειν σε δεῖ.

VIII. Ὅτι οὐδὲν τῶν ὄντων ἀπόλλυται, ἀλλὰ τὰς μεταβολὰς ἀπωλείας καὶ θανάτους πλανώμενοι λέγουσιν

1 Περὶ ψυχῆς καὶ σώματος, ὦ παῖ, νῦν λεκτέον, τρόπῳ μὲν ποίῳ ἀθάνατος ἡ ψυχή, ἐνέργεια δὲ ποταπή ἐστι συστάσεως σώματος καὶ διαλύσεως. περὶ οὐδὲν γὰρ αὐτῶν ὁ θάνατος, ἀλλὰ νόημά ἐστιν ἀθανάτου προσηγορίας, ἢ κενὸν ἔργον ἢ κατὰ στέρησιν τοῦ πρώτου γράμματος λεγόμενος θάνατος ἀντὶ τοῦ ἀθάνατος. ὁ γὰρ θάνατος ἀπωλείας ἐστίν· οὐδὲν δὲ τῶν ἐν τῷ κόσμῳ ἀπόλλυται. εἰ γὰρ δεύτερος θεὸς ὁ κόσμος καὶ ζῷον ἀθάνατον, ἀδύνατόν ἐστι τοῦ ἀθανάτου ζῴου μέρος τι ἀποθανεῖν· πάντα δὲ τὰ ἐν τῷ κόσμῳ μέρη ἐστὶ τοῦ κόσμου, μάλιστα δὲ ὁ ἄνθρωπος, τὸ λογικὸν ζῷον.

2 πρῶτος γὰρ πάντων ὄντως καὶ ἀΐδιος καὶ ἀγέννητος καὶ δημιουργὸς τῶν ὅλων θεός· δεύτερος δὲ ὁ κατ’ εἰκόνα αὐτοῦ ὑπ’ αὐτοῦ γενόμενος καὶ ὑπ’ αὐτοῦ συνεχόμενος καὶ τρεφόμενος καὶ ἀθανατιζόμενος, ὡς ὑπὸ ἀϊδίου πατρός, ἀείζωον ὡς ἀθάνατος. τὸ γὰρ ἀείζωον τοῦ ἀϊδίου διαφέρει. ὁ μὲν γὰρ ὑπὸ ἑτέρου οὐκ ἐγένετο· εἰ δὲ καὶ ἐγένετο, ὑφ’ ἑαυτοῦ· οὔποτε 〈δὲ〉 ἐγένετο, ἀλλὰ ἀεὶ γίνεται· † τὸ γὰρ ἀΐδιον οὗ ἀΐδιόν ἐστι τὸ πᾶν, † ὁ δὲ πατὴρ αὐτὸς ἑαυτοῦ ἀΐδιος· ὁ δὲ κόσμος ὑπὸ τοῦ πατρὸς † ἀΐδιος † καὶ ἀθάνατος γέγονε,

3 καὶ ὅσον ἦν τῆς ὕλης ἀποκείμενον τῷ ἑαυτοῦ ... τὸ πᾶν ὁ πατὴρ σωματοποιήσας καὶ ὀγκώσας ἐποίησε σφαιροειδές, τοῦτο αὐτῷ τὸ ποιὸν περιθείς, οὖσαν καὶ αὐτὴν ἀθάνατον, καὶ ἔχουσαν ἀΐδιον τὴν ὑλότητα. πλέον δέ, τῶν ἰδεῶν τὰ ποιὰ ὁ πατὴρ ἐγκατασπείρας τῇ σφαίρᾳ ὥσπερ ἐν ἄντρῳ κατέκλεισε, πάσῃ ποιότητι κοσμῆσαι βουλόμενος τὸ μετ’ αὐτοῦ ποιόν, τῇ δὲ ἀθανασίᾳ περιβαλὼν τὸ πᾶν σῶμα, ἵνα μὴ ὕλη καὶ τῆς τούτου συστάσεως θελήσασα ἀποστῆναι διαλυθῇ εἰς τὴν ἑαυτῆς ἀταξίαν· ὅτε γὰρ ἦν ἀσώματος ἡ ὕλη, ὦ τέκνον, ἄτακτος ἦν· ἔχει δὲ καὶ ἐνθάδε † τὴν περὶ τὰ ἄλλα μικρὰ ποιὰ εἰλουμένην † τὸ τῆς αὐξήσεως καὶ τὸ τῆς μειώσεως, ὃν θάνατον οἱ ἄνθρωποι καλοῦσιν.

4 αὕτη δὲ ἡ ἀταξία περὶ τὰ ἐπίγεια ζῷα γίνεται· τῶν γὰρ οὐρανίων τὰ σώματα μίαν τάξιν ἔχει, ἣν εἴληχεν ἀπὸ τοῦ πατρὸς τὴν ἀρχήν· τηρεῖται δὲ αὕτη ὑπὸ τῆς ἑκάστου ἀποκαταστάσεως ἀδιάλυτος· ἡ δὲ ἀποκατάστασις τῶν ἐπιγείων σωμάτων συστάσεως ...., ἡ δὲ διάλυσις αὕτη ἀποκαθίσταται εἰς τὰ ἀδιάλυτα σώματα, τουτέστι τὰ ἀθάνατα· καὶ οὕτω στέρησις γίνεται τῆς αἰσθήσεως, οὐκ ἀπώλεια τῶν σωμάτων.

5 τὸ δὲ τρίτον ζῷον, ὁ ἄνθρωπος, κατ’ εἰκόνα τοῦ κόσμου γενόμενος, νοῦν κατὰ βούλησιν τοῦ πατρὸς ἔχων παρὰ τὰ ἄλλα ἐπίγεια ζῷα, οὐ μόνον πρὸς τὸν δεύτερον θεὸν συμπάθειαν ἔχων, ἀλλὰ καὶ ἔννοιαν τοῦ πρώτου· τοῦ μὲν γὰρ αἴσθεται ὡς σώματος, τοῦ δὲ ἔννοιαν λαμβάνει ὡς ἀσωμάτου καὶ νοῦ, τοῦ ἀγαθοῦ. — Τοῦτο οὖν οὐκ ἀπόλλυται τὸ ζῷον; — Εὐφήμησον, ὦ τέκνον, καὶ νόησον τί θεός, τί κόσμος, τί ζῷον ἀθάνατον, τί ζῷον διαλυτόν, καὶ νόησον ὅτι ὁ μὲν κόσμος ὑπὸ τοῦ θεοῦ καὶ ἐν τῷ θεῷ, ὁ δὲ ἄνθρωπος ὑπὸ τοῦ κόσμου καὶ ἐν τῷ κόσμῳ, ἀρχὴ δὲ καὶ περιοχὴ καὶ σύστασις πάντων ὁ θεός.

IX. Περὶ νοήσεως καὶ αἰθήσεως. [ὅτι ἐν μόνῳ τῷ θεῷ τὸ καλὸν καὶ ἀγαθόν ἐστιν, ἀλλαχόθι δὲ οὐδαμοῦ]

1 Χθές, ὦ Ἀσκληπιέ, τὸν τέλειον ἀποδέδωκα λόγον· νῦν δὲ ἀναγκαῖον ἡγοῦμαι ἀκόλουθον ἐκείνῳ καὶ τὸν περὶ αἰσθήσεως λόγον διεξελθεῖν. αἴσθησις γὰρ καὶ νόησις διαφορὰν μὲν δοκοῦσιν ἔχειν, ὅτι ἡ μὲν ὑλική ἐστιν, ἡ δὲ οὐσιώδης. ἐμοὶ δὲ δοκοῦσιν ἀμφότεραι ἡνῶσθαι καὶ μὴ διαιρεῖσθαι, ἐν ἀνθρώποις λέγω· ἐν γὰρ τοῖς ἄλλοις ζῴοις ἡ αἴσθησις τῇ φύσει ἥνωται, ἐν δὲ ἀνθρώποις 〈καὶ〉 ἡ νοήσις. νοήσεως ὁ νοῦς διαφέρει τοσοῦτον, ὅσον ὁ θεὸς θειότητος· ἡ μὲν γὰρ θειότης ὑπὸ τοῦ θεοῦ γίνεται, ἡ δὲ νόησις ὑπὸ τοῦ νοῦ, ἀδελφὴ οὖσα τοῦ λόγου· ἢ ὄργανα ἀλλήλων· οὔτε γὰρ ὁ λόγος ἐκφωνεῖται χωρὶς νοήσεως οὔτε ἡ νόησις φαίνεται χωρὶς λόγου.

2 ἡ οὖν αἴσθησις καὶ ἡ νόησις ἀμφότεραι εἰς τὸν ἄνθρωπον συνεπεισρέουσιν ἀλλήλαις ὥσπερ συμπεπλεγμέναι· οὔτε γὰρ χωρὶς αἰσθήσεως δυνατὸν νοῆσαι οὔτε † αἰσθῆναι † χωρὶς νοήσεως. — Δυνατὸν δὲ νόησιν χωρὶς αἰσθήσεως νοεῖσθαι, καθάπερ οἱ διὰ τῶν ὀνείρων φανταζόμενοι ὁράματα; —† Ἐμοὶ δὲ δοκεῖ τὸ γεγονέναι ἀμφοτέρας τὰς ἐνεργείας ἐν τῇ τῶν ὀνείρων ὄψει ἐγρηγοροῦσι γὰρ αἰσθήσει † διῄρηταί γε εἴς τε τὸ σῶμα καὶ εἰς τὴν ψυχήν, καὶ ὅταν ἀμφότερα τὰ μέρη τῆς αἰσθήσεως πρὸς ἄλληλα συμφωνήσῃ, τότε τὴν νόησιν ἐκφωνεῖσθαι ἀποκυηθεῖσαν ὑπὸ τοῦ νοῦ.

3 ὁ γὰρ νοῦς κύει πάντα τὰ νοήματα, ἀγαθὰ μέν, ὅταν ὑπὸ τοῦ θεοῦ τὰ σπέρματα λάβῃ, ἐναντία δέ, ὅταν ὑπό τινος τῶν δαιμονίων, μηδενὸς μέρους τοῦ κόσμου κενοῦ ὄντος δαίμονος † τῷ ὑπὸ τοῦ θεοῦ πεφωτισμένῳ δαίμονι † ὅστις ὑπεισελθὼν ἔσπειρε τῆς ἰδίας ἐνεργείας τὸ σπέρμα, καὶ ἐκύησεν ὁ νοῦς τὸ σπαρέν, μοιχείας, φόνους, πατροτυπίας, ἱεροσυλίας, ἀσεβείας, ἀγχόνας, κατὰ κρημνῶν καταφοράς, καὶ ἄλλα πάντα ὅσα δαιμόνων ἔργα.

4 τοῦ γὰρ θεοῦ τὰ σπέρματα ὀλίγα, μεγάλα δὲ καὶ καλὰ καὶ ἀγαθά, ἀρετὴ καὶ σωφροσύνη καὶ εὐσέβεια· εὐσέβεια δέ ἐστι θεοῦ γνῶσις, ὃν ὁ ἐπιγνοὺς πλήρης γενόμενος πάντων τῶν ἀγαθῶν τὰς νοήσεις θείας ἴσχει, καὶ οὐ τοῖς πολλοῖς ὁμοίας. διὰ τοῦτο οἱ ἐν γνώσει ὄντες οὔτε τοῖς πολλοῖς ἀρέσκουσιν, οὔτε οἱ πολλοὶ αὐτοῖς· μεμηνέναι δὲ δοκοῦσι, καὶ γέλωτα ὁφλισκάνουσι, μισούμενοί τε καὶ καταφρονούμενοι καὶ τάχα που καὶ φονευόμενοι. τὴν γὰρ κακίαν ἐνθάδε δεῖν οἰκεῖν εἶπον ἐν τῷ ἑαυτῆς χωρίῳ οὖσαν· χωρίον γὰρ αὐτῆς ἡ γῆ, οὐχ ὁ κόσμος, ὡς ἔνιοί ποτε ἐροῦσι βλασφημοῦντες. ὁ μέντοι θεοσεβὴς πάντα ὑποστήσει αἰσθόμενος τῆς γνώσεως· πάντα γὰρ τῷ τοιούτῳ, κἂν τοῖς ἄλλοις τὰ κακά, ἀγαθά ἐστι· καὶ ἐπιβουλευόμενος πάντα ἀναφέρει εἰς τὴν γνῶσιν, καὶ τὰ κακὰ μόνος ἀγαθοποιεῖ.

5 ἐπάνειμι πάλιν ἐπὶ τὸν τῆς αἰσθήσεως λόγον. ἀνθρώπινον οὖν τὸ κοινωνῆσαι αἴσθησιν νοήσει· οὐ πᾶς δὲ ἄνθρωπος, ὡς προεῖπον, ἀπολαύει τῆς νοήσεως, ἀλλ’ ὁ μὲν ὑλικός, ὁ δὲ οὐσιώδης· ὁ μὲν γὰρ μετὰ κακίας ὑλικός, ὡς ἔφην, ἀπὸ τῶν δαιμόνων τὸ σπέρμα τῆς νοήσεως ἴσχει, οἱ δὲ μετὰ τοῦ ἀγαθοῦ οὐσιωδῶς ὑπὸ τοῦ θεοῦ σῳζόμενοι· ὁ μὲν γὰρ θεός, πάντων δημιουργός, δημιουργῶν πάντα ποιεῖ μὲν αὐτῷ ὅμοια, ταῦτα δ’ ἀγαθὰ γενόμενα ἐν τῇ χρήσει τῆς ἐνεργείας διάφορα. ἡ γὰρ κοσμικὴ φορὰ τρίβουσα τὰς γενέσεις ποιὰς ποιεῖ, τὰς μὲν ῥυπαίνουσα τῇ κακίᾳ, τὰς δὲ καθαίρουσα τῷ ἀγαθῷ. καὶ γὰρ ὁ κόσμος, ὦ Ἀσκληπιέ, αἴσθησιν ἰδίαν καὶ νόησιν ἔχει, οὐκ ὁμοίαν τῇ ἀνθρωπείᾳ, οὐδὲ ὡς ποικίλην, ἄλλως δὲ καὶ κρείττω καὶ ἁπλουστέραν.

6 ἡ γὰρ αἴσθησις καὶ νόησις τοῦ κόσμου μία ἐστὶ τὸ πάντα ποιεῖν καὶ εἰς ἑαυτὴν ἀποποιεῖν, ὄργανον τῆς τοῦ θεοῦ βουλήσεως, καὶ ὄντως ὀργανοποιηθέν, ἵνα πάντα παρ’ ἑαυτῷ, ἀπὸ τοῦ θεοῦ λαβών, τὰ σπέρματα φυλάττων ἐν ἑαυτῷ πάντα ποιῇ ἐνεργῶς, καὶ διαλύων πάντα ἀνανεοῖ, καὶ διὰ τοῦτο λυθέντα ὥσπερ ἀγαθὸς ζωῆς γεωργὸς τῇ μεταβολῇ ἀνανέωσιν αὐτοῖς φερόμενος παρέχῃ. 〈οὐκ〉 ἔστιν ὃ μὴ ζωογονεῖ, φερόμενος δὲ πάντα ζωοποιεῖ καὶ ὁμοῦ τόπος ἐστὶ καὶ δημιουργὸς ζωῆς.

7 τὰ δὲ σώματα ἀπὸ ὕλης, ἐν διαφορᾷ· τὰ μὲν γάρ ἐστιν ἐκ γῆς, τὰ δὲ ἐξ ὕδατος, τὰ δὲ ἐξ ἀέρος, τὰ δὲ ἐκ πυρός· πάντα δέ ἐστι σύνθετα, καὶ τὰ μὲν μᾶλλον, τὰ δὲ ἁπλούστερα· μᾶλλον μέν, τὰ βαρύτερα, ἧττον δέ, τὰ κουφότερα· τὸ δὲ τάχος αὐτοῦ τῆς φορᾶς τὴν ποικιλίαν τῶν ποιῶν γενέσεων ἐργάζεται· πνοὴ γὰρ οὖσα πυκνοτάτη προτείνει τὰ ποιὰ τοῖς σώμασι μετὰ ἑνὸς πληρώματος τοῦ τῆς ζωῆς.

8 πατὴρ μὲν οὖν ὁ θεὸς τοῦ κόσμου, ὁ δὲ κόσμος τῶν ἐν τῷ κόσμῳ, καὶ ὁ μὲν κόσμος υἱὸς τοῦ θεοῦ, τὰ δὲ ἐν τῷ κόσμῳ, ὑπὸ τοῦ κόσμου· καὶ εἰκότως κόσμος κέκληται· κοσμεῖ γὰρ τὰ πάντα τῇ ποικιλίᾳ τῆς γενέσεως καὶ τῷ ἀδιαλείπτῳ τῆς ζωῆς καὶ ἀκοπιάστῳ τῆς ἐνεργείας καὶ τῷ τάχει τῆς ἀνάγκης καὶ τῇ συστάσει τῶν στοιχείων καὶ τῇ τάξει τῶν γινομένων. ὁ αὐτὸς οὖν κόσμος καὶ ἀναγκαίως καὶ οἰκείως καλοῖτο.
πάντων οὖν τῶν ζῴων ἡ αἴσθησις καὶ νόησις ἔξωθεν ἐπεισέρχεται, εἰσπνέουσα ὑπὸ τοῦ περιέχοντος, ὁ δὲ κόσμος, ἅπαξ λαβὼν ἅμα τῷ γενέσθαι, ὑπὸ τοῦ θεοῦ λαβὼν ἔχει.

9 ὁ δὲ θεὸς οὐχ, ὥσπερ ἐνίοις δόξει, ἀναίσθητός ἐστι καὶ ἀνόητος· ὑπὸ γὰρ δεισιδαιμονίας βλασφημοῦσι· πάντα γὰρ ὅσα ἔστιν, ὦ Ἀσκληπιέ, ταῦτα ἐν τῷ θεῷ ἐστι καὶ ὑπὸ τοῦ θεοῦ γινόμενα καὶ ἐκεῖθεν ἠρτημένα, τὰ μὲν διὰ σωμάτων ἐνεργοῦντα, τὰ δὲ διὰ οὐσίας ψυχικῆς κινοῦντα, τὰ δὲ διὰ πνεύματος ζωοποιοῦντα, τὰ δὲ τὰ κεκμηκότα ὑποδεχόμενα, καὶ εἰκότως. μᾶλλον δὲ λέγω, ὅτι οὐκ αὐτὸς αὐτὰ ἔχει, ἀλλὰ τὸ ἀληθὲς ἀποφαίνομαι· αὐτὸς ἅπαντά ἐστιν, οὐκ ἔξωθεν αὐτὰ προσλαμβάνων, ἔξω δὲ ἐπιδιδούς, καὶ τοῦτό ἐστιν ἡ αἴσθησις καὶ νόησις τοῦ θεοῦ, τὸ τὰ πάντα ἀεὶ κινεῖν, καὶ οὐκ ἔσται ποτὲ χρόνος ὅτε ἀπολειφθήσεταί τι τῶν ὄντων· ὅταν δὲ λέγω τῶν ὄντων, λέγω τοῦ θεοῦ· τὰ γὰρ ὄντα ὁ θεὸς ἔχει, καὶ οὔτε αὐτοῦ οὐδὲν ἐκτὸς οὔτε αὐτὸς οὐδενός.

10 ταῦτά σοι, Ἀσκληπιέ, ἐννοοῦντι, ἀληθῆ δόξειεν, ἀγνοοῦντι δὲ ἄπιστα. τὸ γὰρ νοῆσαί ἐστι τὸ πιστεῦσαι, ἀπιστῆσαι δὲ τὸ μὴ νοῆσαι. ὁ γὰρ λόγος οὐ φθάνει μέχρι τῆς ἀληθείας, ὁ δὲ νοῦς μέγας ἐστὶ καὶ ὑπὸ τοῦ λόγου μέχρι τινὸς ὁδηγηθεὶς φθάνειν ἔχει 〈ἕωσ〉 τῆς ἀληθείας, καὶ περινοήσας τὰ πάντα καὶ εὑρὼν σύμφωνα τοῖς ὑπὸ τοῦ λόγου ἑρμηνευθεῖσιν ἐπίστευσε, καὶ τῇ καλῇ πίστει ἐπανεπαύσατο. τοῖς οὖν τὰ προειρημένα ὑπὸ τοῦ θεοῦ νοήσασι μὲν πιστά, μὴ νοήσασι δὲ ἄπιστα. ταῦτα καὶ τοσαῦτα περὶ νοήσεως καὶ αἰσθήσεως λεγέσθω.

X. ἙΡΜΟΥ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΟΥ ΚΛΕΙΣ

1 Τὸν χθὲς λόγον, ὦ Ἀσκληπιέ, σοι ἀνέθηκα, τὸν δὲ σήμερον δίκαιόν ἐστι τῷ Τὰτ ἀναθεῖναι, ἐπεὶ καὶ τῶν Γενικῶν λόγων τῶν πρὸς αὐτὸν λελαλημένων ἐστὶν ἐπιτομή. ὁ μὲν οὖν θεὸς καὶ πατὴρ καὶ τὸ ἀγαθόν, ὦ Τάτ, τὴν αὐτὴν ἔχει φύσιν, μᾶλλον δὲ καὶ ἐνέργειαν· ἡ μὲν γὰρ † φύσεως † καὶ αὐξήσεώς ἐστι προσηγορία, ἅπερ ἐστὶ περὶ τὰ μεταβλητὰ καὶ κινητὰ ... καὶ ἀκίνητα, τουτέστι τὰ θεῖά τε καὶ ἀνθρώπεια † ὧν αὐτὸς βούλεται εἶναι· ἀλλαχοῦ δὲ ἐνέργειαν † καθὼς καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων ἐδιδάξαμεν θείων τε καὶ ἀνθρωπίνων· ἃ δεῖ νοεῖν ἐπὶ τούτου.

2 ἡ γὰρ τούτου ἐνέργεια ἡ θέλησίς ἐστι καὶ ἡ οὐσία αὐτοῦ τὸ θέλειν πάντα εἶναι. τί γάρ ἐστι θεὸς καὶ πατὴρ καὶ τὸ ἀγαθόν, ἢ τὸ τῶν πάντων εἶναι οὐκέτι ὄντων † ἀλλὰ ὕπαρξιν αὐτὴν τῶν ὄντων †; τοῦτο ὁ θεός, τοῦτο ὁ πατήρ, τοῦτο τὸ ἀγαθόν, ᾧ μηδὲν πρόσεστι τῶν ἄλλων. ὁ μὲν γὰρ κόσμος καὶ ὁ ἥλιος, τῶν κατὰ μετουσίαν καὶ αὐτὸς πατήρ, οὐκέτι δὲ τοῦ ἀγαθοῦ τοῖς ζῴοις ἴσως αἴτιός ἐστιν, οὐδὲ τοῦ ζῆν. εἰ δὲ τοῦτο οὕτως ἔχει, πάντως μέντοι ἀναγκαζόμενος ὑπὸ τοῦ ἀγαθοῦ θελήματος, οὗ χωρὶς οὔτε εἶναι οὔτε γενέσθαι δυνατόν.

3 αἴτιος δὲ ὁ πατὴρ τῶν τέκνων καὶ τῆς σπορᾶς καὶ τῆς τροφῆς, τὴν ὄρεξιν λαβὼν τοῦ ἀγαθοῦ διὰ τοῦ ἡλίου· τὸ γὰρ ἀγαθόν ἐστι τὸ ποιητικόν· τοῦτο δὲ οὐ δυνατὸν ἐγγενέσθαι ἄλλῳ τινὶ ἢ μόνῳ ἐκείνῳ, τῷ μηδὲν μὲν λαμβάνοντι, πάντα δὲ θέλοντι εἶναι· οὐ γὰρ ἐρῶ, ὦ Τάτ, ποιοῦντι· ὁ γὰρ ποιῶν ἐλλιπής ἐστι πολλῷ χρόνῳ, ἐν ᾧ ὁτὲ μὲν ποιεῖ, ὁτὲ δὲ οὐ ποιεῖ, καὶ ποιότητος καὶ ποσότητος· ποτὲ μὲν γὰρ ποσὰ καὶ ποιά. ὁτὲ δὲ τὰ ἐναντία· ὁ δὲ θεὸς καὶ πατὴρ καὶ τὸ ἀγαθὸν τῷ εἶναι τὰ πάντα.

4 οὕτως ἄρα ταῦτα τῷ δυναμένῳ ἰδεῖν· καὶ γὰρ τοῦτο θέλει εἶναι, καὶ ἔστι † καὶ αὐτῷ, μάλιστα δὲ αὐτό. † καὶ γὰρ τὰ ἄλλα πάντα διὰ τοῦτον ἔστιν ... ἴδιον γὰρ τοῦ ἀγαθοῦ τὸ γνωρίζεσθαί ἐστι τὸ ἀγαθόν, ὦ Τάτ. — Ἐπλήρωσας ἡμᾶς, ὦ πάτερ, τῆς ἀγαθῆς καὶ καλλίστης θέας καὶ ὀλίγου δεῖν † ἐσεβάσθη † μου ὁ τοῦ νοῦ ὀφθαλμὸς ὑπὸ τῆς τοιαύτης θέας. — Οὐ γάρ, ὥσπερ ἡ τοῦ ἡλίου ἀκτίς, πυρώδης οὖσα, καταυγάζει καὶ μύειν ποιεῖ τοὺς ὀφθαλμούς, οὕτω καὶ ἡ τοῦ ἀγαθοῦ θέα· τοὐναντίον ἐκλάμπει καὶ ἐπὶ τοσοῦτον, ἐφ’ ὅσον δύναται ὁ δυνάμενος δέξασθαι τὴν ἐπεισροὴν τῆς νοητῆς λαμπηδόνος· ὀξυτέρα μὲν γάρ ἐστιν εἰς τὸ καθικνεῖσθαι, ἀβλαβὴς δὲ καὶ πάσης ἀθανασίας ἀνάπλεως,

5 ἧς οἱ δυνάμενοι πλέον τι ἀρύσασθαι τῆς θέας κατακοιμίζονται πολλάκις [δὲ] ἀπὸ τοῦ σώματος εἰς τὴν καλλίστην ὄψιν ᾧπερ Οὐρανὸς καὶ Κρόνος, οἱ ἡμέτεροι πρόγονοι, ἐντετυχήκασιν. — Εἴθε καὶ ἡμεῖς, ὦ πάτερ. — Εἴθε γάρ, ὧ τέκνον· νῦν δὲ ἔτι ἀτονοῦμεν πρὸς τὴν ὄψιν καὶ οὔπω ἰσχύομεν ἀναπετάσαι ἡμῶν τοὺς τοῦ νοῦ ὀφβαλμούς, καὶ θεάσασθαι τὸ κάλλος τοῦ ἀγαθοῦ ἐκείνου τὸ ἄφθαρτον, τὸ ἄληπτον. τότε γὰρ αὐτὸ ὄψει, ὅταν μηδὲν περὶ αὐτοῦ ἔχῃς εἰπεῖν. ἡ γὰρ γνῶσις αὐτοῦ καὶ θεία σιωπή ἐστι καὶ καταργία πασῶν τῶν αἰσθήσεων.

6 οὔτε γὰρ ἄλλο τι δύναται νοῆσαι ὁ τοῦτο νοήσας οὔτε ἄλλο τι θεάσασθαι ὁ τοῦτο θεασάμενος οὔτε περὶ ἄλλου τινὸς ἀκοῦσαι οὔτε τὸ σύνολον τὸ σῶμα κινῆσαι· πασῶν γὰρ τῶν σωματικῶν αἰσθήσεών τε καὶ κινήσεων ἐπιλαθόμενος ἀτρεμεῖ· περιλάμψαν δὲ πάντα τὸν νοῦν καὶ τὴν ὅλην ψυχὴν ἀναλάμπει καὶ ἀνέλκει διὰ τοῦ σώματος καὶ ὅλον. αὐτὸν εἰς οὐσίαν μεταβάλλει. ἀδύνατον γάρ, ὦ τέκνον, ψυχὴν ἀποθεωθῆναι ἐν σώματι ἀνθρώπου θεασαμένην 〈τὸ〉 τοῦ ἀγαθοῦ κάλλος.

7 — Τὸ ἀποθεωθῆναι πῶς λέγεις, ὦ πάτερ, — Πάσης ψυχῆς, ὦ τέκνον, διαιρετῆς μεταβολαί. — Πῶς πάλιν διαιρετῆς; — Οὐκ ἤκουσας ἐν τοῖς Γενικοῖς ὅτι ἀπὸ μιᾶς ψυχῆς τῆς τοῦ παντὸς πᾶσαι αἱ ψυχαί εἰσιν αὗται ἐν τῷ παντὶ κόσμῳ κυλινδούμεναι, ὥσπερ ἀπονενεμημέναι; τούτων τοίνυν τῶν ψυχῶν πολλαὶ αἱ μεταβολαί, τῶν μὲν ἐπὶ τὸ εὐτυχέστερον, τῶν δὲ ἐπὶ τὸ ἐναντίον. αἱ μὲν γὰρ ἑρπετώδεις οὖσαι εἰς ἔνυδρα μεταβάλλουσιν, αἱ δὲ ἔνυδροι εἰς χερσαῖα, αἱ δὲ χερσαῖαι εἰς πετεινά, αἱ δὲ ἀέριαι εἰς ἀνθρώπους, αἱ δὲ ἀνθρώπιναι ἀρχὴν ἀθανασίας ἴσχουσιν εἰς δαίμονας μεταβάλλουσαι, εἶθ’ οὕτως εἰς τὸν τῶν θεῶν χορόν· χοροὶ δὲ δύο θεῶν, ὁ μὲν τῶν πλανωμένων, ὁ δὲ τῶν ἀπλανῶν.

8 καὶ αὕτη ψυχῆς ἡ τελειοτάτη δόξα· ψυχὴ δὲ εἰς ἀνθρώπους ἐλθοῦσα ἐὰν κακὴ μείνῃ, οὔτε γεύεται ἀθανασίας οὔτε τοῦ ἀγαθοῦ μεταλαμβάνει, παλίσσυτος δὲ τὴν ὁδὸν ὑποστρέφει τὴν εἰς τὰ ἑρπετά, καὶ αὕτη καταδίκη ψυχῆς κακῆς. κακία δὲ ψυχῆς ἀγνωσία. ψυχὴ γάρ, μηδὲν ἐπιγνοῦσα τῶν ὄντων μηδὲ τὴν τούτων φύσιν, μηδὲ τὸ ἀγαθόν, τυφλώττουσα δέ, ἐντινάσσει τοῖς πάθεσι τοῖς σωματικοῖς, καὶ ἡ κακοδαίμων, ἀγνοήσασα ἑαυτήν, δουλεύει σώμασιν ἀλλοκότοις καὶ μοχθηροῖς, ὥσπερ φορτίον βαστάζουσα τὸ σῶμα, καὶ οὐκ ἄρχουσα ἀλλ’ ἀρχομένη. αὕτη κακία ψυχῆς.

9 τοὐναντίον δὲ ἀρετὴ ψυχῆς γνῶσις· ὁ γὰρ γνοὺς καὶ ἀγαθὸς καὶ εὐσεβὴς καὶ ἤδη θεῖος. — Τίς δέ ἐστιν οὗτος, ὦ πάτερ; — Ὁ μὴ πολλὰ λαλῶν, μηδὲ πολλὰ ἀκούων· ὃ γὰρ δύο λόγοις σχολάζων καὶ ἀκοαῖς, ὦ τέκνον, σκιαμαχεῖ. ὁ γὰρ θεὸς καὶ πατὴρ καὶ τὸ ἀγαθὸν οὔτε λέγεται οὔτε ἀκούεται· τούτου δὲ οὕτως ἔχοντος, ἐν πᾶσι τοῖς οὖσιν αἱ αἰσθήσεις εἰσί, διὰ τὸ μὴ δύνασθαι εἶναι χωρὶς αὐτοῦ· γνῶσις δὲ αἰσθήσεως πολὺ διαφέρει· αἴσθησις μὲν γὰρ γίνεται τοῦ ἐπικρατοῦντος, γνῶσις δέ ἐστιν ἐπιστήμης τὸ τέλος, ἐπιστήμη δὲ δῶρον τοῦ θεοῦ.

10 πᾶσα γὰρ ἐπιστήμη ἀσώματος, ὀργάνῳ χρωμένη αὐτῷ τῷ νοΐ, ὁ δὲ νοῦς τῷ σώματι. ἀμφότερα οὖν χωρεῖ εἰς σῶμα, τά τε νοητὰ καὶ τὰ ὑλικά. ἐξ ἀντιθέσεως γὰρ καὶ ἐναντιότητος δεῖ τὰ πάντα συνεστάναι· καὶ τοῦτο ἄλλως εἶναι ἀδύνατον. — Τίς οὖν ὁ ὑλικὸς θεὸς ὅδε; — Ὁ καλὸς κόσμος, οὐκ ἔστι δὲ ἀγαθός· ὑλικὸς γάρ, καὶ εὐπάθητος, καὶ πρῶτος μὲν πάντων παθητῶν, δεύτερος δὲ τῶν ὄντων καὶ αὐτοδεής, καὶ αὐτὸς ποτὲ μὲν γενόμενος, ἀεὶ δὲ ὤν, ὢν δὲ ἐν γενέσει, καὶ γινόμενος ἀεί, γένεσις τῶν ποιῶν καὶ τῶν ποσῶν· κινητὸς γάρ· πᾶσα γὰρ ὑλικὴ κίνησις γένεσίς ἐστιν.

11 ἡ δὲ νοητὴ στάσις κινεῖ τὴν ὑλικὴν κίνησιν τὸν τρόπον τοῦτον. ἐπεὶ ὁ κόσμος σφαῖρά ἐστι, τουτέστι κεφαλή, κεφαλῆς δὲ οὐδὲν ὑπεράνω ὑλικόν, ὥσπερ οὐδὲ ποδῶν οὐδὲν νοητὸν ὑποκάτω, πᾶν δὲ ὑλικόν, νοῦς δὲ κεφαλή, αὕτη σφαιρικῶς κινουμένη. τοῦτό ἐστι κεφαλικῶς, —ὅσα οὗν προσήνωται τῷ ὑμένι τῆς κεφαλῆς ταύτης, 〈ἐν ᾗ〉 ἐστιν ἡ ψυχή, ἀθάνατα πέφυκεν, ὥσπερ ἐν ψυχῇ δὲ σώματος πεποιημένου καὶ πλείονα τοῦ σώματος τὴν ψυχὴν ἔχοντα· τὰ δὲ πόρρω τοῦ ὑμένος θνητά, πλέον ἔχοντα τῆς ψυχῆς τὸ σῶμα· πᾶν δὲ ζῷον, ὥσπερ οὖν τὸ πᾶν, ἔκ τε ὑλικοῦ καὶ νοητοῦ συνέστηκε.

12 καὶ ὁ μὲν κόσμος πρῶτος, ὁ δὲ ἄνθρωπος δεύτερον ζῷον μετὰ τὸν κόσμον, πρῶτον δὲ τῶν θνητῶν, τῶν μὲν ἄλλων ζῴων τὸ ἔμψυχον ἔχει· οὐκέτι δὲ μόνον οὐκ ἀγαθός, ἀλλὰ καὶ κακὸς ὡς θνητός. ὁ μὲν γὰρ κόσμος οὐκ ἀγαθὸς ὡς κινητός, οὐ κακὸς δὲ ὡς ἀθάνατος· ὁ δὲ ἄνθρωπος, καὶ ὡς κινητὸς, καὶ ὡς θνητός, κακός.

13 ψυχὴ δὲ ἀνθρώπου ὀχεῖται τὸν τρόπον τοῦτον· ὁ νοῦς ἐν τῷ λόγῳ, ὁ λόγος ἐν τῇ ψυχῇ, ἡ ψυχὴ ἐν τῷ πνεύματι· τὸ πνεῦμα διῆκον διὰ φλεβῶν καὶ ἀρτηριῶν καὶ αἵματος κινεῖ τὸ ζῷον καὶ ὥσπερ τρόπον τινὰ βαστάζει. διὸ καί τινες τὴν ψυχὴν αἷμα νομίζουσιν εἶναι, σφαλλόμενοι τὴν φύσιν, οὐκ εἰδότες ὅτι πρῶτον δεῖ τὸ πνεῦμα ἀναχωρῆσαι εἰς τὴν ψυχὴν καὶ τότε τὸ αἷμα παγῆναι καὶ τὰς φλέβας καὶ τὰς ἀρτηρίας κενωθῆναι καὶ τότε τὸ ζῷον καθελεῖν· καὶ τοῦτό ἐστιν ὁ θάνατος τοῦ σώματος.

14 ἐκ μιᾶς δὲ ἀρχῆς τὰ πάντα ἤρτηται, ἡ δὲ ἀρχὴ ἐκ τοῦ ἑνὸς καὶ μόνου, καὶ ἡ μὲν ἀρχὴ κινεῖται, ἵνα πάλιν ἀρχὴ γένηται, τὸ δὲ ἓν μόνον ἕστηκεν, οὐ κινεῖται. καὶ τρία τοίνυν ταῦτα, ὁ θεὸς καὶ πατὴρ καὶ τὸ ἀγαθόν, καὶ ὁ κόσμος, καὶ ὁ ἄνθρωπος· καὶ τὸν μὲν κόσμον ὁ θεὸς ἔχει, τὸν δὲ ἄνθρωπον ὁ κόσμος· καὶ γίνεται ὁ μὲν κόσμος τοῦ θεοῦ υἱός, ὁ δὲ ἄνθρωπος τοῦ κόσμου, ὥσπερ ἔγγονος.

15 οὐ γὰρ ἀγνοεῖ τὸν ἄνθρωπον ὁ θεός, ἀλλὰ καὶ πάνυ γνωρίζει καὶ θέλει γνωρίζεσθαι. τοῦτο μόνον σωτήριον ἀνθρώπῳ ἐστίν, ἡ γνῶσις τοῦ θεοῦ. αὕτη εἰς τὸν Ὄλυμπον ἀνάβασις· οὕτω μόνως ἀγαθὴ ψυχή, καὶ οὐδέποτε ἀγαθὴ 〈ἀεί〉, κακὴ δὲ γίνεται· κατ’ ἀνάγκην γίνεται. — Πῶς τοῦτο λέγεις, ὦ Τρισμέγιστε; — Ψυχὴν παιδὸς θέασαι, ὦ τέκνον, αὐτὴν διάλυσιν αὐτῆς μηδέπω ἐπιδεχομένην, τοῦ σώματος αὐτῆς † ἔτι ὀλίγον ὄγκωτο καὶ † μηδέπω τὸ πᾶν ὠγκωμένου, πῶς καλὴν μὲν βλέπειν πανταχοῦ, μηδέποτε δὲ τεθολωμένην ὑπὸ τῶν τοῦ σώματος παθῶν, ἔτι σχεδὸν ἠρτημένην τῆς τοῦ κόσμου ψυχῆς· ὅταν δὲ ὀγκωθῇ τὸ σῶμα καὶ κατασπάσῃ αὐτὴν εἰς τοὺς τοῦ σώματος ὄγκους, διαλύσασα δὲ ἑαυτὴν ἐγγεννᾷ λήθην, καὶ τοῦ καλοῦ καὶ ἀγαθοῦ οὐ μεταλαμβάνει· ἡ δὲ λήθη κακία γίνεται.

16 τὸ δὲ αὐτὸ συμβαίνει καὶ τοῖς τοῦ σώματος ἐξιοῦσιν. ἀναδραμοῦσα γὰρ ἡ ψυχὴ εἰς ἑαυτήν, συστέλλεται τὸ πνεῦμα εἰς τὸ αἷμα, ἡ δὲ ψυχὴ εἰς τὸ πνεῦμα, ὁ δὲ νοῦς καθαρὸς γενόμενος τῶν ἐνδυμάτων, θεῖος ὢν φύσει, σώματος πυρίνου λαβόμενος περιπολεῖ πάντα τόπον, καταλιπὼν τὴν ψυχὴν κρίσει καὶ τῇ κατ’ ἀξίαν δίκῃ. — Πῶς τοῦτο λέγεις, ὦ πάτερ; ὁ νοῦς τῆς ψυχῆς χωρίζεται καὶ ἡ ψυχὴ τοῦ πνεύματος, σοῦ εἰπόντος ἔνδυμα εἶναι τοῦ μὲν νοῦ τὴν ψυχήν, τῆς δὲ ψυχῆς τὸ πνεῦμα;

17 — Συννοεῖν δεῖ, ὦ τέκνον, τὸν ἀκούοντα τῷ λέγοντι, καὶ συμπνέειν καὶ ὀξυτέραν ἔχειν τὴν ἀκοὴν τῆς τοῦ λέγοντος φωνῆς· ἡ σύνθεσις τῶν ἐνδυμάτων τούτων, ὦ τέκνον, ἐν σώματι γηίνῳ γίνεται· ἀδύνατον γὰρ τὸν νοῦν ἐν γηίνῳ σώματι γυμνὸν αὐτὸν καθ’ ἑαυτὸν ἑδράσαι· οὔτε γὰρ τὸ γήινον σῶμα δυνατόν ἐστι τὴν τηλικαύτην ἀθανασίαν ἐνεγκεῖν, οὔτε τὴν τοσαύτην ἀρετὴν ἀνασχέσθαι συγχρωτιζόμενον αὐτῇ παθητὸν σῶμα· ἔλαβεν οὖν ὥσπερ περιβόλαιον τὴν ψυχήν, ἡ δὲ ψυχὴ καὶ αὐτὴ θεία τις οὖσα καθάπερ ὑπηρέτῃ τῷ πνεύματι χρῆται· τὸ δὲ πνεῦμα τὸ ζῷον διοικεῖ.

18 ὅταν οὖν ὁ νοῦς ἀπαλλαγῇ τοῦ γηίνου σώματος, τὸν ἴδιον εὐθὺς ἐνεδύσατο χιτῶνα, τὸν πύρινον, ὃν οὐκ ἐδύνατο ἔχων εἰς τὸ γήινον σῶμα κατοικῆσαι· γῆ γὰρ πῦρ οὐ βαστάζει· πᾶσα γὰρ φλέγεται καὶ ὑπὸ ὀλίγου σπινθῆρος καὶ διὰ τοῦτο τὸ ὕδωρ περικέχυται τῇ γῇ, ὥσπερ ἔρυμα καὶ τεῖχος ἀντέχον πρὸς τὴν τοῦ πυρὸς φλόγα. νοῦς δὲ ὀξύτατος ὢν πάντων τῶν θείων νοημάτων καὶ τὸ ὀξύτατον πάντων τῶν στοιχείων ἔχει σῶμα, τὸ πῦρ· δημιουργὸς γὰρ ὢν ὁ νοῦς τῶν πάντων, ὀργάνῳ τῷ πυρὶ πρὸς τὴν δημιουργίαν χρῆται· καὶ ὁ μὲν τοῦ παντός, τῶν πάντων, ὁ δὲ τοῦ ἀνθρώπου, τῶν ἐπὶ γῆς μόνον· γυμνὸς γὰρ ὢν τοῦ πυρὸς ὁ ἐν ἀνθρώποις νοῦς ἀδυνατεῖ τὰ θεῖα δημιουργεῖν, ἀνθρώπινος ὢν τῇ οἰκήσει.

19 ψυχὴ δὲ ἀνθρωπίνη, οὐ πᾶσα μέν, ἡ δὲ εὐσεβής, δαιμονία τίς ἐστι καὶ θεία· καὶ ἡ τοιαύτη καὶ μετὰ τὸ ἀπαλλαγῆναι τοῦ σώματος τὸν τῆς εὐσεβείας ἀγῶνα ἠγωνισμένη (ἀγὼν δὲ εὐσεβείας, τὸ γνῶναι τὸ θεῖον καὶ μηδένα ἀνθρώπων ἀδικῆσαι), ὅλη νοῦς γίνεται. ἡ δὲ ἀσεβὴς ψυχὴ μένει ἐπὶ τῆς ἰδίας οὐσίας, ὑφ’ ἑαυτῆς κολαζομένη, καὶ γήινον σῶμα ζητοῦσα εἰς ὃ εἰσέλθῃ, εἰς ἀνθρώπινον δέ· ἄλλο γὰρ σῶμα οὐ χωρεῖ ἀνθρωπίνην ψυχήν, οὐδὲ θέμις ἐστὶν εἰς ἀλόγου ζῴου σῶμα ψυχὴν ἀνθρωπίνην καταπεσεῖν. θεοῦ γὰρ νόμος οὗτος, φυλάσσειν ψυχὴν ἀνθρωπίνην ἀπὸ τῆς τοσαύτης ὕβρεως.

20 — Πῶς οὖν κολάζεται, ὦ πάτερ, ἀνθρωπίνη ψυχή; — Καὶ τίς ἐστι μείζων κόλασις ἀνθρωπίνης ψυχῆς, ὦ τέκνον, ἢ ἀσέβεια; ποῖον πῦρ τοσαύτην φλόγα ἔχει ὅσην ἡ ἀσέβεια; ποῖον δὲ δακετὸν θηρίον, ὥστε λυμᾶναι σῶμα, ὅσον αὐτὴν τὴν ψυχὴν ἡ ἀσέβεια; ἢ οὐχ ὁρᾷς ὅσα κακὰ πάσχει ψυχὴ ἀσεβής, βοώσης αὐτῆς καὶ κεκραγυίας, «καίομαι, φλέγομαι· τί εἴπω, τί ποιήσω, οὐκ οἶδα· διεσθίομαι ἡ κακοδαίμων ὑπὸ τῶν κατεχόντων με κακῶν· οὔτε βλέπω οὔτε ἀκούω»; αὗται αἱ φωναὶ οὐ κολαζομένης εἰσὶ ψυχῆς; ἢ ὡς οἱ πολλοὶ δοκοῦσι, καὶ σὺ δοξάζεις, ὦ τέκνον, ὅτι ψυχὴ ἐξελθοῦσα τοῦ σώματος θηριάζεται, ὅπερ ἐστὶ πλάνη μεγίστη;

21 ψυχὴ γὰρ κολάζεται τοῦτον τὸν τρόπον. ὁ γὰρ νοῦς, ὅταν δαίμων γένηται, πυρίνου τυχεῖν σώματος τέτακται πρὸς τὰς τοῦ θεοῦ ὑπηρεσίας καὶ εἰσδύνας εἰς τὴν ἀσεβεστάτην ψυχὴν αἰκίζεται αὐτὴν ταῖς τῶν ἁμαρτανόντων μάστιξιν, ὑφ’ ὧν μαστιζομένη ἀσεβὴς ψυχὴ τρέπεται ἐπὶ φόνους καὶ ὕβρεις καὶ βλασφημίας καὶ βίας ποικίλας, δι’ ὧν ἄνθρωποι ἀδικοῦνται. εἰς δὲ τὴν εὐσεβῆ ψυχὴν ὁ νοῦς ἐμβὰς ὁδηγεῖ αὐτὴν ἐπὶ τὸ τῆς γνώσεως φῶς· ἡ δὲ τοιαύτη ψυχὴ κόρον οὐδέποτε ἔχει ὑμνοῦσα, εὐφημοῦσα δὲ πάντας ἀνθρώπους καὶ ἔργοις καὶ λόγοις πάντα εὖ ποιοῦσα, μιμουμένη αὐτῆς τὸν πατέρα.

22 διό, ὦ τέκνον, εὐχαριστοῦντα τῷ θεῷ δεῖ εὔχεσθαι καλοῦ τοῦ νοῦ τυχεῖν. εἰς μὲν οὖν τὸ κρεῖττον ψυχὴ μεταβαίνει, εἰς δὲ τὸ ἔλαττον ἀδύνατον· κοινωνία δέ ἐστι ψυχῶν, καὶ κοινωνοῦσι μὲν αἱ τῶν θεῶν ταῖς τῶν ἀνθρώπων, αἱ δὲ τῶν ἀνθρώπων ταῖς τῶν ἀλόγων. ἐπιμελοῦνται δὲ οἱ κρείττονες τῶν ἐλαττόνων, θεοὶ μὲν ἀνθρώπων, ἄνθρωποι δὲ τῶν ἀλόγων ζῴων, ὁ δὲ θεὸς πάντων· πάντων γὰρ οὗτος κρείττων, καὶ πάντα αὐτοῦ ἐλάττονα. ὁ μὲν οὖν κόσμος ὑπόκειται τῷ θεῷ, ὁ δὲ ἄνθρωπος τῷ κόσμῳ, τὰ δὲ ἄλογα τῷ ἀνθρώπῳ· ὁ δὲ θεὸς ὑπὲρ πάντα καὶ περὶ πάντα· καὶ τοῦ μὲν θεοῦ καθάπερ ἀκτῖνες αἱ ἐνέργειαι, τοῦ δὲ κόσμου ἀκτῖνες αἱ φύσεις, τοῦ δὲ ἀνθρώπου, αἱ τέχναι καὶ ἐπιστῆμαι· καὶ αἱ μὲν ἐνέργειαι διὰ τοῦ κόσμου ἐνεργοῦσι καὶ ἐπὶ τὸν ἄνθρωπον διὰ τῶν τοῦ κόσμου φυσικῶν ἀκτίνων, αἱ δὲ φύσεις διὰ τῶν στοιχείων, οἱ δὲ ἄνθρωποι διὰ τῶν τεχνῶν καὶ ἐπιστημῶν.

23 καὶ αὕτη ἡ τοῦ παντὸς διοίκησις, ἠρτημένη ἐκ τῆς τοῦ ἑνὸς φύσεως καὶ διήκουσα δι’ ἑνὸς τοῦ νοῦ· 〈οὗ〉 οὐδέν ἐστι θειότερον καὶ ἐνεργέστερον καὶ ἑνωτικώτερον ἀνθρώπων μὲν πρὸς τοὺς θεούς, θεῶν δὲ πρὸς τοὺς ἀνθρώπους· οὗτός ἐστιν ὁ ἀγαθὸς δαίμων. μακαρία ψυχή, ἡ τούτου πληρεστάτη, κακοδαίμων δὲ ψυχὴ ἡ τούτου κενωτάτη. Πῶς τοῦτο πάλιν λέγεις, ὦ πάτερ; — Οἴει οὖν, ὦ τέκνον, ὅτι πᾶσα ψυχὴ νοῦν ἔχει τὸν ἀγαθόν; περὶ γὰρ τούτου ὁ νῦν λόγος, οὐ περὶ τοῦ ὑπηρετικοῦ, οὗ ἔμπροσθεν εἰρήκαμεν, τοῦ καταπεμπομένου ὑπὸ τῆς Δίκης.

24 ψυχὴ γὰρ χωρὶς νοῦ
οὔτε τι εἰπεῖν
οὔτ’ ἔρξαι δύναται.
πολλάκις γὰρ ἐξίπταται ὁ νοῦς τῆς ψυχῆς, καὶ ἐν ἐκείνῃ τῇ ὥρᾳ οὔτε βλέπει ἡ ψυχὴ οὔτε ἀκούει, ἀλλ’ ἀλόγῳ ζῴῳ ἔοικε· τηλικαύτη δύναμίς ἐστι τοῦ νοῦ. ἀλλ’ οὐδὲ νωθρᾶς ψυχῆς ἀνέχεται, ἀλλὰ καταλείπει τὴν τοιαύτην ψυχὴν τῷ σώματι προσηρτημένην καὶ ὑπ’ αὐτοῦ ἀγχομένην κάτω. ἡ δὲ τοιαύτη ψυχή, ὦ τέκνον, νοῦν οὐκ ἔχει· ὅθεν οὐδὲ ἄνθρωπον δεῖ λέγεσθαι τὸν τοιοῦτον· ὁ γὰρ ἄνθρωπος ζῷόν ἐστι θεῖον καὶ οὐδὲ τοῖς ἄλλοις ζῴοις συγκρινόμενον τῶν ἐπιγείων ἀλλὰ τοῖς ἐν οὐρανῷ ἄνω λεγομένοις θεοῖς· μᾶλλον δ’ εἰ χρὴ τολμήσαντα εἰπεῖν τὸ ἀληθές, καὶ ὑπὲρ ἐκείνους ἐστὶν ὁ ὄντως ἄνθρωπος, ἢ πάντως γε ἰσοδυναμοῦσιν ἀλλήλοις.

25 οὐδεὶς μὲν γὰρ τῶν οὐρανίων θεῶν ἐπὶ γῆς κατελεύσεται, οὐρανοῦ τὸν ὅρον καταλιπών, ὁ δὲ ἄνθρωπος καὶ εἰς τὸν οὐρανὸν ἀναβαίνει καὶ μετρεῖ αὐτὸν καὶ οἶδε ποῖα μὲν αὐτοῦ ἐστιν ὑψηλά, ποῖα δὲ ταπεινά, καὶ τὰ ἄλλα πάντα ἀκριβῶς μανθάνει, καὶ τὸ πάντων μεῖζον, οὐδὲ τὴν γῆν καταλιπὼν ἄνω γίνεται· τοσοῦτον τὸ μέγεθός ἐστιν αὐτοῦ τῆς ἐκτάσεως· διὸ τολμητέον εἰπεῖν τὸν μὲν ἄνθρωπον ἐπίγειον εἶναι θεὸν θνητόν, τὸν δὲ οὐράνιον θεὸν ἀθάνατον ἄνθρωπον· διόπερ διὰ τούτων τὰ πάντα τῶν δύο, κόσμου καὶ ἀνθρώπου· ὑπὸ δὲ τοῦ ἑνὸς τὰ πάντα.

XI. ΝΟΥΣ ΠΡΟΣ ΕΡΜΗΝ

1 Κατάσχες οὖν τὸν λόγον, ὦ Τρισμέγιστε Ἑρμῆ, καὶ μέμνησο τῶν λεγομένων. ὡς δέ μοι ἐπῆλθεν εἰπεῖν οὐκ ὀκνήσω. — Ἐπεὶ πολλὰ πολλῶν καὶ ταῦτα διάφορα περὶ τοῦ παντὸς καὶ τοῦ θεοῦ εἰπόντων, ἐγὼ τὸ ἀληθὲς οὐκ ἔμαθον, σύ μοι περὶ τούτου, δέσποτα, διασάφησον· σοὶ γὰρ ἂν καὶ μόνῳ πιστεύσαιμι τὴν περὶ τούτου φανέρωσιν.

2 [ὁ χρόνος]. — Ἄκουε, ὦ τέκνον, ὡς ἔχει ὁ θεὸς καὶ τὸ πᾶν. 〈ὁ〉 θεός, ὁ αἰών, ὁ κόσμος, ὁ χρόνος, ἡ γένεσις. ὁ θεὸς αἰῶνα ποιεῖ, ὁ αἰὼν δὲ τὸν κόσμον, ὁ κόσμος δὲ χρόνον, ὁ χρόνος δὲ γένεσιν. τοῦ δὲ θεοῦ ὥσπερ οὐσία ἐστὶ [τὸ ἀγαθόν, τὸ καλόν, ἡ εὐδαιμονία,] ἡ σοφία· τοῦ δὲ αἰῶνος ἡ ταυτότης· τοῦ δὲ κόσμου ἡ τάξις· τοῦ δὲ χρόνου ἡ μεταβολή· τῆς δὲ γενέσεως ἡ ζωὴ καὶ ὁ θάνατος. ἐνέργεια δὲ τοῦ θεοῦ νοῦς καὶ ψυχή· τοῦ δὲ αἰῶνος διαμονὴ καὶ ἀθανασία· τοῦ δὲ κόσμου ἀποκατάστασις καὶ ἀνταποκατάστασις· τοῦ δὲ χρόνου αὔξησις καὶ μείωσις· τῆς δὲ γενέσεως ποιότης 〈καὶ ποσότησ〉. ὁ οὖν αἰὼν ἐν τῷ θεῷ, ὁ δὲ κόσμος ἐν τῷ αἰῶνι, ὁ δὲ χρόνος ἐν τῷ κόσμῳ, ἡ δὲ γένεσις ἐν τῷ χρόνῳ. καὶ ὁ μὲν αἰὼν ἕστηκε περὶ τὸν θεόν, ὁ δὲ κόσμος κινεῖται ἐν τῷ αἰῶνι, ὁ δὲ χρόνος περαιοῦται ἐν τῷ κόσμῳ, ἡ δὲ γένεσις γίνεται ἐν τῷ χρόνῳ.

3 πηγὴ μὲν οὖν πάντων ὁ θεός, οὐσία δὲ ὁ αἰών, ὕλη δὲ ὁ κόσμος, δύναμις δὲ τοῦ θεοῦ ὁ αἰών, ἔργον δὲ τοῦ αἰῶνος ὁ κόσμος, γενόμενος οὔποτε, καὶ ἀεὶ γινόμενος ὑπὸ τοῦ αἰῶνος· διὸ οὐδὲ φθαρήσεταί ποτε (αἰὼν γὰρ ἄφθαρτος) οὐδὲ ἀπολεῖταί τι τῶν ἐν τῷ κόσμῳ, τοῦ κόσμου ὑπὸ τοῦ αἰῶνος ἐμπεριεχομένου. — Ἡ δὲ τοῦ θεοῦ σοφία τί ἔστι; — Τὸ ἀγαθὸν καὶ τὸ καλὸν καὶ εὐδαιμονία καὶ ἡ πᾶσα ἀρετὴ καὶ ὁ αἰών. κοσμεῖ οὖν τὴν ἀθανασίαν καὶ διαμονὴν ἐνθεὶς ὁ αἰὼν τῇ ὕλῃ.

4 ἡ γὰρ ἐκείνης γένεσις ἤρτηται ἐκ τοῦ αἰῶνος, καθάπερ καὶ ὁ αἰὼν ἐκ τοῦ θεοῦ. ἡ γὰρ γένεσις καὶ ὁ χρόνος ἐν οὐρανῷ καὶ ἐν γῇ εἰσιν, ὄντες διφυεῖς· ἐν μὲν οὐρανῷ ἀμετάβλητοι καὶ ἄφθαρτοι, ἐν δὲ γῇ μεταβλητοὶ καὶ φθαρτοί. καὶ τοῦ μὲν αἰῶνος [ἡ] ψυχὴ ὁ θεός, τοῦ δὲ κόσμου ὁ αἰών, τῆς δὲ γῆς ὁ οὐρανός. καὶ ὁ μὲν θεὸς ἐν τῷ νῷ, ὁ δὲ νοῦς ἐν τῇ ψυχῇ, ἡ δὲ ψυχὴ ἐν τῇ ὕλῃ· πάντα δὲ ταῦτα διὰ τοῦ αἰῶνος· τὸ δὲ πᾶν τοῦτο σῶμα, ἐν ᾧ τὰ πάντα ἐστὶ σώματα, ψυχὴ πληρὴς τοῦ νοῦ καὶ τοῦ θεοῦ ἐντὸς μὲν αὐτὸ πληροῖ, ἐκτὸς δὲ περιλαμβάνει, ζῳοποιοῦσα τὸ πᾶν, ἐκτὸς μὲν τοῦτο τὸ μέγα καὶ τέλειον ζῷον, τὸν κόσμον, ἐντὸς δὲ πάντα τὰ ζῷα καὶ ἄνω μὲν ἐν τῷ οὐρανῷ διαμένουσα τῇ ταυτότητι, κάτω δὲ ἐπὶ τῆς γῆς τὴν γένεσιν μεταβάλλουσα.

5 συνέχει δὲ τοῦτον ὁ αἰών, εἴτε δι’ ἀνάγκην εἴτε πρόνοιαν εἴτε φύσιν καὶ εἴ τι ἄλλο οἴεται ἢ οἰήσεταί τις. τοῦτό ἐστι πᾶν ὁ θεὸς ἐνεργῶν, ἡ δὲ ἐνέργεια θεοῦ, δύναμις οὖσα ἀνυπέρβλητος, ᾗ οὔτε τὰ ἀνθρώπεια οὔτε τὰ θεῖα παραβάλλοι ἄν τις. διό, Ἑρμῆ, μηδέποτε τῶν κάτω μηδὲ τῶν ἄνω ὅμοιόν τι ἡγήσῃ τῷ θεῷ, ἐπεὶ τῆς ἀληθείας ἐκπεσῇ οὐδὲν γὰρ ὅμοιον τῷ ἀνομοίῳ καὶ μόνῳ καὶ ἑνί. καὶ μηδὲ ἄλλῳ τινὶ ἡγήσῃ τῆς δυνάμεως ἐκχωρεῖν. τίς γὰρ μετ’ ἐκεῖνόν ἐστι ζωῆς καὶ ἀθανασίας 〈καὶ〉 μεταβολῆς ποιητής; τί δὲ αὐτὸς ἄλλο τι 〈ἢ〉 ποιήσειεν; οὐ γὰρ ἀργὸς ὁ θεός, ἐπεὶ πάντα ἂν ἦν ἀργά· ἅπαντα γὰρ πλήρη τοῦ θεοῦ. ἀλλ’ οὐδὲ ἐν τῷ κόσμῳ ἐστὶν ἀργία οὐδαμοῦ, οὐδὲ ἔν τινι ἄλλῳ· ἀργία γὰρ ὄνομα κενόν ἐστι, καὶ τοῦ ποιοῦντος καὶ τοῦ γινομένου,

6 πάντα δὲ δεῖ γίνεσθαι καὶ ἀεὶ καὶ καθ’ ἑκάστου τόπου ῥοπήν. ὁ γὰρ ποιῶν ἐν πᾶσίν ἐστιν, οὐκ ἔν τινι ἱδρυμένος, οὐδὲ ἔν τινι ποιῶν, ἀλλὰ πάντα· δύναμις γὰρ ὢν ἐνεργής, οὐκ αὐτάρκης ἐστὶ τοῖς γινομένοις ἀλλὰ τὰ γινόμενα ὑπ’ αὐτῷ. θέασαι δὲ δι’ ἐμοῦ τὸν κόσμον ὑποκείμενον τῇ σῇ ὄψει, τό τε κάλλος αὐτοῦ ἀκριβῶς κατανόησον, σῶμα μὲν ἀκήρατον καὶ οὗ παλαιότερον οὐδὲν ἔσται, διὰ παντὸς δὲ ἀκμαῖον καὶ νέον καὶ μᾶλλον ἀκμαιότερον.

7 ἴδε καὶ τοὺς ὑποκειμένους ἑπτὰ κόσμους κεκοσμημένους τάξει αἰωνίῳ καὶ δρόμῳ διαφόρῳ τὸν αἰῶνα ἀναπληροῦντας, φωτὸς δὲ πάντα πλήρη, πῦρ δὲ οὐδαμοῦ· ἡ γὰρ φιλία καὶ ἡ σύγκρασις τῶν ἐναντίων καὶ τῶν ἀνομοίων φῶς γέγονε, καταλαμπόμενον ὑπὸ τῆς τοῦ θεοῦ ἐνεργείας παντὸς ἀγαθοῦ γεννήτορος καὶ πάσης τάξεως ἄρχοντος καὶ ἡγεμόνος τῶν ἑπτὰ κόσμων· σελήνην δὲ ἐκείνων πρόδρομον πάντων, ὄργανον τῆς φύσεως, τὴν κάτω ὕλην μεταβάλλουσαν· τήν τε γῆν μέσην τοῦ παντός, ὑποστάθμην τοῦ καλοῦ κόσμου ἱδρυμένην, τροφὸν καὶ τιθήνην τῶν ἐπιγείων. θέασαι δὲ καὶ τὸ πλῆθος τῶν ἀθανάτων ζῴων ὅσον ἐστὶ καὶ τὸ τῶν θνητῶν, μέσην δὲ ἀμφοτέρων, τῶν τε ἀθανάτων καὶ τῶν θνητῶν, τὴν σελήνην περιπορευομένην.

8 πάντα δὲ πλήρη ψυχῆς καὶ πάντα κινούμενα, τὰ μὲν περὶ τὸν οὐρανόν, τὰ δὲ περὶ τὴν γῆν, καὶ μήτε τὰ δεξιὰ ἐπὶ τὰ ἀριστερά, μήτε τὰ ἀριστερὰ ἐπὶ τὰ δεξιά, μήτε τὰ ἄνω κάτω μήτε τὰ κάτω ἄνω. καὶ ὅτι ταῦτα πάντα γενητά, ὦ φίλτατε Ἑρμῆ, οὐκέτι ἐμοῦ χρῄζεις μαθεῖν. καὶ γὰρ σώματά ἐστι καὶ ψυχὴν ἔχει καὶ κινεῖται· ταῦτα δὲ εἰς ἓν συνελθεῖν ἀδύνατον χωρὶς τοῦ συνάγοντος· δεῖ οὖν τινα εἶναι τοῦτον καὶ πάντως ἕνα.

9 ἐνδιαφόρων γὰρ καὶ πολλῶν οὐσῶν τῶν κινήσεων καὶ τῶν σωμάτων οὐχ ὁμοίων, μιᾶς δὲ κατὰ πάντων ταχύτητος τεταγμένης, ἀδύνατον δύο ἢ πλείους ποιητὰς εἶναι· μία γὰρ ἐπὶ πολλῶν οὐ τηρεῖται τάξις· ζῆλος δὲ τοῖς πολλοῖς παρέπεται τοῦ κρείττονος. καὶ ἐρῶ σοι· καὶ εἰ ἕτερος ἦν ὁ ποιητὴς τῶν μεταβλητῶν ζῴων καὶ θνητῶν, ἐπεθύμησεν ἂν καὶ ἀθανάτους ποιῆσαι, ὥσπερ καὶ ὁ τῶν ἀθανάτων θνητούς. φέρε δὲ εἰ καὶ δύο εἰσί, μιᾶς οὔσης τῆς ὕλης καὶ μιᾶς τῆς ψυχῆς, παρὰ τίνι ἂν αὐτῶν ἡ χορηγία τῆς ποιήσεως; εἰ δέ τι καὶ παρὰ ἀμφοτέροις, παρὰ τίνι τὸ πλεῖον μέρος;

10 οὕτω δὲ νόει, ὡς παντὸς σώματος ζῶντος ἐξ ὕλης καὶ ψυχῆς τὴν σύστασιν ἔχοντος, καὶ τοῦ ἀθανάτου καὶ τοῦ θνητοῦ, καὶ 〈τοῦ λογικοῦ καὶ〉 τοῦ ἀλόγου· πάντα γὰρ σώματα ζῶντα ἔμψυχα, τὰ δὲ μὴ ζῶντα ὕλη πάλιν καθ’ ἑαυτήν ἐστι, καὶ ψυχὴ ὁμοίως καθ’ ἑαυτὴν τῷ ποιητῇ παρακειμένη τῆς ζωῆς αἰτία, τῆς δὲ ζωῆς πᾶς αἴτιος ὁ τῶν ἀθανάτων. πῶς οὖν καὶ τὰ θνητὰ ζῷα ἄλλα τῶν † θνητῶν †; πῶς δὲ τὸ ἀθάνατον καὶ ἀθανασίαν ποιοῦν τὰ ζῴων μὴ ποιεῖ;

11 καὶ ὅτι μὲν ἔστι τις ὁ ποιῶν ταῦτα δῆλον· ὅτι δὲ καὶ εἷς, φανερώτατον· καὶ γὰρ μία ψυχὴ καὶ μία ζωὴ καὶ μία ὕλη. τίς δὲ οὗτος; τίς δὲ ἂν ἄλλος εἰ μὴ εἷς ὁ θεός; τίνι γὰρ ἄλλῳ ἂν καὶ πρέποι ζῷα ἔμψυχα ποιεῖν, εἰ μὴ μόνῳ τῷ θεῷ; εἷς οὖν θεός. † γελοιότατον †· καὶ τὸν μὲν κόσμον ὡμολόγησας ἀεὶ εἶναι καὶ τὸν ἥλιον ἕνα καὶ τὴν σελήνην μίαν καὶ θειότητα μίαν, αὐτὸν δὲ τὸν θεὸν πόστον εἶναι θέλεις;

12 πάντα οὖν αὐτὸς ποιεῖ † ἐν πολλῷ γελοιότατον †. καὶ τί μέγα τῷ θεῷ ζωὴν καὶ ψυχὴν καὶ ἀθανασίαν καὶ μεταβολὴν ποιεῖν, σοῦ τοσαῦτα ποιοῦντος; καὶ γὰρ βλέπεις καὶ λαλεῖς καὶ ἀκούεις καὶ ὀσφραίνῃ καὶ ἅπτῃ καὶ περιπατεῖς καὶ νοεῖς καὶ πνεῖς, καὶ οὐχ ἕτερος μέν ἐστιν ὁ βλέπων, ἕτερος δὲ ὁ ἀκούων, ἕτερος δὲ ὁ λαλῶν, ἄλλος δὲ ὁ ἁπτόμενος, ἄλλος δὲ ὁ ὀσφραινόμενος, ἄλλος δὲ ὁ περιπατῶν, καὶ ἄλλος ὁ νοῶν, καὶ ἄλλος ὁ ἀναπνέων, ἀλλὰ εἷς ὁ ταῦτα πάντα. ἀλλὰ οὐδὲ δυνατὰ ἐκεῖνα χωρὶς τοῦ θεοῦ εἶναι. ὥσπερ γάρ, ἂν τούτων καταργηθῇς, οὐκέτι ζῷον εἶ, οὕτως οὐδ’ ἂν ἐκείνων καταργηθῇ ὁ θεός, ὃ μὴ θέμις ἐστὶν εἰπεῖν, οὐκέτι ἐστὶ θεός.

13 εἰ γὰρ ἀποδέδεικταί 〈σε〉 μηδὲν 〈ποιοῦντα μὴ〉 δυνάμενον εἶναι, πόσῳ μᾶλλον ὁ θεός; εἰ γάρ τί ἐστιν ὃ μὴ ποιεῖ, ὃ μὴ θέμις εἰπεῖν, ἀτελής ἐστιν· εἰ δὲ μήτε ἀργός ἐστι, τέλειος δέ, ἄρα πάντα ποιεῖ. πρὸς ὀλίγον δ’ ἄν μοι σεαυτὸν ἐπιδῷς, ὦ Ἑρμῆ, ῥᾴδιον νοήσεις τὸ τοῦ θεοῦ ἔργον ἓν ὄν, ἵνα πάντα γίνηται τὰ γινόμενα ἢ τὰ ἅπαξ γεγονότα ἢ τὰ μέλλοντα γίνεσθαι. ἔστι δὲ τοῦτο, ὦ φίλτατε, ζωή· τοῦτο δέ ἐστι τὸ καλόν, τοῦτο δέ ἐστι τὸ ἀγαθόν, τοῦτό ἐστιν ὁ θεός.

14 εἰ δὲ καὶ ἔργῳ αὐτὸ θέλεις νοῆσαι, ἴδε τί σοὶ ἐγγίνεται θέλοντι γεννῆσαι· ἀλλ’ οὐκ ἐκείνῳ τοῦτο ὅμοιον· ἐκεῖνος ἄρ’ οὐχ ἥδεται· οὐδὲ γὰρ ἄλλον ἔχει συνεργόν· αὐτουργὸς γὰρ ὤν, ἀεί ἐστιν ἐν τῷ ἔργῳ, αὐτὸς ὢν ὃ ποιεῖ· εἰ γὰρ χωρισθείη αὐτοῦ, πάντα μὲν συμπεσεῖσθαι, πάντα δὲ τεθνήξεσθαι ἀνάγκη, ὡς μὴ οὔσης ζωῆς. εἰ δὲ πάντα ζῷα, μία δὲ καὶ ἡ ζωή, εἷς ἄρα καὶ ὁ θεός. καὶ πάλιν εἰ πάντα ζῷά ἐστι, καὶ τὰ ἐν οὐρανῷ καὶ τὰ ἐν τῇ γῇ. μία δὲ κατὰ πάντων ζωή, ὑπὸ τοῦ θεοῦ γίνεται, καὶ αὕτη ἐστὶ θεός· ὑπὸ τοῦ θεοῦ ἄρα γίνεται πάντα, ζωὴ δέ ἐστιν ἕνωσις νοῦ καὶ ψυχῆς· θάνατος δὲ οὐκ ἀπώλεια τῶν συναχθέντων, διάλυσις δὲ τῆς ἑνώσεως.

15 ἐστὶ τοίνυν εἰκὼν τοῦ θεοῦ ὁ αἰών, τοῦ δὲ αἰῶνος ὁ κόσμος, τοῦ δὲ κόσμου ὁ ἥλιος, τοῦ δὲ ἡλίου ὁ ἄνθρωπος· τὴν δὲ μεταβολὴν θάνατόν φασιν εἶναι, διὰ τὸ μὲν σῶμα διαλύεσθαι, τὴν δὲ ζωὴν εἰς τὸ ἀφανὲς χωρεῖν. τὰ διαλυόμενα τούτῳ τῷ λόγῳ, φίλτατέ μοι Ἑρμῆ, καὶ τὸν κόσμον †δεισιδαίμων ὡς ἀκούεις †, φημὶ μεταβάλλεσθαι διὰ τὸ γίνεσθαι μέρος αὐτοῦ καθ’ ἑκάστην ἡμέραν ἐν τῷ ἀφανεῖ, μηδέποτε 〈δὲ〉 διαλύεσθαι. καὶ ταῦτά ἐστι τὰ τοῦ κόσμου πάθη, δινήσεις τε καὶ κρύψεις. καὶ ἡ μὲν δίνησις † στροφή †, ἡ δὲ κρύψις ἀνανέωσις.

16 παντόμορφος δέ ἐστιν, οὐ τὰς μορφὰς ἐγκειμένας ἔχων, ἐν ἑαυτῷ δὲ αὐτὸς μεταβάλλων. ἐπεὶ οὖν ὁ κόσμος παντόμορφος γέγονεν, ὁ ποιήσας τί ἂν εἴη; ἄμορφος μὲν γὰρ μὴ γένοιτο. εἰ δὲ καὶ αὐτὸς παντόμορφος, ὅμοιος ἔσται τῷ κόσμῳ. ἀλλὰ μίαν ἔχων μορφήν; κατὰ τοῦτο ἐλάττων ἔσται τοῦ κόσμου. τί οὖν φαμεν αὐτὸν εἶναι, μὴ εἰς ἀπορίαν τὸν λόγον περιστήσωμεν; οὐδὲν γὰρ ἄπορον περὶ τοῦ θεοῦ νοούμενον· μίαν οὖν ἔχει ἰδέαν, εἴ τίς ἐστιν αὐτοῦ ἰδέα, ἥτις ταῖς ὄψεσιν οὐχ ὑποσταίη, ἀσώματος. καὶ πάσας διὰ τῶν σωμάτων δείκνυσι.

17 καὶ μὴ θαυμάσῃς εἰ ἔστι τις ἀσώματος ἰδέα· ἔστι γὰρ ὥσπερ ἡ τοῦ λόγου· καὶ ἐν ταῖς γραφαῖς ἀκρώρειαι ὁρῶνται μὲν γὰρ πάνυ ἐξέχουσαι, λεῖαι δὲ τῇ φύσει καὶ ὁμαλαί εἰσι παντελῶς. ἐννόησον δὲ τὸ λεγόμενον, τολμηρότερον, ἀληθέστερον δέ· ὥσπερ γὰρ ὁ ἄνθρωπος χωρὶς ζωῆς οὐ δύναται ζῆν, οὕτως οὐδὲ ὁ θεὸς δύναται μὴ ποιῶν τὸ ἀγαθόν· τοῦτο γὰρ ὥσπερ ζωὴ καὶ ὥσπερ κίνησίς ἐστι τοῦ θεοῦ, κινεῖν τὰ πάντα καὶ ζωοποιεῖν.

18 ἔνια δὲ τῶν λεγομένων ἰδίαν ἔννοιαν ἔχειν ὀφείλει· οἷον ὃ λέγω νόησον. πάντα ἐστὶν ἐν τῷ θεῷ. οὐχ ὡς ἐν τόπῳ κείμενα (ὁ μὲν γὰρ τόπος καὶ σῶμά ἐστι, καὶ σῶμα ἀκίνητον, καὶ τὰ κείμενα κίνησιν οὐκ ἔχει)· κεῖται γὰρ ἄλλως ἐν ἀσωμάτῳ φαντασίᾳ. νόησον τὸν περιέχοντα τὰ πάντα καὶ νόησον ὅτι τοῦ ἀσωμάτου οὐδέν ἐστι περιοριστικόν, οὐδὲ ταχύτερον, οὐδὲ δυνατώτερον· αὐτὸ δὲ πάντων καὶ ἀπεριόριστον καὶ ταχύτατον καὶ δυνατώτατον.

19 καὶ οὕτω νόησον ἀπὸ σεαυτοῦ, καὶ κέλευσόν σου τῇ ψυχῇ εἰς Ἰνδικὴν πορευθῆναι, καὶ ταχύτερόν σου τῆς κελεύσεως ἐκεῖ ἔσται. μετελθεῖν δὲ αὐτῇ κέλευσον ἐπὶ τὸν ὠκεανόν, καὶ οὕτως ἐκεῖ πάλιν ταχέως ἔσται, οὐχ ὡς μεταβᾶσα ἀπὸ τόπου εἰς τόπον, ἀλλ’ ὡς ἐκεῖ οὖσα. κέλευσον δὲ αὐτῇ καὶ εἰς τὸν οὐρανὸν ἀναπτῆναι, καὶ οὐδὲ πτερῶν δεηθήσεται. ἀλλ’ οὐδὲ αὐτῇ οὐδὲν ἐμπόδιον, οὐ τοῦ ἡλίου πῦρ, οὐχ ὁ αἰθήρ, οὐχ ἡ δίνη, οὐχὶ τὰ τῶν ἄλλων ἀστέρων σώματα· πάντα δὲ διατεμοῦσα ἀναπτήσεται μέχρι τοῦ ἐσχάτου σώματος. εἰ δὲ βουληθείης καὶ αὐτὸ ὅλον διαρρήξασθαι καὶ τὰ ἐκτός (εἴ γέ τι ἐκτὸς τοῦ κόσμου) θεάσασθαι, ἔξεστί σοι.

20 ἴδε ὅσην δύναμιν, ὅσον τάχος ἔχεις· εἶτα σὺ μὲν δύνασαι ταῦτα, ὁ θεὸς δὲ οὔ; τοῦτον οὖν τὸν τρόπον νόησον τὸν θεόν, ὥσπερ νοήματα πάντα ἐν ἑαυτῷ ἔχειν, τὸν κόσμον, ἑαυτόν, 〈τὸ〉 ὅλον. ἐὰν οὖν μὴ σεαυτὸν ἐξισάσῃς τῷ θεῷ, τὸν θεὸν νοῆσαι οὐ δύνασαι· τὸ γὰρ ὅμοιον τῷ ὁμοίῳ νοητόν. συναύξησον σεαυτὸν τῷ ἀμετρήτῳ μεγέθει, παντὸς σώματος ἐκπηδήσας, καὶ πάντα χρόνον ὑπεράρας Αἰὼν γενοῦ, καὶ νοήσεις τὸν θεόν· μηδὲν ἀδύνατον σεαυτῷ ὑποστησάμενος, σεαυτὸν ἥγησαι ἀθάνατον καὶ πάντα δυνάμενον νοῆσαι, πᾶσαν μὲν τέχνην, πᾶσαν δὲ ἐπιστήμην, παντὸς ζῴου ἦθος· παντὸς δὲ ὕψους ὑψηλότερος γενοῦ καὶ παντὸς βάθους ταπεινότερος· πάσας δὲ τὰς αἰσθήσεις τῶν ποιητῶν σύλλαβε ἐν σεαυτῷ, πυρός, ὕδατος, ξηροῦ, καὶ ὑγροῦ, καὶ ὁμοῦ πανταχῆ εἶναι, ἐν γῇ, ἐν θαλάττῃ, ἐν οὐρανῷ, μηδέπω γεγενῆσθαι, ἐν τῇ γαστρὶ εἶναι, νέος, γέρων, τεθνηκέναι, τὰ μετὰ τὸν θάνατον· καὶ ταῦτα πάντα ὁμοῦ νοήσας, χρόνους, τόπους, πράγματα, ποιότητας, ποσότητας, δύνασαι νοῆσαι τὸν θεόν.

21 ἐὰν δὲ κατακλείσῃς σου τὴν ψυχὴν ἐν τῷ σώματι καὶ ταπεινώσῃς αὐτὴν καὶ εἴπῃς, «οὐδὲν νοῶ, οὐδὲν δύναμαι· φοβοῦμαι τὴν θάλασσαν, εἰς τὸν οὐρανὸν ἀναβῆναι οὐ δύναμαι· οὐκ οἶδα τίς ἤμην, οὐκ οἶδα τίς ἔσομαι», τί σοι καὶ τῷ θεῷ; οὐδὲν γὰρ δύνασαι τῶν καλῶν καὶ ἀγαθῶν, φιλοσώματος καὶ κακὸς ὤν, νοῆσαι· ἡ γὰρ τελεία κακία, τὸ ἀγνοεῖν τὸ θεῖον· τὸ δὲ δύνασθαι γνῶναι καὶ θελῆσαι καὶ ἐλπίσαι, ὁδός ἐστιν † εὐθεῖα ἰδία † τοῦ ἀγαθοῦ φέρουσα καὶ ῥᾳδία. ὁδεύοντί σοι πανταχοῦ συναντήσει καὶ πανταχοῦ ὀφθήσεται, ὅπου καὶ ὅτε οὐ προσδοκᾷς, γρηγοροῦντι, κοιμωμένῳ, πλέοντι, ὁδεύοντι, νυκτός, ἡμέρας, λαλοῦντι, σιωπῶντι· οὐδὲν γάρ ἐστιν ὃ οὐκ ἔστιν.

22 εἶτα φῄς, «ἀόρατος ὁ θεός»; εὐφήμησον. καὶ τίς αὐτοῦ φανερώτερος; δι’ αὐτὸ τοῦτο πάντα ἐποίησεν, ἵνα διὰ πάντων αὐτὸν βλέπῃς. τοῦτό ἐστι τὸ ἀγαθὸν τὸ τοῦ θεοῦ, τοῦτο δὲ αὐτοῦ ἀρετή, τὸ αὐτὸν φαίνεσθαι διὰ πάντων· οὐδὲν γὰρ ἀόρατον, οὐδὲ τῶν ἀσωμάτων· νοῦς ὁρᾶται ἐν τῷ νοεῖν, ὁ θεὸς ἐν τῷ ποιεῖν. ταῦτά σοι ἐπὶ τοσοῦτον πεφανέρωται, ὦ Τρισμέγιστε· τὰ δὲ ἄλλα πάντα ὁμοίως κατὰ σεαυτὸν νόει, καὶ οὐ διαψευσθήσῃ.

XII. ἙΡΜΟΥ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΟΥ ΠΕΡΙ ΝΟΥ ΚΟΙΝΟΥ ΠΡΟΣ ΤΑΤ

1 Ὁ νοῦς, ὦ Τάτ, ἐξ αὐτῆς τῆς τοῦ θεοῦ οὐσίας ἐστίν, εἴ γέ τις ἔστιν οὐσία θεοῦ· καὶ ποία τις οὖσα τυγχάνει, οὗτος μόνος ἀκριβῶς αὐτὸν οἶδεν. ὁ νοῦς οὖν οὐκ ἔστιν ἀποτετμημένος τῆς οὐσιότητος τοῦ θεοῦ, ἀλλ’ ὥσπερ ἡπλωμένος καθάπερ τὸ τοῦ ἡλίου φῶς. οὗτος δὲ ὁ νοῦς ἐν μὲν ἀνθρώποις θεός ἐστι· διὸ καί τινες τῶν ἀνθρώπων θεοί εἰσι, καὶ ἡ αὐτῶν ἀνθρωπότης ἐγγύς ἐστι τῆς θεότητος· καὶ γὰρ ὁ Ἀγαθὸς Δαίμων τοὺς μὲν θεοὺς εἶπεν ἀθανάτους 〈ἀνθρώπουσ〉, τοὺς δὲ ἀνθρώπους θεοὺς θνητούς· ἐν δὲ τοῖς ἀλόγοις ζῴοις ἡ φύσις ἐστίν.

2 ὅπου γὰρ ψυχή, ἐκεῖ καὶ νοῦς ἐστιν, ὥσπερ ὅπου καὶ ζωή, ἐκεῖ καὶ ψυχή· ἐν δὲ τοῖς ἀλόγοις ζῴοις ἡ ψυχὴ ζωή ἐστι κενὴ τοῦ νοῦ. ὁ γὰρ νοῦς ψυχῶν ἐστιν εὐεργέτης ἀνθρώπων· ἐργάζεται γὰρ αὐτὰς εἰς τὸ ἀγαθόν, καὶ τοῖς μὲν ἀλόγοις τῇ δι’ ἑκάστου φύσει συνεργεῖ, ταῖς δὲ τῶν ἀνθρώπων ἀντιπράσσει. ψυχὴ γὰρ πᾶσα ἐν σώματι γενομένη εὐθέως ὑπό τε τῆς λύπης καὶ τῆς ἡδονῆς κακίζεται. σώματος γὰρ συνθέτου ὥσπερ χυμοὶ ζέουσιν ἥ τε λύπη καὶ ἡ ἡδονή, εἰς ἃς ἐμβᾶσα ἡ ψυχὴ βαπτίζεται.

3 ὅσαις ἂν οὖν ψυχαῖς ὁ νοῦς ἐπιστατήσῃ, ταύταις φαίνει ἑαυτοῦ τὸ φέγγος, ἀντιπράσσων αὐτῶν τοῖς προλήμμασιν. ὥσπερ ἰατρὸς ἀγαθὸς λυπεῖ τὸ σῶμα προειλημμένον ὑπὸ νόσου, καίων ἢ τέμνων, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ ὁ νοῦς ψυχὴν λυπεῖ, ἐξυφαιρῶν αὐτὴν τῆς ἡδονῆς, ἀφ’ ἧς πᾶσα νόσος ψυχῆς γίνεται· νόσος δὲ μεγάλη ψυχῆς ἀθεότης, ἔπειτα δόξα, αἷς πάντα τὰ κακὰ ἐπακολουθεῖ καὶ ἀγαθὸν οὐδέν· ἄρ’ οὖν ὁ νοῦς ἀντιπράσσων αὐτῇ τὸ ἀγαθὸν περιποιεῖται τῇ ψυχῇ, ὥσπερ καὶ ὁ ἰατρὸς τῷ σώματι τὴν ὑγίειαν.

4 ὅσαι δὲ ψυχαὶ ἀνθρώπιναι οὐκ ἔτυχον κυβερνήτου τοῦ νοῦ, τὸ αὐτὸ πάσχουσι ταῖς τῶν ἀλόγων ζῴων· συνεργὸς γὰρ αὐταῖς γενόμενος καὶ ἀνέσας ταῖς ἐπιθυμίαις, εἰς ἃς φέρονται τῇ ῥύμῃ τῆς ὀρέξεως πρὸς τὸ ἄλογον συντεινούσας καὶ ὥσπερ τὰ ἄλογα τῶν ζῴων ἀλόγως θυμούμεναι καὶ ἀλόγως ἐπιθυμοῦσαι οὐ παύονται, οὐδὲ κόρον ἔχουσι τῶν κακῶν· θυμοὶ γὰρ καὶ ἐπιθυμίαι ἄλογοι κακίαι ὑπερβάλλουσαι· ταύταις δὲ ὥσπερ τιμωρὸν καὶ ἔλεγχον ὁ θεὸς ἐπέστησε τὸν νόμον.

5 — Ἐνταῦθα, ὦ πάτερ, ὁ περὶ τῆς εἱμαρμένης λόγος ὁ ἔμπροσθέν μοι ἐξεληλυθὼς κινδυνεύει ἀνατρέπεσθαι. εἰ γὰρ πάντως εἵμαρται τῷδέ τινι μοιχεῦσαι ἢ ἱεροσυλῆσαι ἢ ἄλλο τι κακὸν δρᾶσαι, καὶ κολάζεται [ἢ] ὁ ἐξ ἀνάγκης τῆς εἱμαρμένης δράσας τὸ ἔργον; — Εἱμαρμένης γὰρ πάντα τὰ ἔργα, ὦ τέκνον, καὶ χωρὶς ἐκείνης οὐδέν ἐστι τῶν σωματικῶν· οὔτε ἀγαθὸν οὔτε κακὸν γενέσθαι συμβαίνει. εἵμαρται δὲ καὶ τὸ καλὸν ποιήσαντα παθεῖν, καὶ διὰ τοῦτο δρᾷ ἵνα πάθῃ ὃ πάσχει ὅτι ἔδρασε.

6 τὸ δὲ νῦν ἔχον οὐ περὶ κακίας καὶ εἱμαρμένης 〈ὁ〉 λόγος. ἐν ἄλλοις μὲν περὶ τούτων εἰρήκαμεν· νῦν δὲ περὶ νοῦ ἔστιν ἡμῖν ὁ λόγος, τί δύναται νοῦς καὶ πῶς ἐνδιάφορός ἐστιν, ἐν μὲν ἀνθρώποις τοιόσδε, ἐν δὲ τοῖς ἀλόγοις ζῴοις ἠλλαγμένος· καὶ πάλιν ὅτι ἐν μὲν τοῖς ἄλλοις ζῴοις οὐκ ἔστιν εὐεργετικὸς ἀλλ’ ἀνόμοιος ἐν πᾶσι, τό τε θυμικὸν καὶ τὸ ἐπιθυμητικὸν σβεννύων, καὶ τούτων τοὺς μὲν ἐλλογίμους ἄνδρας δεῖ νοεῖν, τοὺς δὲ ἀλόγους, πάντες δὲ οἱ ἄνθρωποι εἱμαρμένῃ ὑπόκεινται καὶ γενέσει καὶ μεταβολῇ· ἀρχὴ γὰρ καὶ τέλος ταῦτα εἱμαρμένης.

7 καὶ πάντες μὲν ἄνθρωποι πάσχουσι τὰ εἱμαρμένα, οἱ δὲ ἐλλόγιμοι, ὧν ἔφαμεν τὸν νοῦν ἡγεμονεύειν, οὐχ ὁμοίως τοῖς ἄλλοις πάσχουσιν, ἀλλὰ τῆς κακίας ἀπηλλαγμένοι οὐ κακοὶ ὄντες πάσχουσι. — Πῶς πάλιν λέγεις, ὦ πάτερ; ὁ μοιχὸς οὐ κακός; ὁ φονεὺς οὐ κακός, καὶ οἱ ἄλλοι πάντες; — Ἀλλ’ ὁ ἐλλόγιμος, ὦ τέκνον, οὐ μοιχεύσας πείσεται ἀλλ’ ὡς μοιχεύσας, οὐδὲ φονεύσας ἀλλ’ ὡς φονεύσας, καὶ ποιότητα μεταβολῆς ἀδύνατόν ἐστι διεκφυγεῖν, ὥσπερ καὶ γενέσεως· κακίαν δὲ τῷ νοῦν ἔχοντι διεκφυγεῖν ἔστι.

8 διὸ καὶ τοῦ Ἀγαθοῦ Δαίμονος ἐγὼ ἤκουσα λέγοντος ἀεί, καὶ εἰ ἐγγράφως ἐκδεδώκει, πάνυ ἂν τὸ τῶν ἀνθρώπων γένος ὠφελήκει· ἐκεῖνος γὰρ μόνος, ὦ τέκνον, ἀληθῶς, ὡς πρωτόγονος θεός, τὰ πάντα κατιδὼν θείους λόγους ἐφθέγξατο· ἤκουσα γοῦν ποτε αὐτοῦ λέγοντος, ὅτι ἕν ἐστι τὰ πάντα καὶ μάλιστα 〈τὰ〉 νοητὰ σώματα· ζῶμεν δὲ δυνάμει καὶ ἐνεργείᾳ καὶ Αἰῶνι· καὶ ὁ νοῦς τούτου ἀγαθός ἐστιν, ὅπερ ἐστὶν αὐτοῦ καὶ ψυχή. τούτου δὲ τοιούτου ὄντος οὐδὲν διαστατὸν τῶν νοητῶν· ὡς οὖν δυνατὸν νοῦν, ἄρχοντα πάντων καὶ ψυχὴν ὄντα τοῦ θεοῦ, ποιεῖν ὅπερ βούλεται.

9 σὺ δὲ νόει, καὶ τὸν λόγον τοῦτον ἀνένεγκαι πρὸς τὴν πεῦσιν ἣν ἐπύθου μου ἐν τοῖς ἔμπροσθεν· λέγω δὲ περὶ τῆς εἱμαρμένης [τοῦ νοῦ]. ἐὰν γὰρ τοὺς ἐριστικοὺς λόγους ἀκριβῶς ἀφέλῃ, ὦ τέκνον, εὑρήσεις ὅτι ἀληθῶς πάντων ἐπικρατεῖ ὁ νοῦς, ἡ τοῦ θεοῦ ψυχή, καὶ εἱμαρμένης καὶ νόμου καὶ τῶν ἄλλων πάντων· καὶ οὐδὲν αὐτῷ ἀδύνατον, οὔτε εἱμαρμένης ὑπεράνω θεῖναι ψυχὴν ἀνθρωπίνην οὔτε ἀμελήσασαν, ἅπερ συμβαίνει, ὑπὸ τὴν εἱμαρμένην θεῖναι. καὶ ταῦτα μὲν ἐπὶ τοσοῦτον λελέχθω τὰ τοῦ Ἀγαθοῦ Δαίμονος ἄριστα. — Καὶ θείως, ὦ πάτερ, ταῦτα καὶ ἀληθῶς καὶ ὠφελίμως.

10 ἐκεῖνο δέ μοι ἔτι διασάφησον. ἔλεγες γὰρ τὸν νοῦν ἐν τοῖς ἀλόγοις ζῴοις φύσεως δίκην ἐνεργεῖν, συνεργοῦντα αὐτῶν ταῖς ὁρμαῖς· αἱ δὲ ὁρμαὶ τῶν ἀλόγων ζῴων, ὡς οἶμαι, πάθη εἰσίν· εἰ δὲ καὶ ὁ νοῦς συνεργεῖται ταῖς ὁρμαῖς, αἱ δὲ ὁρμαὶ πάθη, καὶ ὁ νοῦς ἄρα πάθος ἐστί, συγχρωτίζων τοῖς πάθεσιν; — Εὖγε, ὦ τέκνον· γενναίως πυνθάνῃ· δίκαιον δὲ κἀμὲ ἀποκρίνασθαι.

11 πάντα, ὦ τέκνον, τὰ ἐν σώματι ἀσώματα παθητά, καὶ κυρίως αὐτά ἐστι πάθη· πᾶν γὰρ τὸ κινοῦν ἀσώματον, πᾶν δὲ τὸ κινούμενον σῶμα, καὶ τὰ ἀσώματα δὲ κινεῖται ὑπὸ τοῦ νοῦ· κίνησις δὲ πάθος· πάσχει οὖν ἀμφότερα, καὶ τὸ κινοῦν καὶ τὸ κινούμενον, τὸ μὲν ἄρχον, τὸ δὲ ἀρχόμενον· ἀπαλλαγεὶς δὲ τοῦ σώματος ἀπηλλάγη καὶ τοῦ πάθους· μᾶλλον δέ ποτε, ὦ τέκνον, οὐδὲν ἀπαθές, πάντα δὲ παθητά· διαφέρει δὲ πάθος παθητοῦ· τὸ μὲν γὰρ ἐνεργεῖ, τὸ δὲ πάσχει· τὰ δὲ σώματα καὶ καθ’ ἑαυτὰ ἐνεργεῖ· ἢ γὰρ ἀκίνητά ἐστιν ἢ κινεῖται. ὁπότερον δὲ ἂν ᾖ. πάθος ἐστί, τὰ δὲ ἀσώματα ἀεὶ ἐνεργεῖται, καὶ διὰ τοῦτο παθητά ἐστι. μὴ οὖν σε αἱ προσηγορίαι ταραττέτωσαν. ἥ τε γὰρ ἐνέργεια καὶ τὸ πάθος ταὐτό ἐστιν· εὐφημοτέρῳ δὲ τῷ ὀνόματι χρήσασθαι οὐ λυπεῖ.

12 — Σαφέστατα, ὦ πάτερ, τὸν λόγον ἀποδέδωκας. — Κἀκεῖνο δὲ ὅρα, ὦ τέκνον, ὅτι δύο ταῦτα τῷ ἀνθρώπῳ ὁ θεὸς παρὰ πάντα τὰ θνητὰ ζῷα ἐχαρίσατο τόν τε νοῦν καὶ τὸν λόγον, ἰσότιμα τῇ ἀθανασίᾳ, [τὸν δὲ προφορικὸν λόγον ἔχει]. τούτοις δὲ εἴ τις χρήσαιτο εἰς ἃ δεῖ, οὐδὲν τῶν ἀθανάτων διοίσει· μᾶλλον δὲ καὶ ἐξελθὼν ἐκ τοῦ σώματος ὁδηγηθήσεται ὑπὸ ἀμφοτέρων εἰς τὸν τῶν θεῶν καὶ μακάρων χορόν.

13 — Τὰ γὰρ ἄλλα ζῷα λόγῳ οὐ χρᾶται, ὦ πάτερ; — Οὔ, τέκνον, ἀλλὰ φωνῇ· πάμπολυ δὲ διαφέρει λόγος φωνῆς. ὁ μὲν γὰρ λόγος κοινὸς πάντων ἀνθρώπων, ἰδία δὲ ἑκάστου φωνή ἐστι γένους ζῴου. — Ἀλλὰ καὶ τῶν ἀνθρώπων, ὦ πάτερ, ἕκαστον κατὰ ἔθνος διάφορος ὁ λόγος; — Διάφορος μέν, ὦ τέκνον, εἷς δὲ ὁ ἄνθρωπος· οὕτω καὶ ὁ λόγος εἷς ἐστι καὶ μεθερμηνεύεται καὶ ὁ αὐτὸς εὑρίσκεται καὶ ἐν Αἰγύπτῳ καὶ Περσίδι καὶ ἐν Ἑλλάδι. δοκεῖς δέ μοι, ὦ τέκνον, ἀγνοεῖν ἀρετὴν καὶ μέγεθος λόγου. ὁ γὰρ μακάριος θεὸς Ἀγαθὸς Δαίμων ψυχὴν μὲν ἐν σώματι ἔφη εἶναι, νοῦν δὲ ἐν ψυχῇ, λόγον δὲ ἐν τῷ νῷ, τὸν οὖν θεὸν τούτων πατέρα.

14 ὁ οὖν λόγος ἐστὶν εἰκὼν καὶ νοῦς τοῦ θεοῦ, καὶ τὸ σῶμα δὲ τῆς ἰδέας, ἡ δὲ ἰδέα τῆς ψυχῆς. ἔστιν οὖν τῆς μὲν ὕλης τὸ λεπτομερέστατον ἀήρ, ἀέρος δὲ ψυχή, ψυχῆς δὲ νοῦς, νοῦ δὲ θεός· καὶ ὁ μὲν θεὸς περὶ πάντα καὶ διὰ πάντων, ὁ δὲ νοῦς περὶ τὴν ψυχὴν, ἡ δὲ ψυχὴ περὶ τὸν ἀέρα, ὁ δὲ ἀὴρ περὶ τὴν ὕλην. ἀνάγκη δὲ καὶ ἡ πρόνοια καὶ ἡ φύσις ὄργανά ἐστι τοῦ κόσμου καὶ τῆς τάξεως τῆς ὕλης, —καὶ τῶν μὲν νοητῶν ἕκαστόν ἐστιν οὐσία, οὐσία δὲ αὐτῶν ἡ ταυτότης· τῶν δὲ τοῦ παντὸς σωμάτων ἕκαστον πολλά ἐστιν· ἔχοντα γὰρ τὴν ταυτότητα 〈τὰ〉 σύνθετα σώματα καὶ τὴν μεταβολὴν εἰς ἄλληλα ποιούμενα ἀεὶ τῆς ταυτότητος τὴν ἀφθαρσίαν σῴζει.

15 ἐν δὲ τοῖς ἄλλοις συνθέτοις πᾶσι σώμασιν ἀριθμὸς ἑκάστου ἐστί. χωρὶς γὰρ ἀριθμοῦ σύστασιν ἢ σύνθεσιν ἢ διάλυσιν ἀδύνατον γενέσθαι· αἱ δὲ ἑνάδες τὸν ἀριθμὸν γεννῶσι καὶ αὔξουσι καὶ πάλιν διαλυόμενον εἰς ἑαυτὰς δέχονται, καὶ ἡ ὕλη μία. ὁ δὲ σύμπας κόσμος οὗτος, ὁ μέγας θεὸς καὶ τοῦ μείζονος εἰκών, καὶ ἡνωμένος ἐκείνῳ καὶ συσσώζων τὴν τάξιν καὶ βούλησιν τοῦ πατρὸς πλήρωμά ἐστι τῆς ζωῆς καὶ οὐδέν ἐστιν ἐν τούτῳ διὰ παντὸς τοῦ αἰῶνος τῆς πατρῴας ἀποκαταστάσεως, οὔτε τοῦ παντὸς οὔτε τῶν κατὰ μέρος, ὃ οὐχὶ ζῇ· νεκρὸν γὰρ οὐδὲ ἓν οὔτε γέγονεν οὔτε ἔστιν οὔτε ἔσται ἐν κόσμῳ. ζῷον γὰρ ἠθέλησεν ὁ πατὴρ αὐτὸ εἶναι ἔστ’ ἂν συνέστηκε· διὸ καὶ θεὸν εἶναι ἀνάγκη.

16 πῶς ἂν οὖν δύναιτο, ὦ τέκνον, ἐν τῷ θεῷ, ἐν τῇ τοῦ παντὸς εἰκόνι, ἐν τῷ τῆς ζωῆς πληρώματι νεκρὰ εἶναι; ἡ γὰρ νεκρότης φθορά ἐστιν, ἡ δὲ φθορὰ ἀπώλεια. πῶς οὖν μέρος τι δύναται φθαρῆναι τοῦ ἀφθάρτου ἢ ἀπολέσθαι τι τοῦ θεοῦ; — Οὐκ ἀποθνῄσκει οὖν, ὦ πάτερ, τὰ ἐν αὐτῷ ζῷα, ὄντα αὐτοῦ μέρη; — Εὐφήμησον, ὦ τέκνον, πλανώμενος τῇ προσηγορίᾳ τοῦ γινομένου. οὐ γὰρ ἀποθνῄσκει, ὦ τέκνον, ἀλλ’ ὡς σύνθετα σώματα διαλύεται· ἡ δὲ διάλυσις οὐ θάνατός ἐστιν, ἀλλὰ κράματος διάλυσις· διαλύεται δὲ οὐχ ἵνα ἀπόληται, ἀλλ’ ἵνα νέα γένηται ἐπεὶ τίς τῆς ζωῆς ἐστιν ἐνέργεια; οὐχὶ κίνησις; τί οὖν ἐν τῷ κόσμῳ ἀκίνητον; οὐδέν, ὦ τέκνον.

17 — Οὐδ’ ἡ γῆ ἀκίνητός σοι δοκεῖ, ὦ πάτερ; — Οὔ, τέκνον, ἀλλὰ καὶ πολυκίνητος μόνη ἥδε καὶ στασίμη· πῶς οὐκ ἂν γελοῖον εἴη τὴν τροφὸν πάντων ἀκίνητον εἶναι, τὴν φύουσαν καὶ γεννῶσαν τὰ πάντα; ἀδύνατον γὰρ χωρὶς κινήσεως φύειν τι τὸν φύοντα. γελοιότατον δὲ ἐπύθου εἰ τὸ τέταρτον μέρος ἀργὸν ἔσται· οὐδὲν γὰρ ἕτερον σημαίνει τὸ ἀκίνητον σῶμα ἢ ἀργίαν.

18 πᾶν τοίνυν ἴσθι καθολικῶς, ὦ τέκνον, τὸ ὂν ἐν κόσμῳ κινούμενον, ἤτοι κατὰ μείωσιν ἢ αὔξησιν· τὸ δὲ κινούμενον καὶ ζῇ, τὸ δὲ ζῷον πᾶν οὐκ ἀνάγκη τὸ αὐτὸ εἶναι· ὢν γὰρ ὁμοῦ σύμπας ὁ κόσμος ἀμετάβλητος, ὦ τέκνον, ἐστί, τὰ δὲ μέρη αὐτοῦ πάντα μεταβλητά, οὐδὲν δὲ φθαρτὸν ἢ ἀπολλύμενον, αἱ δὲ προσηγορίαι τοὺς ἀνθρώπους ταράττουσιν· οὐ γὰρ ἡ γένεσίς ἐστι ζωή, ἀλλ’ ἡ αἴσθησις, οὐδὲ ἡ μεταβολὴ θάνατος ἀλλὰ λήθη. τούτων τοίνυν οὕτως ἐχόντων, ἀθάνατα πάντα, ἡ ὕλη, ζωή, τὸ πνεῦμα, ψυχή, ὁ νοῦς, ἐξ οὗ πᾶν ζῷον συνέστηκε.

19 πᾶν ἄρα ζῷον ἀθάνατον δι’ αὐτόν· πάντων δὲ μᾶλλον ὁ ἄνθρωπος, ὁ καὶ τοῦ θεοῦ δεκτικὸς καὶ τῷ θεῷ συνουσιαστικός. τούτῳ γὰρ μόνῳ τῷ ζῴῳ ὁ θεὸς ὁμιλεῖ, νυκτὸς μὲν δι’ ὀνείρων, ἡμέρας δὲ διὰ συμβόλων, καὶ διὰ πάντων αὐτῷ προλέγει τὰ μέλλοντα, διὰ ὀρνέων, διὰ σπλάγχνων, διὰ πνεύματος, διὰ δρυός, διὸ καὶ ἐπαγγέλλεται ὁ ἄνθρωπος ἐπίστασθαι τὰ προγεγενημένα καὶ ἐνεστῶτα καὶ μέλλοντα.

20 κἀκεῖνο δὲ ὅρα, ὦ τέκνον, ὅτι ἕκαστον τῶν ζῴων ἑνὶ μέρει ἐπιφοιτᾷ τοῦ κόσμου· τὰ μὲν γὰρ ἔνυδρα τῷ ὕδατι, τὰ δὲ χερσαῖα τῇ γῇ, τὰ δὲ μετάρσια τῷ ἀέρι, ὁ δὲ ἄνθρωπος πᾶσι τούτοις χρῆται, γῇ, ὕδατι, ἀέρι, πυρί· ὁρᾷ δὲ καὶ οὐρανόν, ἅπτεται δὲ καὶ τούτου αἰσθήσει· ὁ δὲ θεὸς καὶ περὶ πάντα καὶ διὰ πάντων· ἐνέργεια γάρ ἐστι καὶ δύναμις· καὶ οὐδὲν δὲ δύσκολόν ἐστι νοῆσαι τὸν θεόν, ὦ τέκνον.

21 εἰ δὲ θέλεις αὐτὸν καὶ θεωρῆσαι, ἴδε τὴν τάξιν τοῦ κόσμου καὶ τὴν εὐκοσμίαν τῆς τάξεως· ἴδε τὴν ἀνάγκην τῶν φαινομένων καὶ τὴν πρόνοιαν τῶν γεγονότων τε καὶ γινομένων· ἴδε τὴν ὕλην, πληρεστάτην οὖσαν ζωῆς, τὸν τηλικοῦτον θεὸν κινούμενον μετὰ πάντων ἀγαθῶν καὶ καλῶν, θεῶν τε καὶ δαιμόνων καὶ ἀνθρώπων. — Ἀλλ’ αὗται, ὦ πάτερ, ἐνέργειαί εἰσιν. — Εἰ οὖν ἐνέργειαι ὅλως εἰσίν, ὦ τέκνον, ὑπὸ τίνος οὖν ἐνεργοῦνται; ὑπὸ ἄλλου θεοῦ; ἢ ἀγνοεῖς ὅτι ὥσπερ τοῦ κόσμου μέρη ἐστὶν οὐρανὸς καὶ ὕδωρ καὶ γῆ καὶ ἀήρ, τὸν αὐτὸν τρόπον μέλη ἐστὶ ζωὴ καὶ ἀθανασία † καὶ αἷμα † καὶ ἀνάγκη καὶ πρόνοια καὶ φύσις καὶ ψυχὴ καὶ νοῦς, καὶ τούτων πάντων ἡ διαμονὴ τὸ λεγόμενον ἀγαθόν; καὶ οὐκέτι ἐστί τι τῶν γινομένων ἢ τῶν γεγονότων, ὅπου οὐκ ἔστιν ὁ θεός.

22 — Ἐν τῇ ὕλῃ οὖν, ὦ πάτερ; — Ἡ γὰρ ὕλη, ὦ τέκνον, χωρὶς θεοῦ ἐστιν, ἵνα ποῖον αὐτῇ ἀπομερίσῃς τόπον; τί δὲ οὖσαν ἢ σωρὸν αὐτὴν οἴει εἶναι, μὴ ἐνεργουμένην; εἰ δὲ ἐνεργεῖται, ἀπὸ τίνος ἐνεργεῖται; τὰς γὰρ ἐνεργείας ἔφαμεν εἶναι μέρη τοῦ θεοῦ. ὑπὸ τίνος οὖν ζωοποιεῖται τὰ πάντα ζῷα; ὑπὸ τίνος ἀθανατίζεται τὰ ἀθάνατα; ὑπὸ τίνος μεταβάλλεται τὰ μεταβλητά; εἴτε δὲ ὕλην εἴτε σῶμα εἴτε οὐσίαν φῂς, ἴσθι καὶ ταύτας αὐτὰς ἐνεργείας τοῦ θεοῦ, καὶ ὕλης ἐνέργειαν τὴν ὑλότητα, καὶ τῶν σωμάτων 〈τὴν〉 σωματότητα, καὶ τῆς οὐσίας τὴν οὐσιότητα· καὶ τοῦτό ἐστιν ὁ θεός, τὸ πᾶν.

23 ἐν δὲ τῷ παντὶ οὐδέν ἐστιν ὃ μὴ ἔστιν. ὅθεν οὔτε μέγεθος οὔτε τόπος οὔτε ποιότης οὔτε σχῆμα οὔτε χρόνος περὶ τὸν θεόν ἐστι· πᾶν γάρ ἐστι· τὸ δὲ πᾶν διὰ πάντων καὶ περὶ πάντα. τοῦτον τὸν λόγον, ὦ τέκνον, προσκύνει καὶ θρήσκευε· θρησκεία δὲ τοῦ θεοῦ μία ἐστί, μὴ εἶναι κακόν.

XIII. ἙΡΜΟΥ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΟΥ ΠΡΟΣ ΤΟΝ ΥΙΟΝ ΤΑΤ ΕΝ ΟΡΕΙ ΛΟΓΟΣ ΑΠΟΚΡΥΦΟΣ, ΠΕΡΙ ΠΑΛΙΓΓΕΝΕΣΙΑΣ ΚΑΙ ΣΙΓΗΣ ΕΠΑΓΓΕΛΙΑΣ

1 Ἐν τοῖς Γενικοῖς, ὦ πάτερ, αἰνιγματωδῶς καὶ οὐ τηλαυγῶς ἔφρασας περὶ θειότητος διαλεγόμενος· οὐκ ἀπεκάλυψας, φάμενος μηδένα δύνασθαι σωθῆναι πρὸ τῆς παλιγγενεσίας· ἐμοῦ τε σοῦ ἱκέτου γενομένου, ἐπὶ τῆς τοῦ ὄρους καταβάσεως, μετὰ τὸ σὲ ἐμοὶ διαλεχθῆναι, πυθομένου τὸν τῆς παλιγγενεσίας λόγον μαθεῖν, ὅτι τοῦτον παρὰ πάντα μόνον ἀγνοῶ, καὶ ἔφης, ὅταν μέλλῃς κόσμου ἀπαλλοτριοῦσθαι, παραδιδόναι μοι. ἕτοιμος ἐγενόμην καὶ ἀπηνδρείωσα τὸ ἐν ἐμοὶ φρόνημα ἀπὸ τῆς τοῦ κόσμου ἀπάτης· σὺ δέ μου καὶ τὰ ὑστερήματα ἀναπλήρωσον οἷς ἔφης μοι παλιγγενεσίας 〈γένεσιν〉 παραδοῦναι προθέμενος ἐκ φωνῆς ἢ κρυβήν· ἀγνοῶ, ὦ Τρισμέγιστε, ἐξ οἵας μήτρας ἄνθρωπος ἐγεννήθη, σπορᾶς δὲ ποίας.

2 — Ὦ τέκνον, σοφία νοερὰ ἐν σιγῇ καὶ ἡ σπορὰ τὸ ἀληθινὸν ἀγαθόν. — Τίνος σπείραντος, ὦ πάτερ; τὸ γὰρ σύνολον ἀπορῶ. — Τοῦ θελήματος τοῦ θεοῦ, ὦ τέκνον. — Καὶ ποταπὸς ὁ γεννώμενος, ὦ πάτερ; ἄμοιρος γὰρ τῆς ἐν ἐμοὶ οὐσίας [καὶ τῆς νοητῆς]. — Ἄλλος ἔσται ὁ γεννώμενος θεοῦ θεὸς παῖς, τὸ πᾶν ἐν παντί, ἐκ πασῶν δυνάμεων συνεστώς. — Αἴνιγμά μοι λέγεις, ὦ πάτερ, καὶ οὐχ ὡς πατὴρ υἱῷ διαλέγῃ. — Τοῦτο τὸ γένος, ὦ τέκνον, οὐ διδάσκεται, ἀλλ’ ὅταν θέλῃ, ὑπὸ τοῦ θεοῦ ἀναμιμνήσκεται.

3 — Ἀδύνατά μοι λέγεις, ὦ πάτερ, καὶ βεβιασμένα· ὅθεν πρὸς ταῦτα ὀρθῶς ἀντειπεῖν θέλω· «ἀλλότριος υἱὸς πέφυκα τοῦ πατρικοῦ γένους»· μὴ φθόνει μοι, πάτερ· γνήσιος υἱός εἰμι· διάφρασόν μοι τῆς παλιγγενεσίας τὸν τρόπον. — Τί εἴπω, ὦ τέκνον; οὐκ ἔχω λέγειν, πλὴν τοῦτο· ὁρῶν † τι † ἐν ἐμοὶ ἄπλαστον θέαν γεγενημένην ἐξ ἐλέου θεοῦ, καὶ ἐμαυτὸν ἐξελήλυθα εἰς ἀθάνατον σῶμα, καί εἰμι νῦν οὐχ ὁ πρίν, ἀλλ’ ἐγεννήθην ἐν νῷ· τὸ πρᾶγμα τοῦτο οὐ διδάσκεται, οὐδὲ τῷ πλαστῷ τούτῳ στοιχείῳ, δι’ οὗ ἔστιν ἰδεῖν· διὸ καὶ ἠμέληταί μοι τὸ πρῶτον σύνθετον εἶδος· οὐκέτι κέχρῳσμαι καὶ ἁφὴν ἔχω καὶ μέτρον, ἀλλότριος δὲ τούτων εἰμί. νῦν ὁρᾷς με, ὦ τέκνον, ὀφθαλμοῖς, ὅ τι δέ 〈εἰμι οὐ〉 κατανοεῖς ἀτενίζων σώματι καὶ ὁράσει. οὐκ ὀφθαλμοῖς τούτοις θεωροῦμαι νῦν, ὦ τέκνον.

4 — Εἰς μανίαν με οὐκ ὀλίγην καὶ οἴστρησιν φρενῶν ἐνέσεισας, ὦ πάτερ· ἐμαυτὸν γὰρ νῦν οὐχ ὁρῶ. — Εἴθε, ὦ τέκνον, καὶ σὺ σεαυτὸν διεξελήλυθας, ὡς οἱ ἐν ὕπνῳ ὀνειροπολούμενοι χωρὶς ὕπνου. — Λέγε μοι καὶ τοῦτο· τίς ἐστι γενεσιουργὸς τῆς παλιγγενεσίας; — Ὁ τοῦ θεοῦ παῖς, ἄνθρωπος εἷς, θελήματι θεοῦ.

5 — Νῦν τὸ λοιπόν, ὦ πάτερ, εἰς ἀφασίαν με ἤνεγκας· τῶν πρὶν ἀπολειφθεὶς φρενῶν, —τὸ γὰρ μέγεθος βλέπω τὸ σὸν τὸ αὐτό, ὦ πάτερ, σὺν τῷ χαρακτῆρι. — Καὶ ἐν τούτῳ ψεύδῃ· τὸ γὰρ θνητὸν εἶδος καθ’ ἡμέραν ἀλλάσσεται· χρόνῳ γὰρ τρέπεται εἰς αὔξησιν καὶ μείωσιν, ὡς ψεῦδος.

6 — Τί οὖν ἀληθές ἐστιν, ὦ Τρισμέγιστε; — Τὸ μὴ θολούμενον, ὦ τέκνον, τὸ μὴ διοριζόμενον, τὸ ἀχρώματον, τὸ ἀσχημάτιστον, τὸ ἄτρεπτον, τὸ γυμνόν, τὸ φαῖνον, τὸ αὐτῷ καταληπτόν, τὸ ἀναλλοίωτον ἀγαθόν, τὸ ἀσώματον. — Μέμηνα ὄντως, ὦ πάτερ· δοκοῦντος γάρ μου ὑπὸ σοῦ σοφοῦ γεγονέναι, ἐνεφράχθησαν αἱ αἰσθήσεις τούτου μου τοῦ νοήματος. — Οὕτως ἔχει, ὦ τέκνον· τὸ μὲν ἀνωφερές, ὡς πῦρ, καὶ κατωφερές, ὡς γῆ, καὶ ὑγρόν, ὡς ὕδωρ, καὶ σύμπνοον, ὡς ἀήρ ...., πῶς αἰσθητῶς αὐτὸ νοήσεις τὸ μὴ σκληρόν, τὸ μὴ ὑγρόν, τὸ ἀσφίγγωτον, τὸ μὴ διαδυόμενον, τὸ μόνον δυνάμει καὶ ἐνεργείᾳ νοούμενον, δεόμενον δὲ τοῦ δυναμένου νοεῖν τὴν ἐν θεῷ γένεσιν;

7 — Ἀδύνατος οὖν εἰμι, ὦ πάτερ; — Μὴ γένοιτο, ὦ τέκνον· ἐπίσπασαι εἰς ἑαυτόν, καὶ ἐλεύσεται· θέλησον, καὶ γίνεται· κατάργησον τοῦ σώματος τὰς αἰσθήσεις, καὶ ἔσται ἡ γένεσις τῆς θεότητος· κάθαραι σεαυτὸν ἀπὸ τῶν ἀλόγων τῆς ὕλης τιμωριῶν. — Τιμωροὺς γὰρ ἐν ἐμαυτῷ ἔχω, ὦ πάτερ; — Οὐκ ὀλίγους, ὦ τέκνον, ἀλλὰ καὶ φοβεροὺς καὶ πολλούς. — Ἀγνοῶ, ὦ πάτερ. — Μία αὕτη, ὦ τέκνον, τιμωρία ἡ ἄγνοια· δευτέρα λύπη· τρίτη ἀκρασία· τετάρτη ἐπιθυμία· πέμπτη ἀδικία· ἕκτη πλεονεξία· ἑβδόμη ἀπάτη· ὀγδόη φθόνος· ἐνάτη δόλος· δεκάτη ὀργή· ἑνδεκάτη προπέτεια· δωδεκάτη κακία· εἰσὶ δὲ αὗται τὸν ἀριθμὸν δώδεκα· ὑπὸ δὲ ταύτας πλείονες ἄλλαι, ὦ τέκνον, διὰ τοῦ δεσμωτηρίου τοῦ σώματος αἰσθητικῶς πάσχειν ἀναγκάζουσι τὸν ἐνδιάθετον ἄνθρωπον· ἀφίστανται δὲ αὗται, οὐκ ἀθρόως, ἀπὸ τοῦ ἐλεηθέντος ὑπὸ τοῦ θεοῦ, καὶ οὕτω συνίσταται ὁ τῆς παλιγγενεσίας τρόπος καὶ λόγος.

8 λοιπὸν σιώπησον, ὦ τέκνον, καὶ εὐφήμησον καὶ διὰ τοῦτο οὐ καταπαύσει τὸ ἔλεος εἰς ἡμᾶς ἀπὸ τοῦ θεοῦ· χαῖρε λοιπόν, ὦ τέκνον, ἀνακαθαιρόμενος ταῖς τοῦ θεοῦ δυνάμεσιν, εἰς συνάρθρωσιν τοῦ Λόγου. ἦλθεν ἡμῖν γνῶσις θεοῦ· ταύτης ἐλθούσης, ὦ τέκνον, ἐξηλάθη ἡ ἄγνοια. ἦλθεν ἡμῖν γνῶσις χαρᾶς· παραγενομένης ταύτης, ὦ τέκνον, ἡ λύπη φεύξεται εἰς τοὺς χωροῦντας αὐτήν.

9 δύναμιν καλῶ ἐπὶ χαρᾷ τὴν ἐγκράτειαν· ὦ δύναμις ἡδίστη, προσλάβωμεν, ὦ τέκνον, αὐτὴν ἀσμενέστατα· πῶς ἅμα τῷ παραγενέσθαι ἀπώσατο τὴν ἀκρασίαν; τετάρτην δὲ νῦν καλῶ καρτερίαν, τὴν κατὰ τῆς ἐπιθυμίας δύναμιν. ὁ βαθμὸς οὗτος, ὦ τέκνον, δικαιοσύνης ἐστὶν ἕδρασμα· χωρὶς γὰρ κρίσεως ἴδε πῶς τὴν ἀδικίαν ἐξήλασεν· ἐδικαιώθημεν, ὦ τέκνον, ἀδικίας ἀπούσης. ἕκτην δύναμιν καλῶ εἰς ἡμᾶς, τὴν κατὰ τῆς πλεονεξίας, κοινωνίαν. ἀποστάσης δὲ ἔτι καλῶ τὴν ἀλήθειαν καὶ φεύγει ἀπάτη, ἀλήθεια παραγίνεται ἴδε πῶς τὸ ἀγαθὸν πεπλήρωται, ὦ τέκνον, παραγινομένης τῆς ἀληθείας· φθόνος γὰρ ἀφ’ ἡμῶν ἀπέστη· τῇ δὲ ἀληθείᾳ καὶ τὸ ἀγαθὸν ἐπεγένετο, ἅμα ζωῇ καὶ φωτί, καὶ οὐκέτι ἐπῆλθεν οὐδεμία τοῦ σκότους τιμωρία, ἀλλ’ ἐξέπτησαν νικηθεῖσαι ῥοίζῳ.

10 ἔγνωκας, ὦ τέκνον, τῆς παλιγγενεσίας τὸν τρόπον· τῆς δεκάδος παραγινομένης, ὦ τέκνον, συνετέθη νοερὰ γένεσις καὶ τὴν δωδεκάδα ἐξελαύνει καὶ ἐθεώθημεν τῇ γενέσει· ὅστις οὖν ἔτυχε κατὰ τὸ ἔλεος τῆς κατὰ θεὸν γενέσεως, τὴν σωματικὴν αἴσθησιν καταλιπών, ἑαυτὸν γνωρίζει ἐκ τούτων συνιστάμενον καὶ εὐφραίνεται

11 — Ἀκλινὴς γενόμενος ὑπὸ τοῦ θεοῦ, ὦ πάτερ, φαντάζομαι, οὐχ ὁράσει ὀφθαλμῶν ἀλλὰ τῇ διὰ δυνάμεων νοητικῇ ἐνεργείᾳ. ἐν οὐρανῷ εἰμι, ἐν γῇ, ἐν ὕδατι, ἐν ἀέρι· ἐν ζῴοις εἰμί, ἐν φυτοῖς· ἐν γαστρί, πρὸ γαστρός, μετὰ γαστέρα, πανταχοῦ. ἀλλ’ ἔτι τοῦτό μοι εἰπέ, πῶς αἱ τιμωρίαι τοῦ σκότους, οὖσαι ἀριθμῷ δώδεκα, ὑπὸ δέκα δυνάμεων ἀπωθοῦνται. τίς ὁ τρόπος, ὦ Τρισμέγιστε;

12 — Τὸ σκῆνος τοῦτο, ὃ καί, ὦ τέκνον, διεξεληλύθαμεν, ἐκ τοῦ ζῳοφόρου κύκλου συνέστη καὶ τούτου συνεστῶτος ἐκ [ἀριθμῶν] δώδεκα ὄντων τὸν ἀριθμόν, φύσεως μιᾶς, παντομόρφου ἰδέας, εἰς πλάνην τοῦ ἀνθρώπου· διαζυγαὶ ἐν αὐταῖς εἰσιν, ὦ τέκνον, ἡνωμέναι ἐν τῇ πράξει ....ἀχώριστός ἐστιν ἡ προπέτεια τῆς ὀργῆς· εἰσὶ δὲ καὶ ἀδιόριστοι. εἰκότως οὖν κατὰ τὸν ὀρθὸν λόγον τὴν ἀπόστασιν ποιοῦνται, καθὼς καὶ ἀπὸ δέκα δυνάμεων ἐλαυνόμεναι, τουτέστιν ἀπὸ τῆς δεκάδος· ἡ γὰρ δεκάς, ὦ τέκνον, ἐστὶ ψυχογόνος· ζωὴ δὲ καὶ φῶς ἡνωμέναι εἰσίν, ἔνθα ὁ τῆς ἑνάδος ἀριθμὸς πέφυκε τοῦ πνεύματος. ἡ ἑνὰς οὖν κατὰ λόγον τὴν δεκάδα ἔχει, ἡ δὲ δεκὰς τὴν ἑνάδα.

13 — Πάτερ, τὸ πᾶν ὁρῶ καὶ ἐμαυτὸν ἐν τῷ νοΐ. — Αὕτη ἐστὶν ἡ παλιγγενεσία, ὦ τέκνον, τὸ μηκέτι φαντάζεσθαι εἰς τὸ σῶμα τὸ τριχῇ διαστατόν ... διὰ τὸν λόγον τοῦτον τὸν περὶ τῆς παλιγγενεσίας † εἰς ὃν ὑπεμνηματισάμην † ἵνα μὴ ὦμεν διάβολοι τοῦ παντὸς εἰς τοὺς πολλούς, † εἰς οὓς † ὁ θεὸς αὐτὸς θέλει.

14 Εἰπέ μοι, ὦ πάτερ, τὸ σῶμα τοῦτο τὸ ἐκ δυνάμεων συνεστὸς λύσιν ἴσχει ποτέ; — Εὐφήμησον καὶ μὴ ἀδύνατα φθέγγου· ἐπεὶ ἁμαρτήσεις καὶ ἀσεβηθήσεταί σου ὁ ὀφθαλμὸς τοῦ νοῦ. τὸ αἰσθητὸν τῆς φύσεως σῶμα πόρρωθέν ἐστι τῆς οὐσιωδοῦς γενέσεως· τὸ μὲν γάρ ἐστι διαλυτόν, τὸ δὲ ἀδιάλυτον, καὶ τὸ μὲν θνητόν, τὸ δὲ ἀθάνατον. ἀγνοεῖς ὅτι θεὸς πέφυκας καὶ τοῦ ἑνὸς παῖς, ὃ κἀγώ;

15 — Ἐβουλόμην, ὦ πάτερ, τὴν διὰ τοῦ ὕμνου εὐλογίαν, ἣν ἔφης ἐπὶ τὴν ὀγδοάδα γενομένου σου ἀκοῦσαι τῶν δυνάμεων. — Καθὼς Ὀγδοάδα ὁ Ποιμάνδρης ἐθέσπισε, τέκνον, καλῶς σπεύδεις λῦσαι τὸ σκῆνος· κεκαθαρμένος γάρ. ὁ Ποιμάνδρης, ὁ τῆς αὐθεντίας νοῦς, πλέον μοι τῶν ἐγγεγραμμένων οὐ παρέδωκεν, εἰδὼς ὅτι ἀπ’ ἐμαυτοῦ δυνήσομαι πάντα νοεῖν καὶ ἀκούειν ὧν βούλομαι, καὶ ὁρᾶν τὰ πάντα, καὶ ἐπέτρεψέ μοι ἐκεῖνος ποιεῖν τὰ καλά. διὸ καὶ ἐν πᾶσιν αἱ δυνάμεις αἱ ἐν ἐμοὶ ᾄδουσι.
— Θέλω, πάτερ, ἀκοῦσαι, καὶ βούλομαι ταῦτα νοῆσαι.

16 — Ἡσύχασον, ὦ τέκνον, καὶ τῆς ἁρμοζούσης νῦν ἄκουε εὐλογίας, τὸν ὕμνον τῆς παλιγγενεσίας, ὃν οὐκ ἔκρινα οὕτως εὐκόλως ἐκφάναι, εἰ μὴ σοὶ ἐπὶ τέλει τοῦ παντός. ὅθεν τοῦτο οὐ διδάσκεται, ἀλλὰ κρύπτεται ἐν σιγῇ. οὕτως οὖν, ὦ τέκνον, στὰς ἐν ὑπαίθρῳ τόπῳ, νότῳ ἀνέμῳ ἀποβλέπων περὶ καταφορὰν τοῦ ἡλίου δύνοντος, προσκύνει· ὁμοίως καὶ ἀνιόντος πρὸς ἀπηλιώτην. ἡσύχασον, ὦ τέκνον. ΥΜΝΩΔΙΑ ΚΡΥΠΤΗ, ΛΟΓΟΣ Δʹ

17 πᾶσα φύσις κόσμου προσδεχέσθω τοῦ ὕμνου τὴν ἀκοήν. ἀνοίγηθι γῆ, ἀνοιγήτω μοι πᾶς μοχλὸς ὄμβρου, τὰ δένδρα μὴ σείεσθε. ὑμνεῖν μέλλω τὸν τῆς κτίσεως κύριον, καὶ τὸ πᾶν καὶ τὸ ἕν. ἀνοίγητε οὐρανοί, ἄνεμοί τε στῆτε. ὁ κύκλος ὁ ἀθάνατος τοῦ θεοῦ, προσδεξάσθω μου τὸν λόγον· μέλλω γὰρ ὑμνεῖν τὸν κτίσαντα τὰ πάντα, τὸν πήξαντα τὴν γῆν καὶ οὐρανὸν κρεμάσαντα καὶ ἐπιτάξαντα ἐκ τοῦ ὠκεανοῦ τὸ γλυκὺ ὕδωρ εἰς τὴν οἰκουμένην καὶ ἀοίκητον ὑπάρχειν εἰς διατροφὴν καὶ κτίσιν πάντων τῶν ἀνθρώπων, τὸν ἐπιτάξαντα πῦρ φανῆναι εἰς πᾶσαν πρᾶξιν θεοῖς τε καὶ ἀνθρώποις. δῶμεν πάντες ὁμοῦ αὐτῷ τὴν εὐλογίαν, τῷ ἐπὶ τῶν οὐρανῶν μετεώρῳ, τῷ πάσης φύσεως κτίστῃ. οὗτός ἐστιν ὁ τοῦ νοῦ ὀφθαλμός, καὶ δέξαιτο τῶν δυνάμεων μου τὴν εὐλογίαν.

18 αἱ δυνάμεις αἱ ἐν ἐμοί, ὑμνεῖτε τὸ ἓν καὶ τὸ πᾶν· συνᾴσατε τῷ θελήματί μου πᾶσαι αἱ ἐν ἐμοὶ δυνάμεις. γνῶσις ἁγία, φωτισθεὶς ἀπὸ σοῦ, διὰ σοῦ τὸ νοητὸν φῶς ὑμνῶν χαίρω ἐν χαρᾷ νοῦ. πᾶσαι δυνάμεις ὑμνεῖτε σὺν ἐμοί. καὶ σύ μοι, ἐγκράτεια, ὕμνει. δικαιοσύνη μου, τὸ δίκαιον ὕμνει δι’ ἐμοῦ. κοινωνία ἡ ἐμή, τὸ πᾶν ὕμνει δι’ ἐμοῦ· ὕμνει ἀλήθεια τὴν ἀλήθειαν. τὸ ἀγαθόν, ἀγαθόν, ὕμνει· ζωὴ καὶ φῶς, ἀφ’ ὑμῶν εἰς ὑμᾶς χωρεῖ ἡ εὐλογία. εὐχαριστῶ σοι, πάτερ, ἐνέργεια τῶν δυνάμεων. εὐχαριστῶ σοι, θεέ, δύναμις τῶν ἐνεργειῶν μου· ὁ σὸς Λόγος δι’ ἐμοῦ ὑμνεῖ σέ. δι’ ἐμοῦ δέξαι τὸ πᾶν λόγῳ, λογικὴν θυσίαν.

19 ταῦτα βοῶσιν αἱ δυνάμεις αἱ ἐν ἐμοί· τὸ πᾶν ὑμνοῦσι, τὸ σὸν θέλημα τελοῦσι, σὴ βουλὴ ἀπὸ σοῦ ἐπὶ σέ, τὸ πᾶν. δέξαι ἀπὸ πάντων λογικὴν θυσίαν· τὸ πᾶν τὸ ἐν ἡμῖν, σῷζε ζωή, φώτιζε φῶς, † πνεῦμα † θεέ· Λόγον γὰρ τὸν σὸν ποιμαίνει ὁ Νοῦς. πνευματοφόρε, δημιουργέ·

20 σὺ εἶ ὁ θεός. ὁ σὸς ἄνθρωπος ταῦτα βοᾷ διὰ πυρός, δι’ ἀέρος, διὰ γῆς, διὰ ὕδατος, διὰ πνεύματος, διὰ τῶν κτισμάτων σου. ἀπὸ σοῦ Αἰῶνος εὐλογίαν εὗρον καί, ὃ ζητῶ, βουλῇ τῇ σῇ ἀναπέπαυμαι. εἶδον θελήματι τῷ σῷ τὴν εὐλογίαν ταύτην λεγομένην.

21 — Ὦ πάτερ, τέθεικα καὶ ἐν κόσμῳ τῷ ἐμῷ. — «Ἐν τῷ νοητῷ» λέγε, τέκνον. — Ἐν τῷ νοητῷ, ὦ πάτερ· δύναμαι. ἐκ τοῦ σοῦ ὕμνου καὶ τῆς σῆς εὐλογίας ἐπιπεφώτισταί μου ὁ νοῦς. πλέον θέλω κἀγὼ πέμψαι ἐξ ἰδίας φρενὸς εὐλογίαν τῷ θεῷ. — Ὦ τέκνον, μὴ ἀσκόπως. — Ἐν τῷ νῷ, ὦ πάτερ, ἃ θεωρῶ, λέγω. σοί, γενάρχα τῆς γενεσιουργίας, Τὰτ θεῷ πέμπω λογικὰς θυσίας. θεέ, σὺ πάτερ, σὺ ὁ κύριος, σὺ ὁ νοῦς, δέξαι λογικὰς ἃς θέλεις ἀπ’ ἐμοῦ· σοῦ γὰρ βουλομένου πάντα τελεῖται. — Σύ, ὦ τέκνον, πέμψον δεκτὴν θυσίαν τῷ πάντων πατρὶ θεῷ. ἀλλὰ καὶ πρόσθες, ὦ τέκνον, «διὰ τοῦ Λόγου.»

22 — Εὐχαριστῶ σοι, πάτερ, † ταῦτά μοι αἰνεῖν εὐξαμένῳ. † — Χαίρω, τέκνον, καρποφορήσαντος ἐκ τῆς ἀληθείας τὰ ἀγαθά, τὰ ἀθάνατα γενήματα. τοῦτο μαθὼν παρ’ ἐμοῦ τῆς ἀρετῆς σιγὴν ἐπάγγειλαι, μηδενί, τέκνον, ἐκφαίνων τῆς παλιγγενεσίας τὴν παράδοσιν, ἵνα μὴ ὡς διάβολοι λογισθῶμεν. ἱκανῶς γὰρ ἕκαστος ἡμῶν ἐπεμελήθη, ἐγώ τε ὁ λέγων, σύ τε ὁ ἀκούων. νοερῶς ἔγνως σεαυτὸν καὶ τὸν πατέρα τὸν ἡμέτερον.

XIV. ἙΡΜΟΥ ΤΡΙΣΜΕΓΙΣΤΟΥ ΑΣΚΛΗΠΙΩΙ ΕΥ ΦΡΟΝΕΙΝ

1 Ἐπεὶ ὁ υἱός μου Τὰτ ἀπόντος σοῦ τὴν τῶν ὅλων ἠθέλησε φύσιν μαθεῖν, ὑπερθέσθαι δέ μοι οὐκ ἐπέτρεπεν, ὡς υἱὸς καὶ νεώτερος ἄρτι παρελθὼν ἐπὶ τὴν γνῶσιν τῶν περὶ ἑνὸς ἑκάστου, ἠναγκάσθην πλείονα εἰπεῖν, ὅπως εὐπαρακολούθητος αὐτῷ γένηται ἡ θεωρία. σοὶ δὲ ἐγὼ τῶν λεχθέντων τὰ κυριώτατα κεφάλαια ἐκλεξάμενος δι’ ὀλίγων ἠθέλησα ἐπιστεῖλαι, μυστικώτερον αὐτὰ ἑρμηνεύσας, ὡς ἂν τηλικούτῳ καὶ ἐπιστήμονι τῆς φύσεως.

2 εἰ τὰ φαινόμενα πάντα γέγονε καὶ γίνεται, τὰ δὲ γεννητὰ οὐχ ὑφ’ ἑαυτῶν ἀλλ’ ὑφ’ ἑτέρου γίνεται, πολλὰ δὲ γεννητά, μᾶλλον δὲ πάντα τὰ φαινόμενα καὶ πάντα τὰ διάφορα καὶ οὐχ ὅμοια, γίνεται δὲ ὑφ’ ἑτέρου τὰ γινόμενα, ἔστι τις ὁ ταῦτα ποιῶν καὶ οὗτος ἀγέννητος, ἵν’ ᾖ πρεσβύτερος τῶν γεννητῶν· τὰ γὰρ γεννητά φημι ὑφ’ ἑτέρου γίνεσθαι· τῶν δὲ γεννητῶν ὄντων ἀδύνατόν τι πρεσβύτερον πάντων εἶναι, ἢ μόνον τὸ ἀγέννητον.

3 οὗτος δὲ καὶ κρείττων καὶ εἷς καὶ μόνος ὄντως σοφὸς τὰ πάντα, ὡς μὴ ἔχων μηδὲν πρεσβύτερον ἄρχει γὰρ καὶ τῷ πλήθει καὶ τῷ μεγέθει καὶ τῇ διαφορᾷ τῶν γενομένων καὶ τῇ συνεχείᾳ τῆς ποιήσεως. ἔπειτα δὲ τὰ γεννητὰ ὁρώμενά ἐστιν, ἐκεῖνος δὲ ἀόρατος. διὰ τοῦτο γὰρ ποιεῖ, ἵνα ὁρατὸς ᾖ. ἀεὶ οὖν ποιεῖ· ὁρατὸς τοιγαροῦν ἐστιν.

4 οὕτως ἐστὶν ἄξιον νοῆσαι καὶ νοήσαντα θαυμάσαι καὶ θαυμάσαντα ἑαυτὸν μακαρίσαι, τὸν πατέρα γνωρίσαντα. τί γὰρ γλυκύτερον πατρὸς γνησίου; τίς οὖν ἐστιν οὗτος καὶ πῶς αὐτὸν γνωρίσομεν; ἢ τούτῳ τὴν τοῦ θεοῦ προσηγορίαν μόνῳ δίκαιον ἀνάκεισθαι, ἢ τὴν τοῦ ποιητοῦ, ἢ τὴν τοῦ πατρός, ἢ καὶ τὰς τρεῖς; θεὸν μὲν διὰ τὴν δύναμιν, ποιητὴν δὲ διὰ τὴν ἐνέργειαν, πατέρα δὲ διὰ τὸ ἀγαθόν. δύναμις γάρ ἐστι, διάφορος τῶν γενομένων, ἐνέργεια δὲ ἐν τῷ πάντα γίνεσθαι. διὸ τῆς πολυλογίας τε καὶ ματαιολογίας ἀπαλλαγέντας χρὴ νοεῖν δύο ταῦτα, τὸ γινόμενον καὶ τὸν ποιοῦντα· μέσον γὰρ τούτων οὐδὲν οὐδὲ τρίτον τι.

5 πάντα οὖν νοῶν, καὶ πάντα ἀκούων, τῶν δύο τούτων μέμνησο καὶ ταῦτα εἶναι νόμιζε τὰ πάντα, μηδὲν ἐν ἀπορίᾳ τιθέμενος, μὴ τῶν ἄνω, μὴ τῶν κάτω, μὴ τῶν θείων, μὴ τῶν μεταβλητῶν, ἢ τῶν ἐν μυχῷ· δύο γάρ ἐστι τὰ πάντα, τὸ γινόμενον καὶ τὸ ποιοῦν, καὶ διαστῆναι τὸ ἕτερον τοῦ ἑτέρου ἀδύνατον· οὐδὲ γὰρ τὸν ποιοῦντα χωρὶς τοῦ γινομένου δυνατὸν εἶναι· ἑκάτερος γὰρ αὐτῶν αὐτὸ τοῦτό ἐστι· διὸ οὐκ ἔστι τὸ ἕτερον τοῦ ἑτέρου χωρισθῆναι, ἀλλ’ 〈οὐδὲ〉 αὐτὸ ἑαυτοῦ.

6 εἰ γὰρ ὁ ποιῶν ἄλλο οὐδέν ἐστιν ἢ τὸ ποιοῦν, μόνον, ἁπλοῦν, ἀσύνθετον, ποιεῖν ἀνάγκη τοῦτο αὐτὸ ἑαυτῷ, ὡς γένεσίς ἐστι τὸ ποιεῖν τοῦ ποιοῦντος καὶ πᾶν τὸ γινόμενον ἀδύνατον ὑφ’ ἑαυτοῦ γινόμενον εἶναι, γινόμενον δὲ ὑφ’ ἑτέρου ἀνάγκη γίνεσθαι· τοῦ δὲ ποιοῦντος ἄνευ τὸ γεννητὸν οὔτε γίνεται οὔτε ἔστι. τὸ γὰρ ἕτερον τοῦ ἑτέρου ἄνευ ἀπώλεσε τὴν ἰδίαν φύσιν, στερήσει τοῦ ἑτέρου. εἰ τοίνυν δύο ὡμολόγηται τὰ ὄντα, τό τε γινόμενον καὶ τὸ ποιοῦν, ἕν ἐστι τῇ ἑνώσει, τὸ μὲν προηγούμενον τὸ δὲ ἑπόμενον· προηγούμενον μέν, ὁ ποιῶν θεός, ἑπόμενον δὲ τὸ γινόμενον, ὁποῖον ἐὰν ᾖ.

7 καὶ μὴ διὰ τὴν ποικιλίαν τῶν γινομένων φυλάξῃ, φοβούμενος ταπεινότητα καὶ ἀδοξίαν τῷ θεῷ περιάψαι· μία γάρ ἐστιν αὐτῷ δόξα, τὸ ποιεῖν τὰ πάντα, καὶ τοῦτό ἐστι τοῦ θεοῦ ὥσπερ σῶμα, ἡ ποίησις· αὐτῷ δὲ τῷ ποιοῦντι οὐδὲν κακὸν οὐδ’ αἰσχρὸν νομιζόμενον. ταῦτα γάρ ἐστι τὰ πάθη τὰ τῇ γενέσει παρεπόμενα, ὥσπερ ὁ ἰὸς τῷ χαλκῷ καὶ ὁ ῥύπος τῷ σώματι. ἀλλ’ οὔτε ἰὸν ὁ χαλκουργὸς ἐποίησεν, οὔτε τὸν ῥύπον οἱ γεννήσαντες, οὔτε τὴν κακίαν ὁ θεός. ἡ δὲ τῆς γενέσεως ἐπιδιαμονὴ καθάπερ ἐξανθεῖν ποιεῖ καὶ διὰ τοῦτο ἐποίησε τὴν μεταβολὴν ὁ θεός, ὥσπερ ἀνακάθαρσιν τῆς γενέσεως.

8 εἶτα τῷ μὲν αὐτῷ ζωγράφῳ ἔξεστι καὶ οὐρανὸν ποιῆσαι καὶ θεοὺς καὶ γῆν καὶ θάλασσαν καὶ ἀνθρώπους καὶ τὰ ἄλογα πάντα καὶ ἄψυχα, τῷ δὲ θεῷ οὐ δυνατὸν ταῦτα ποιεῖν; ὧ τῆς πολλῆς ἀνοίας καὶ ἀγνωσίας τῆς περὶ τὸν θεόν. τὸ γὰρ πάντων καινότατον πάσχουσιν οἱ τοιοῦτοι· τὸν γὰρ θεὸν φάσκοντες εὐσεβεῖν τε καὶ εὐλογεῖν, τῷ μὴ τὴν τῶν πάντων ποίησιν αὐτῷ ἀνατιθέναι, οὔτε τὸν θεὸν οἴδασι, πρὸς δὲ τῷ μὴ εἰδέναι, καὶ τὰ μέγιστα εἰς αὐτὸν ἀσεβοῦσι, πάθη αὐτῷ περιτιθέντες ὑπεροψίαν ἢ ἀδυναμίαν. εἰ γὰρ μὴ πάντα ποιεῖ, ὑπερηφανῶν οὐ ποιεῖ ἢ μὴ δυνάμενος· ὅπερ ἐστὶν ἀσεβές.

9 ὁ γὰρ θεὸς ἓν μόνον πάθος ἔχει, τὸ ἀγαθόν, ὁ δὲ ἀγαθὸς οὔτε ὑπερήφανος οὔτε ἀδύνατος. τοῦτο γάρ ἐστιν ὁ θεός, τὸ ἀγαθόν, ἡ πᾶσα δύναμις τοῦ ποιεῖν τὰ πάντα, πᾶν δὲ τὸ γεννητὸν ὑπὸ τοῦ θεοῦ γέγονεν, ὅπερ ἐστὶν ὑπὸ τοῦ ἀγαθοῦ καὶ τοῦ τὰ πάντα δυναμένου ποιεῖν. εἰ δὲ πῶς μὲν αὐτὸς ποιεῖ, πῶς δὲ τὰ γινόμενα γίνεται βούλει μαθεῖν, ἔξεστί σοι· ἴδε εἰκόνα καλλίστην καὶ ὁμοιοτάτην,

10 ἴδε γεωργὸν σπέρμα καταβάλλοντα εἰς τὴν γῆν, ὅπου μὲν πυρόν, ὅπου δὲ κριθήν, ὅπου δὲ ἄλλο τι τῶν σπερμάτων. ἴδε τὸν αὐτὸν ἄμπελον φυτεύοντα καὶ μηλέαν καὶ τὰ ἄλλα τῶν δένδρων. οὕτω καὶ ὁ θεὸς ἐν μὲν οὐρανῷ ἀθανασίαν σπείρει, ἐν δὲ γῇ μεταβολήν, ἐν δὲ τῷ παντὶ ζωὴν καὶ κίνησιν. ταῦτα δὲ οὐ πολλά ἐστιν, ἀλλ’ ὀλίγα καὶ εὐαρίθμητα· τὰ γὰρ πάντα τέσσαρά ἐστι καὶ αὐτὸς ὁ θεὸς καὶ ἡ γένεσις, ἐν οἷς τὰ ὄντα ἐστίν.

XVI. ΟΡΟΙ ΑΣΚΛΗΠΙΟΥ ΠΡΟΣ ΑΜΜΩΝΑ ΒΑΣΙΛΕΑ· περὶ θεοῦ· περὶ ὕλης· περὶ κακίας· περὶ εἱμαρμένης· περὶ ἡλίου· περὶ νοητῆς οὐσίας· περὶ θείας οὐσίας· περὶ ἀνθρώπου· περὶ οἰκονομίας τοῦ πληρώματος· περὶ τῶν ἑπτὰ ἀστέρων· περὶ τοῦ κατ’ εἰκόνα ἀνθρώπου

1 Μέγαν σοι τὸν λόγον, ὦ βασιλεῦ, διεπεμψάμην πάντων τῶν ἄλλων ὥσπερ κορυφὴν καὶ ὑπόμνημα, οὐ κατὰ τὴν τῶν πολλῶν δόξαν συγκείμενον, ἔχοντα δὲ πολλὴν ἐκείνοις ἀντίδειξιν· φανήσεται γάρ σοι καὶ τοῖς ἐμοῖς ἐνίοις λόγοις ἀντίφωνος. Ἑρμῆς μὲν γὰρ ὁ διδάσκαλός μου, πολλάκις μοι διαλεγόμενος καὶ ἰδίᾳ καὶ τοῦ Τὰτ ἐνίοτε παρόντος, ἔλεγεν ὅτι δόξει τοῖς ἐντυγχάνουσί μου τοῖς βιβλίοις ἁπλουστάτη εἶναι ἡ σύνταξις καὶ σαφής, ἐκ δὲ τῶν ἐναντίων ἀσαφὴς οὖσα καὶ κεκρυμμένον τὸν νοῦν τῶν λόγων ἔχουσα, καὶ ἔτι ἀσαφεστάτη, τῶν Ἑλλήνων ὕστερον βουληθέντων τὴν ἡμετέραν διάλεκτον εἰς τὴν ἰδίαν μεθερμηνεῦσαι, ὅπερ ἔσται τῶν γεγραμμένων μεγίστη διαστροφή τε καὶ ἀσάφεια.

2 ὁ δὲ λόγος τῇ πατρῴᾳ διαλέκτῳ ἑρμηνευόμενος ἔχει σαφῆ τὸν τῶν λόγων νοῦν. καὶ γὰρ αὐτὸ τὸ τῆς φωνῆς ποιὸν καὶ ἡ τῶν Αἰγυπτίων ... ὀνομάτων ἐν ἑαυτῇ ἔχει τὴν ἐνέργειαν τῶν λεγομένων. ὅσον οὖν δυνατόν ἐστί σοι, βασιλεῦ, πάντα δὲ δύνασαι, τὸν λόγον διατήρησον ἀνερμήνευτον, ἵνα μήτε εἰς Ἕλληνας ἔλθῃ τοιαῦτα μυστήρια, μήτε ἡ τῶν Ἑλλήνων ὑπερήφανος φράσις καὶ ἐκλελυμένη καὶ ὥσπερ κεκαλλωπισμένη ἐξίτηλον ποιήσῃ τὸ σεμνὸν καὶ στιβαρόν, καὶ τὴν ἐνεργητικὴν τῶν ὀνομάτων φράσιν. Ἕλληνες γάρ, ὦ βασιλεῦ, λόγους ἔχουσι κενοὺς ἀποδείξεων ἐνεργητικούς, καὶ αὕτη ἐστὶν Ἑλλήνων φιλοσοφία, λόγων ψόφος. ἡμεῖς δὲ οὐ λόγοις χρώμεθα. ἀλλὰ φωναῖς μεσταῖς τῶν ἔργων.

3 ἄρξομαι δὲ τοῦ λόγου ἔνθεν, τὸν θεὸν ἐπικαλεσάμενος τὸν τῶν ὅλων δεσπότην καὶ ποιητὴν καὶ πατέρα καὶ περίβολον, καὶ πάντα ὄντα τὸν ἕνα, καὶ ἕνα ὄντα τὸν πάντα· τῶν πάντων γὰρ τὸ πλήρωμα ἕν ἐστι καὶ ἐν ἑνί, οὐ δευτεροῦντος τοῦ ἑνός, ἀλλ’ ἀμφοτέρων ἑνὸς ὄντος. καὶ τοῦτόν μοι τὸν νοῦν διατήρησον, ὦ βασιλεῦ, παρ’ ὅλην τὴν τοῦ λόγου πραγματείαν. ἐὰν γάρ τις ἐπιχειρήσῃ τῷ πάντα καὶ ἓν δοκοῦντι καὶ ταὐτὸν εἶναι, τοῦ ἑνὸς χωρίσαι, ἐκδεξάμενος τὴν τῶν πάντων προσηγορίαν ἐπὶ πλήθους καὶ οὐκ ἐπὶ πληρώματος, ὅπερ ἐστὶν ἀδύνατον, τὸ πᾶν τοῦ ἑνὸς λύσας, ἀπολέσει τὸ πᾶν. πάντα γὰρ ἓν εἶναι δεῖ, εἴγε ἓν ἔστιν, ἔστι δέ, καὶ οὐδέποτε παύεται ἓν ὄντα, ἵνα μὴ τὸ πλήρωμα λυθῇ.

4 ἴδε οὖν ἐν τῇ γῇ πολλὰς πηγὰς ὑδάτων καὶ πυρὸς ἀναβρυούσας ἐν τοῖς μεσαιτάτοις μέρεσι, καὶ ἐν τῷ αὐτῷ τὰς τρεῖς φύσεις ὁρωμένας, πυρὸς καὶ ὕδατος καὶ γῆς, ἐκ μιᾶς ῥίζης ἠρτημένας· ὅθεν καὶ πάσης ὕλης πεπίστευται εἶναι ταμιεῖον, καὶ ἀναδίδωσι μὲν αὐτῆς τὴν χορηγίαν, ἀνταπολαμβάνει δὲ τὴν ἄνωθεν ὕπαρξιν.

5 οὕτω γὰρ οὐρανὸν καὶ γῆν συνδεῖ ὁ δημιουργός, λέγω δὴ ὁ ἥλιος, τὴν μὲν οὐσίαν κατάγων, τὴν δὲ ὕλην ἀνάγων καὶ περὶ αὐτὸν καὶ εἰς αὐτὸν τὰ πάντα ἕλκων καὶ ἀπὸ ἑαυτοῦ πάντα διδοὺς πᾶσι, καὶ τὸ φῶς ἄφθονον χαρίζεται. αὐτὸς γάρ ἐστιν οὗ ἀγαθαὶ ἐνέργειαι οὐ μόνον ἐν οὐρανῷ καὶ ἀέρι, ἀλλὰ καὶ ἐπὶ γῆς εἰς τὸν κατώτατον βυθὸν καὶ ἄβυσσον διήκουσιν.

6 εἰ δέ τίς ἐστι καὶ νοητὴ οὐσία, αὕτη ἐστὶν ὁ τούτου ὄγκος, ἧς ὑποδοχὴ ἂν εἴη τὸ τούτου φῶς. πόθεν δὲ αὕτη συνίσταται ἢ ἐπιρρεῖ, αὐτὸς μόνος οἶδεν ... ἢ καὶ τῷ τόπῳ καὶ τῇ φύσει, ἐγγὺς ὢν ἑαυτοῦ ...† μὴ ὑφ’ ἡμῶν ὁρώμενος, στοχασμῷ δὲ βιαζομένων νοεῖν †.

7 ἡ δὲ τούτου θέα οὐκ ἔστι στοχάζοντος, ἀλλ’ αὐτὴ ἡ ὄψις λαμπρότατα περιλάμπει πάντα τὸν κόσμον τὸν ὑπερκείμενον καὶ ὑποκείμενον· μέσος γὰρ ἵδρυται στεφανηφορῶν τὸν κόσμον, καὶ καθάπερ ἡνίοχος ἀγαθὸς τὸ τοῦ κόσμου ἅρμα ἀσφαλισάμενος καὶ ἀναδήσας εἰς ἑαυτόν, μήπως ἀτάκτως φέροιτο. εἰσὶ δὲ αἱ ἡνίαι ζωὴ καὶ ψυχὴ καὶ πνεῦμα καὶ ἀθανασία καὶ γένεσις. ἀφῆκεν οὖν φέρεσθαι οὐ πόρρωθεν ἑαυτοῦ, ἀλλ’ εἰ χρὴ τὸ ἀληθὲς εἰπεῖν, σὺν ἑαυτῷ,

8 καὶ τοῦτον τὸν τρόπον δημιουργεῖται ἅπαντα, τοῖς μὲν ἀθανάτοις τὴν ἀΐδιον διαμονὴν ἀπονέμων καὶ τῇ ἀνωφερείᾳ τῇ τοῦ φωτὸς ἑαυτοῦ, ὅσον ἀναπέμπει ἐκ τοῦ θατέρου μέρους τοῦ πρὸς οὐρανὸν βλέποντος, τὰ ἀθάνατα μέρη τοῦ κόσμου τρέφων, τῷ δὲ καταλαμβανομένῳ καὶ περιλάμποντι τὸ πᾶν ὕδατος καὶ γῆς καὶ ἀέρος κύτος ζωοποιῶν καὶ ἀνακινῶν γενέσεσιν καὶ μεταβολαῖς τὰ ἐν τούτοις τοῖς μέρεσι τοῦ κόσμου ζῷα,

9 ἕλικος τρόπον μεταποιῶν καὶ μεταμορφῶν εἰς ἄλληλα, γένη γενῶν καὶ εἴδη εἰδῶν ἀντικαταλλασσομένης τῆς εἰς ἄλληλα μεταβολῆς, καθάπερ καὶ ἐπὶ τῶν μεγάλων σωμάτων ποιεῖ δημιουργῶν. παντὸς γὰρ σώματος διαμονὴ μεταβολή, καὶ τοῦ μὲν ἀθανάτου, ἀδιάλυτος, τοῦ δὲ θνητοῦ μετὰ διαλύσεως. καὶ αὕτη ἡ διαφορά ἐστι τοῦ ἀθανάτου πρὸς τὸ θνητόν, καὶ ἡ τοῦ θνητοῦ πρὸς τὸ ἀθάνατον.

10 ὥσπερ δὲ τὸ φῶς αὐτοῦ πυκνόν, οὕτω καὶ ἡ ζωογονία αὐτοῦ πυκνή τις καὶ ἀδιάλειπτος τῷ τόπῳ καὶ τῇ χορηγίᾳ. καὶ γὰρ δαιμόνων χοροὶ περὶ αὐτὸν πολλοὶ καὶ ποικίλαις στρατείαις ἐοικότες οἱ ... σύνοικοι καὶ τῶν ἀθανάτων οὐκ εἰσὶ πόρρω, ἔνθεν δὲ λαχόντες τὴν τούτων χώραν τὰ τῶν ἀνθρώπων ἐφορῶσι, τὰ δὲ ὑπὸ τῶν θεῶν ἐπιταττόμενα ἐνεργοῦσι θυέλλαις καὶ καταιγίσι καὶ πρηστῆρσι καὶ μεταβολαῖς πυρὸς καὶ σεισμοῖς, ἔτι δὲ λιμοῖς καὶ πολέμοις, ἀμυνόμενοι τὴν ἀσέβειαν.

11 αὕτη γὰρ ἀνθρώποις εἰς θεοὺς ἡ μεγίστη κακία· θεῶν μὲν γὰρ τὸ εὖ ποιεῖν, ἀνθρώπων δὲ τὸ εὐσεβεῖν, δαιμόνων δὲ τὸ ἐπαμύνειν. τὰ γὰρ ἄλλα τὰ ὑπ’ ἀνθρώπων τολμώμενα ἢ πλάνῃ ἢ τόλμῃ ἢ ἀνάγκῃ, ἣν καλοῦσιν εἱμαρμένην, ἢ ἀγνοίᾳ, ταῦτα πάντα παρὰ θεοῖς ἀνεύθυνα· μόνη δὲ ἡ ἀσέβεια δίκῃ ὑποπέπτωκε.

12 σωτὴρ δὲ καὶ τροφεύς ἐστι παντὸς γένους ὁ ἥλιος· καὶ ὥσπερ ὁ νοητὸς κόσμος τὸν αἰσθητὸν κόσμον περιέχων πληροῖ αὐτὸν ὀγκῶν ταῖς ποικίλαις καὶ παντομόρφοις ἰδέαις, οὕτω καὶ ὁ ἥλιος πάντα ἐν τῷ κόσμῳ περιέχων ὀγκοῖ πάντων τὰς γενέσεις καὶ ἰσχυροποιεῖ· καμόντων δὲ καὶ ῥευσάντων ὑποδέχεται.

13 ὑπὸ τούτῳ δὲ ἐτάγη ὁ τῶν δαιμόνων χορός, μᾶλλον δὲ χοροί· πολλοὶ γὰρ οὗτοι καὶ ποικίλοι, ὑπὸ τὰς τῶν ἀστέρων πλινθίδας τεταγμένοι, ἑκάστῳ τούτων ἰσάριθμοι. διατεταγμένοι οὖν ὑπηρετοῦσιν ἑκάστῳ τῶν ἀστέρων, ἀγαθοὶ καὶ κακοὶ ὄντες τὰς φύσεις, τουτέστι τὰς ἐνεργείας. δαίμονος γὰρ οὐσία ἐνέργεια· εἰσὶ δέ τινες αὐτῶν κεκραμένοι ἐξ ἀγαθοῦ καὶ κακοῦ.

14 οὗτοι πάντες τῶν ἐπὶ γῆς πραγμάτων τὴν ἐξουσίαν κεκληρωμένοι εἰσὶ καὶ τῶν ἐπὶ γῆς θορύβων, καὶ ποικίλην ταραχὴν ἐργάζονται καὶ κοινῇ ταῖς πόλεσι καὶ τοῖς ἔθνεσι καὶ ἰδίᾳ ἑκάστῳ· ἀναπλάττονται γὰρ καὶ ἀνεγείρουσι τὰς ψυχὰς ἡμῶν εἰς ἑαυτούς, ἐγκαθήμενοι ἡμῶν νεύροις καὶ μυελοῖς καὶ φλεψὶ καὶ ἀρτηρίαις καὶ αὐτῷ τῷ ἐγκεφάλῳ, διήκοντες μέχρι καὶ αὐτῶν τῶν σπλάγχνων.

15 γενόμενον γὰρ ἡμῶν ἕκαστον καὶ ψυχωθέντα παραλαμβάνουσι δαίμονες οἱ κατ’ ἐκείνην τὴν στιγμὴν τῆς γενέσεως ὑπηρέται, οἳ ἐτάγησαν ἑκάστῳ τῶν ἀστέρων· οὗτοι γὰρ κατὰ στιγμὴν ἐναλλάσσονται, οὐχ οἱ αὐτοὶ ἐπιμένοντες ἀλλ’ ἀνακυκλούμενοι· οὗτοι οὖν εἰς τὰ δύο μέρη τῆς ψυχῆς δύντες διὰ τοῦ σώματος στροβοῦσιν αὐτὴν ἕκαστος πρὸς τὴν ἰδίαν ἐνέργειαν· τὸ δὲ λογικὸν μέρος τῆς ψυχῆς ἀδέσποτον τῶν δαιμόνων ἕστηκεν, ἐπιτήδειον εἰς ὑποδοχὴν τοῦ θεοῦ.

16 ὅτῳ οὖν ἐν τῷ λογικῷ ἀκτὶς ἐπιλάμπει διὰ τοῦ ἡλίου (οὗτοι δὲ πάντες ὀλίγοι εἰσί), τούτων καταργοῦνται οἱ δαίμονες. οὐδεὶς γὰρ οὐδὲν δύναται, οὔτε δαιμόνων οὔτε θεῶν πρὸς μίαν ἀκτῖνα τοῦ θεοῦ· οἱ δὲ ἄλλοι πάντες ἄγονται καὶ φέρονται καὶ τὰς ψυχὰς καὶ τὰ σώματα ὑπὸ τῶν δαιμόνων, ἀγαπῶντες καὶ στέργοντες τὰς ἐκείνων ἐνεργείας· καὶ † ὁ λόγος οὐκ ἔρως † ἐστὶν ὁ πλανώμενος καὶ πλανῶν· τὴν οὖν ἐπίγειον διοίκησιν ταύτην πᾶσαν διοικοῦσι δι’ ὀργάνων τῶν ἡμετέρων σωμάτων· ταύτην δὲ τὴν διοίκησιν Ἑρμῆς εἱμαρμένην ἐκάλεσεν.

17 ἤρτηται οὖν ὁ νοητὸς κόσμος τοῦ θεοῦ, ὁ δὲ αἰσθητὸς τοῦ νοητοῦ, ὁ δὲ ἥλιος διὰ τοῦ νοητοῦ καὶ αἰσθητοῦ κόσμου τὴν ἐπιρροὴν ἀπὸ τοῦ θεοῦ χορηγεῖται τοῦ ἀγαθοῦ, τουτέστι τῆς δημιουργίας· περὶ δὲ τὸν ἥλιον αἱ ὀκτώ εἰσι σφαῖραι, τούτου ἡρτημέναι, ἥ τε τῶν ἀπλανῶν, ἓξ τῶν πλανωμένων, καὶ ἡ μία ἡ περίγειος· τούτων δὲ τῶν σφαιρῶν ἤρτηνται οἱ δαίμονες, τῶν δὲ δαιμόνων οἱ ἄνθρωποι· καὶ οὕτω πάντα τε καὶ πάντες ἀπὸ τοῦ θεοῦ εἰσιν ἠρτημένοι.

18 διὸ πατὴρ μὲν πάντων ὁ θεός, δημιουργὸς δὲ ὁ ἥλιος, ὁ δὲ κόσμος ὄργανον τῆς δημιουργίας· καὶ οὐρανὸν μὲν ἡ νοητὴ οὐσία διοικεῖ, οὐρανὸς δὲ θεούς, δαίμονες δὲ θεοῖς ὑποτεταγμένοι ἀνθρώπους διοικοῦσιν· αὕτη ἡ θεῶν καὶ δαιμόνων στρατιά.

19 πάντα δὲ ὁ θεὸς ποιεῖ διὰ τούτων ἑαυτῷ, καὶ μόρια τοῦ θεοῦ πάντα ἐστίν· εἰ δὲ πάντα μόρια, πάντα ἄρα ὁ θεός· πάντα οὖν ποιῶν, ἑαυτὸν ποιεῖ καὶ οὐκ ἄν ποτε παύσαιτο, ἐπεὶ καὶ αὐτὸς ἄπαυστος· καὶ ὥσπερ ὁ θεὸς οὐ τέλος ἔχει, οὕτως οὐδὲ ἡ ποίησις αὐτοῦ ἀρχὴν ἢ τέλος ἔχει.

XVII.

1 ... εἰ δὲ νοεῖς, ἔστιν, ὦ βασιλεῦ, καὶ σωμάτων ἀσώματα. — Ποῖα; ἔφη ὁ βασιλεύς. — Τὰ ἐν τοῖς ἐσόπτροις φαινόμενα σώματα οὐ δοκεῖ σοι ἀσώματα εἶναι; — Οὕτως ἔχει, ὦ Τάτ· θείως νοεῖς, ὁ βασιλεὺς εἶπεν. — Ἔστι δὲ καὶ ἀσώματα ἄλλα, οἷον αἱ ἰδέαι οὐ δοκοῦσιν εἶναί σοι, ἀσώματοι οὖσαι, ἐν σώματι φαινόμεναι, οὐ μόνον τῶν ἐμψύχων ἀλλὰ καὶ τῶν ἀψύχων; — Εὖ λέγεις, ὦ Τάτ. — Οὕτως ἀντανακλάσεις εἰσὶ τῶν ἀσωμάτων πρὸς τὰ σώματα, καὶ τῶν σωμάτων πρὸς τὰ ἀσώματα, τουτέστι τοῦ αἰσθητοῦ πρὸς τὸν νοητὸν κόσμον καὶ τοῦ νοητοῦ πρὸς τὸν αἰσθητόν· διὸ προσκύνει τὰ ἀγάλματα, ὦ βασιλεῦ, ὡς καὶ αὐτὰ ἰδέας ἔχοντα ἀπὸ τοῦ νοητοῦ κόσμου. ὁ οὖν βασιλεὺς ἐξαναστὰς ἔφη, Ὥρα ἐστίν, ὦ προφῆτα, περὶ τὴν τῶν ξένων ἐπιμέλειαν γενέσθαι· τῇ δὲ ἐπιούσῃ περὶ τῶν ἑξῆς θεολογήσομεν.

XVIII. Περὶ τῆς ὑπὸ τοῦ πάθους τοῦ σώματος ἐμποδιζομένης ψυχῆς

1 Τοῖς τῆς παμμούσου μελῳδίας τὴν ἁρμονίαν ἐπαγγελλομένοις, εἰ κατὰ τὴν ἐπίδειξιν ἐμποδών τι τῇ προθυμίᾳ γένηται ἡ τῶν ὀργάνων ἀναρμοστία, καταγέλαστον τὸ ἐπιχείρημα. τῶν γὰρ ὀργάνων ἐξασθενούντων πρὸς τὴν χρείαν, τὸν μουσουργὸν ἀνάγκη παρὰ τῶν θεωρῶν ἐπιτωθάζεσθαι. ὁ μὲν γὰρ ἀκάματον εὐγνωμόνως ἀποδίδωσι τὴν τέχνην, τῶν δὲ τὸ ἀσθενὲς καταμέμφεται ... ὁ γάρ τοι κατὰ φύσιν μουσικὸς [θεὸς] καὶ τῶν ᾠδῶν ἁρμονίαν οὐ μόνον ἐργαζόμενος ἀλλὰ καὶ ἄχρι τῶν κατὰ μέρος ὀργάνων τῆς οἰκείας μελῳδίας τὸν ῥυθμὸν παραπέμπων ἀκάματός ἐστιν ὁ θεός· οὐ γὰρ πρὸς θεοῦ τὸ κάμνειν.

2 εἰ δέ ποτε θελήσαντι τῷ τεχνίτῃ ὥσπερ μάλιστα ἐναγωνίζεσθαι περὶ μουσικήν, ἄρτι μὲν καὶ σαλπιγκτῶν τὴν αὐτὴν ἐπίδειξιν τῆς ἐπιστήμης ποιησαμένων, ἄρτι δὲ καὶ αὐλητῶν τοῖς μελικοῖς ὀργάνοις τὸ τῆς μελῳδίας λιγυρὸν ἐργασαμένων † καὶ καλάμῳ καὶ πλήκτρῳ τῆς ᾠδῆς τὴν μολπὴν ἐπιτελούντων,... † οὐ τῷ πνεύματι τοῦ μουσικοῦ τις ἀναπέμπεται τὴν αἰτίαν, οὐ τῷ κρείττονι τὴν αἰτίαν, ἀλλὰ τῷ μὲν ἀποδίδωσι πρέπον τὸ σέβας, τῇ δὲ τοῦ ὀργάνου καταμέμφεται σαθρότητι, ὅτι δὴ τοῖς μάλιστα καλοῖς ἐμποδὼν κατέστη, τῷ μὲν μουσουργῷ πρὸς τὴν μελῳδίαν ἐμποδίσασα, τῶν δὲ ἀκροατῶν τὴν λιγυρὰν ᾠδὴν συλήσασα.

3 οὑτωσὶ δὲ καὶ ἡμῶν τῆς περὶ τὸ σῶμα ἀσθενείας χάριν, μή τις τῶν θεωρῶν καταμέμψηται ἀσεβῶς τὸ ἡμέτερον γένος, ἀλλὰ γινωσκέτω ὡς ἀκάματον μέν ἐστι πνεῦμα ὁ θεός, ἀεὶ δὲ καὶ ὡσαύτως ἔχων τῆς οἰκείας ἐπιστήμης, διηνεκὴς δὲ ταῖς εὐδαιμονίαις, εὐεργεσίαις δὲ ταῖς αὐταῖς διαπαντὸς κεχρημένος.

4 εἰ δὲ μάλιστα τῷ Φειδίᾳ τῷ δημιουργῷ οὐχ ὑπήκουσεν ἡ τῆς ὕλης χρεία πρὸς ἐντελῆ τὴν ποικιλίαν ..., διήρκεσε δὲ αὐτὸς ὁ μουσουργὸς κατὰ δύναμιν, μὴ εἰς αὐτὸν τὴν αἰτίαν ἀναφέρωμεν, τῆς δὲ χορδῆς καταμεμφώμεθα τὴν ἀσθένειαν, ὅτι δὴ τὸν τόνον ὑποχαλάσασα, ὅτι δὴ τὸν τόνον ὑπαραιώσασα τῆς εὐμουσίας τὸν ῥυθμὸν ἠφάνισεν.

5 ἀλλὰ δὴ τοῦ συμπτώματος περὶ τὸ ὄργανον γεγενημένου, οὐδείς ποτε τὸν μουσουργὸν ᾐτιάσατο· ἀλλ’ ὅσῳπερ τὸ ὄργανον ἐκάκισε, τοσούτῳ τὸν μουσουργὸν ηὔξησεν, ὁπότε τῆς κρούσεως πολλάκις πρὸς τὸν τόνον ἐμπεσούσης ... καὶ τὸν ἔρωτα οἱ ἀκροαταὶ πλείονα εἰς ἐκεῖνον τὸν μουσουργὸν ἀναφέρονται, καὶ ὅμως οὐκ ἔσχον τὴν κατ’ αὐτοῦ αἰτίασιν. † οὕτω καὶ ὑμεῖς, ὦ τιμιώτατοι, ἔνδον πάλιν τῷ μουσουργῷ τὴν οἰκείαν ἐναρμόσασθε λύραν. †

6 ἀλλὰ δὴ ὁρῶ τινα τῶν τεχνιτῶν καὶ χωρὶς τῆς κατὰ λύραν ἐνεργείας, εἴ ποτε πρὸς μεγαλοφυῆ ὑπόθεσιν εἴη παρεσκευασμένος, ὥσπερ αὐτῷ πολλάκις ὀργάνῳ κεχρημένον, καὶ τὴν τῆς νευρᾶς θεραπείαν δι’ ἀπορρήτων ἐναρμοσάμενον, ὡς ἂν τὸ χρειῶδες εἰς τὸ μεγαλοπρεπὲς θεμένου οἱ ἀκροαταὶ ὑπερεκπλήττοιντο. [λέγεται μὲν δὴ καί τινος τεχνίτου κιθαρῳδίαν διαγωνιζομένου, τῆς νευρᾶς ῥαγείσης, ὑπὸ τοῦ κρείττονος] λέγεται μὲν δή τινα κιθαρῳδὸν τὸν τῆς μουσουργίας ἔφορον θεὸν ἔχοντα εὐμενῆ, ἐπειδὴ ἐναγώνιον τὴν κιθαρῳδίαν ποιουμένῳ ἡ νευρὰ ῥαγεῖσα πρὸς ἐμπόδιον τῆς ἀθλήσεως αὐτῷ γεγένηται, τὸ παρὰ τοῦ κρείττονος εὐμενὲς τὴν νευρὰν ἀνεπλήρωσεν αὐτῷ καὶ τῆς εὐδοκιμήσεως πάρεσχε τὴν χάριν· ἀντὶ μὲν γὰρ τῆς νευρᾶς αὐτῷ τέττιγα κατὰ πρόνοιαν τοῦ κρείττονος ἐφιζάνοντα ἀναπληροῦν τὸ μέλος καὶ τῆς νευρᾶς φυλάττειν τὴν χώραν, τὸν κιθαρῳδὸν δέ, τῇ τῆς νευρᾶς ἰάσει τῆς λύπης παυσάμενον, τῆς νίκης ἐσχηκέναι τὴν εὐδοκίμησιν.

7 οὕτως οὖν καὶ αὐτὸς ὥσπερ αἴσθομαι πάσχειν. ὦ τιμιώτατοι. ἄρτι μὲν γὰρ τὴν ἀσθένειαν καθομολογεῖν ἔοικα καὶ πρὸ βραχέος ἀρρώστως διακεῖσθαι, ἐν δυνάμει δὲ τοῦ κρείττονος, ὥσπερ ἀναπληρωθείσης τῆς περὶ τὸν βασιλέα μελῳδίας, μουσουργεῖν· τοιγάρτοι τὸ πέρας τῆς ὠφελείας ἔσται βασιλέων εὔκλεια, καὶ ἐκ τῶν ἐκείνων τροπαίων ἡ τοῦ λόγου προθυμία. ἄγε δὴ ἴωμεν· τοῦτο γὰρ ὁ μουσουργὸς βούλεται· ἄγε δὴ σπεύσωμεν· τοῦτο γὰρ ὁ μουσουργὸς θέλει, καὶ πρὸς τοῦτο τὴν λύραν ἥρμοσται, καὶ λιγυρώτερον μελῳδήσει καὶ προσηνέστερα μουσουργήσει, ὅσῳ τὰ τῆς ὑποθήκης μείζονα τὴν ᾠδὴν ἔχει.

8 ἐπειδὴ οὖν εἰς βασιλέας αὐτῷ μάλιστα τὰ τῆς λύρας ἐνήρμοσται καὶ τῶν ἐγκωμίων τὸν τόνον ἔχει καὶ τὸν σκοπὸν εἰς βασιλικοὺς ἐπαίνους, διήγειρε πρῶτον ἑαυτὸν εἰς τὸν ὕπατον βασιλέα τῶν ὅλων, ἀγαθὸν θεόν, καί, ὑψόθεν ἀρξάμενος τῆς ᾠδῆς, δευτέρᾳ τάξει πρὸς τοὺς κατ’ εἰκόνα ἐκείνου τὴν σκηπτουχίαν ἔχοντας καταβαίνει, ἐπειδὴ καὶ αὐτοῖς τοῖς βασιλεῦσι φίλον τὸ ὑψόθεν κατὰ βαθμὸν τὰ τῆς ᾠδῆς καθήκειν, καὶ ὅθενπερ αὐτοῖς τὰ τῆς νίκης πεπρυτάνευται, ἐκεῖθεν καὶ τὰ τῶν ἐλπίδων κατ’ ἀκολουθίαν περιάγεσθαι.

9 ἡκέτω τοίνυν ὁ μουσουργὸς πρὸς τὸν μέγιστον βασιλέα τῶν ὅλων θεόν, ὃς ἀθάνατος μέν ἐστι διαπαντός, ἀΐδιός τε καὶ ἐξ ἀιδίου τὸ κράτος ἔχων, καλλίνικος πρῶτος, ἀφ’ οὗ πᾶσαι αἱ νῖκαι εἰς τοὺς ἑξῆς φέρονται 〈οἳ〉 διαδεξάμενοι τὴν Νίκην ...

10 ἐπὶ ἐπαίνους τοίνυν ἡμῖν καταβαίνειν ὁ λόγος ἐπείγεται καὶ πρὸς τοὺς τῆς κοινῆς ἀσφαλείας καὶ εἰρήνης πρυτάνεις βασιλέας. οἷς πάλαι μάλιστα τὸ κῦρος παρὰ τοῦ κρείττονος θεοῦ κεκορύφωται, οἷς ἡ νίκη πρὸς τῆς ἐκείνου δεξιᾶς πεπρυτάνευται, οἷς τὰ βραβεῖα καὶ πρὸ τῆς ἐν πολέμοις ἀριστείας προευτρέπισται, ὧν τὰ τρόπαια καὶ πρὸ τῆς συμπλοκῆς ἵσταται, οἷς οὐ τὸ βασιλεύειν μόνον, ἀλλὰ καὶ τὸ ἀριστεύειν συντέτακται, οὓς καὶ πρὸ τῆς κινήσεως ἐκπλήττεται τὸ βάρβαρον. περὶ εὐφημίας τοῦ κρείττονος, καὶ ἐγκώμιον βασιλέως

11 ἀλλὰ σπεύδει ὁ λόγος εἰς ἀρχὰς καταλῦσαι τὸ τέρμα, καὶ εἰς εὐφημίαν τοῦ κρείττονος, ἔπειτα δὲ καὶ τῶν θειοτάτων βασιλέων τῶν τὴν εἰρήνην ἡμῖν βραβευόντων περατῶσαι τὸν λόγον. ὥσπερ γὰρ ἐκ τοῦ κρείττονος καὶ τῆς ἄνω δυνάμεως ἠρξάμεθα, οὕτως εἰς αὐτὸ πάλιν τὸ κρεῖττον ἀντανακλάσομεν τὸ πέρας· καὶ ὥσπερ ὁ ἥλιος τρόφιμος ὢν πάντων τῶν βλαστημάτων αὐτὸς πρῶτος ἀνασχὼν τῶν καρπῶν τὰς ἀπαρχὰς καρποῦται χερσὶ μεγίσταις ὥσπερ εἰς ἀπόδρεψιν τῶν καρπῶν χρώμενος ταῖς ἀκτῖσι, καὶ χεῖρες αὐτῷ αἱ ἀκτῖνες τὰ τῶν φυτῶν ἀμβροσιωδέστατα πρῶτον ἀποδρεπόμεναι, οὕτω δὴ καὶ ἡμῖν ἀπὸ τοῦ κρείττονος ἀρξαμένοις καὶ τῆς ἐκείνου σοφίας τὴν ἀπόρροιαν δεξαμένοις καὶ ταύτην εἰς τὰ ἡμέτερα τῶν ψυχῶν ὑπερουράνια φυτὰ καταχρωμένοις, πάλιν εἰς αὐτὸ γυμναστέον τὰ τῆς εὐφημίας, ἧς αὐτὸς ἡμῖν ἐπομβρήσει τὴν βλάστην ἅπασαν.

12 θεῷ μὲν 〈οὖν〉 πανακηράτῳ καὶ πατρὶ τῶν ἡμετέρων ψυχῶν πρὸς μυρίων στομάτων καὶ φωνῶν τὴν εὐφημίαν ἀναφέρεσθαι πρέπει, καὶ εἰ μὴ τὸ πρὸς ἀξίαν ἔστιν εἰπεῖν ἐφαμίλλους οὐκ ὄντας τῷ λέγειν. οὐδὲ γὰρ οἱ ἀρτιγενεῖς ὄντες τὸν πατέρα πρὸς ἀξίαν ὑμνεῖν ἔχουσι· τὰ δὲ κατὰ δύναμιν αὐτοῖς πρεπόντως ἀποδιδόασι καὶ συγγνώμην ἔχουσιν ἐνταῦθα· μᾶλλον δὲ αὐτὸ τοῦτο εὔκλεια τῷ θεῷ, τὸ μείζονα αὐτὸν εἶναι τῶν ἑαυτοῦ γεννημάτων καὶ τὰ προοίμια καὶ τὴν ἀρχὴν καὶ μεσότητα καὶ τέλος τῶν εὐφημιῶν τὸ ὁμολογεῖν τὸν πατέρα ἀπειροδύναμον καὶ ἀπειροτέρμονα.

13 οὑτωσὶ δὲ καὶ τὰ βασιλέως. φύσει γὰρ ἡμῖν τοῖς ἀνθρώποις, ὥσπερ ἐκγόνοις ἀπ’ ἐκείνου τυγχάνουσι, τὰ τῆς εὐφημίας ἔνεστιν, αἰτητέον δὲ τὰ τῆς συγγνώμης, εἰ καὶ τὰ μάλιστα ταῦτα πρὸ τῆς αἰτήσεως παρὰ τοῦ πατρὸς τυγχάνει· ὥσπερ καὶ τοὺς ἀρτιτόκους καὶ ἀρτιγενεῖς οὐχ ὅπως ἔστι τῆς ἀδυναμίας ἀποστρέφεσθαι τὸν πατέρα, ἀλλὰ καὶ χαίρειν ἐπὶ τῆς ἐπιγνώσεως, οὑτωσὶ δὲ καὶ ἡ γνῶσις τοῦ παντός, ἥπερ ζωὴν πᾶσι πρυτανεύει καὶ τὴν εἰς θεὸν εὐφημίαν, ἣν ἡμῖν ἐδωρήσατο †...

14 ὁ θεὸς γάρ, ἀγαθὸς ὑπάρχων καὶ ἀειφεγγὴς καὶ ἐν αὐτῷ διαπαντὸς τῆς οἰκείας ἀειπρεπείας ἔχων τὸ πέρας, ἀθάνατος δὲ ὢν καὶ ἐν ἑαυτῷ τὴν ἀτελεύτητον λῆξιν περιέχων καὶ διαπαντὸς ἀένναος ἀπὸ τῆς ἐκεῖσε ἐνεργείας καὶ εἰς τόνδε τὸν κόσμον παρέχων τὴν ἐπαγγελίαν εἰς διασωστικὴν εὐφημίαν .... οὐκ ἔστιν οὖν ἐκεῖσε πρὸς ἀλλήλους διαφορά, οὐκ ἔστι τὸ ἀλλοπρόσαλλον ἐκεῖσε, ἀλλὰ πάντες ἓν φρονοῦσι, μία δὲ πάντων πρόγνωσις, εἷς αὐτοῖς νοῦς ὁ πατήρ, μία αἴσθησις δι’ αὐτῶν ἐργαζομένη, τὸ εἰς ἀλλήλους φίλτρον ἔρως ὁ αὐτὸς μίαν ἐργαζόμενος ἁρμονίαν τῶν πάντων.

15 οὕτω μὲν δὴ τὸν θεὸν εὐφημήσωμεν. ἀλλὰ δὴ καταβαίνωμεν καὶ ἐπὶ τοὺς δεξαμένους παρ’ ἐκείνου τὰ σκῆπτρα. δεῖ γὰρ ἀπὸ βασιλέων ἀρξαμένους καὶ ἀπὸ τούτων ἀσκουμένους καὶ ἤδη συνεθίζειν ἑαυτοὺς εἰς ἐγκώμια καὶ ὑμνεῖν τὴν πρὸς τὸ κρεῖττον εὐσέβειαν, καὶ τὴν μὲν πρώτην καταρχὴν τῆς εὐφημίας ἀπὸ τούτου ἐνασκεῖν, τὴν δὲ ἄσκησιν διὰ τούτου γυμνάζειν, ἵνα ἐν ἡμῖν ᾖ καὶ ἡ γυμνασία τῆς πρὸς τὸν θεὸν εὐσεβείας καὶ ἡ πρὸς τοὺς βασιλέας εὐφημία·

16 δεῖ γὰρ καὶ τούτοις ἀποδιδόναι τὰς ἀμοιβάς, τοσαύτης ἡμῖν εἰρήνης εὐετηρίαν ἁπλώσασι. βασιλέως δὲ ἀρετὴ καὶ τοὔνομα μόνον εἰρήνην βραβεύει· βασιλεὺς γὰρ διὰ τοῦτο εἴρηται, ἐπειδὴ βάσει λείᾳ καὶ κορυφαιότητι κατεπεμβαίνει καὶ τοῦ λόγου τοῦ εἰς εἰρήνην κρατεῖ, καὶ ὅτι γε ὑπερέχειν πέφυκε τῆς βασιλείας τῆς βαρβαρικῆς, ὥστε καὶ τοὔνομα σύμβολον εἰρήνης. τοιγάρτοι καὶ ἐπηγορία βασιλέως πολλάκις εὐθὺς τὸν πολέμιον ἀναστέλλειν πέφυκεν. ἀλλὰ μὴν καὶ οἱ ἀνδριάντες οἱ τούτου τοῖς μάλιστα χειμαζομένοις ὅρμοι τυγχάνουσιν εἰρήνης· ἤδη δὲ καὶ μόνη εἰκὼν φανεῖσα βασιλέως ἐνήργησε τὴν νίκην, καὶ τὸ ἄτρομόν τε καὶ ἄτρωτον προὐξένησε τοῖς ἐνοικοῦσιν.

I. Поймандр

(1) Однажды, когда думы о сущем охватили меня и разум мой воспарил высоко, а все телесные чувства мои были притуплены, словно во сне, но не так, как у тех, кто засыпает отягощенный избытком пищи или телесной слабостью, привиделось мне, будто некто сверхвеличайший, кого невозможно охватить никакой мерой, представ передо мной, назвал меня по имени и обратился ко мне: «Что желаешь ты услышать, увидеть и, постигнув мыслью, изучить и познать?»

(2) И сказал я ему: «Но кто ты такой?» — «Я, — говорит он, — Поймандр, ум самобытности»¹².

(3) «Я хочу,— сказал я,— изучить сущее, постигнуть в мысли его природу и познать бога — вот о чем, как я мог бы выразиться, я желаю слышать». Он вновь сказал мне: «Мне ведомо, чего ты хочешь, ибо я тот, кто повсюду с тобой; воспроизведи в своем уме все то, что ты желаешь познать, и я буду учить тебя».

(4) Сказав так, он тотчас изменил для меня вид всех вещей, и открылось мне их значение. Я увидел зрелище, не подвластное никакому определению: все стало светом, мягким и приятным, и, узрев его, возлюбил я его. Спустя небольшое время в какой-то его части появилась принижающая его тьма, ужасающая и жуткая, как мне показалось, несущая на себе отпечаток неправильности. И дано было мне видеть, как эта тьма превращается в некую влажную природу, пребывающую в невыразимом бурлении и испускающую дым, подобный исходящему от огня. И издавала эта природа какой-то звук — словно бы нечленораздельный стон; ибо был испущен ею нестройный крик.

(5) И святой логос, появившийся из света, приблизился к влажной природе, и был он, как мне показалось, гласом света¹.

(6) И говорит мне Поймандр на ухо: «Понял ли ты, что стремится показать это зрелище?» — «<Объясни мне,> и я буду знать», — ответил я. «Этот свет, — сказал он, — есть я сам, ум, первый бог¹⁴, который стоит выше влажной природы, появившейся из тьмы; исходящий же из света логос — сын бога»¹⁵. — «Как это?» — переспросил я. «Понимай это так же, как и в отношении самого себя: и в тебе логос есть сын, а ум — отец, ибо не отделяются они друг от друга; действительно, жизнь есть их единство». — «Благодарю тебя», — ответил я.

(7) «Теперь же мысли свет и познавай его». Сказав так, он на долгое время предстал перед моим взором, так что содрогался я от вида его. И, запрокинув голову вверх, я увидел в своем уме свет, пребывающий в неисчислимых силах и ставший неохватным космосом. Вот о чем подумал я, обретя способность к созерцанию благодаря речи Поймандра.

(8) И поскольку я был ошеломлен, он вновь сказал мне: «Ты видишь в уме архетипический эйдос, предначальствующий началам, лишенный пределов». Вот с какой речью обратился ко мне Поймандр. «И что же, — говорю я, — откуда появились стихии природы?» На это он снова ответил: «Из воления бога, которое, узрев прекрасный космос, воспроизвело его. В самом деле, влажная природа, поскольку она восприняла логос, была упорядочена, после того как из нее были выделены стихии, из которых и произошло рождение одушевленных существ. Ибо из влажной природы взметнулся ввысь чистый огонь; он был легок и ярок, а также деятелен. Одновременно и воздух, поскольку он также был легок, последовал за огнем, возвысившись до состояния огня над землей и водой, так что кажется, будто он зависит от него. И был огонь окружен силой величайшей, и, обузданный, пребыл в покое. Земля же и вода оставались на своем месте, смешанные между собой, так что отдельно от воды земля рассматриваться не может; при этом они пребывают в движении вследствие обращенного на них свыше духовного логоса.

(9) Первый ум, который есть жизнь и свет, будучи обоеполым, породил иной ум — демиурга, который, будучи вторым, сотворил из огня и духа семь правителей¹⁶, кругами охватывающих чувственно воспринимаемый космос; правление же их называется роком¹⁷.

(10) И непосредственно вслед за этим логос бога изошел из стихий природы, в своем движении опускающихся вниз, в это творение и соединился с демиургом, ибо он подобен ему по сущности; тем самым эти нисходящие стихии природы остались неразумными, так что представляли собой всего лишь материю.

(11) Демиургический ум вместе с логосом, объемля собой круги и словно бы с посвистом погоняя их во вращении, привел свои творения во вращательное движение и позволил им обращаться от неопределенного начала к беспредельному концу; в самом деле, их кругообращение начинается там же, где заканчивается. Природа, как того пожелал ум, из тяготеющих вниз стихий¹ произвела на свет неразумных животных, ибо не владела она уже логосом. Воздух произвел пернатых, вода — плавающих (а земля и вода уже были обособлены друг от друга), земля породила четвероногих и пресмыкающихся животных, зверей диких и домашних¹⁹.

(12) Ум же, отец Всего, будучи жизнью и светом, породил человека, подобного ему самому, коего и возлюбил как собственного потомка; ибо в высшей мере прекрасен был тот, обладающий обликом своего отца; следовательно, бог естественным образом возлюбил собственную форму, и вверил он ему все творения¹.

(13) И человек, оказавшись в демиургической сфере, узнал творения своего брата, соседствующего с огнем; узнав же в огне создание демиурга, он возжелал и сам стать демиургом; и получил он на это согласие своего отца. <...> И заключил он в себе всякую энергию правителей²¹, те же, в свою очередь, возлюбили его, и каждый передал ему часть собственной природы. Познав же их сущность и причастившись их природы, возжелал он расторгнуть облачение их кругов;

(14) и взглянул он вниз сквозь <небесную> гармонию, расторгнув оболочку, и явил он низшей природе прекрасную форму бога. Природа же, узрев красоту формы бога, улыбнулась от нескончаемой любви человека, воспроизведя вид наипрекраснейшей формы в воде и тень на земле. И человек, увидев подобную самому себе форму, нашедшую свое место на земле и в воде, радостно приветствовал ее и возжелал поселиться в ней и вместе с желанием своим произвел действие и поселился в неразумной форме. А природа, получив его, предмет своей любви, вся объяла его и смешалась с ним; ибо любовь их была взаимной.

(15) И потому в отличие от всех живых существ, населяющих землю, человек двойствен: телом он смертен, а как сущностный человек — бессмертен²². Ибо, будучи бессмертным и обладая властью надо всем, он претерпевает то же, что и смертное, поскольку подвластен року. Ведь, располагаясь превыше <небесной> гармонии, он стал рабом рока; будучи обоеполым в силу своего происхождения от обоеполого отца и не нуждаясь во сне благодаря рождению от не нуждающегося во сне, он подчиняется любви и забвению».

(16) И вслед за этим молвил я: «Расскажи мне, о ум, и все остальное, ибо я полюбил твою речь». Поймандр же сказал: «Таково таинство, до настоящего дня скрытое. В самом деле, природа, смешавшаяся с человеком, произвела некое наиудивительнейшее из чудес. Ибо, поскольку он благодаря <небесной> гармонии обладает природой тех семерых, которые, как я тебе говорил, произошли от огня и духа, природа не осталась в том же состоянии, напротив, она сразу же произвела на свет семерых людей, соответствующих природам семерых правителей, обоеполых, парящих над землей». И сказал я после этого: «О Поймандр, вожделение мое стало огромным, и жажду я слушать, не прерывайся!» Поймандр произнес: «Помолчи, ибо я еще не открыл для тебя первый смысл». — «Продолжай, я молчу», — ответил я.

(17) «Итак, рождение этих семерых произошло следующим образом. Природа произвела на свет тела; ибо была земля женским началом, а вода — оплодотворяющим; из эфира они обрели дух. <Бестелесная же их часть прибавилась> к человеческому облику. Человек же из жизни и света родился в виде души и ума: из жизни — как душа, а из света — как ум. И пребыло все в таком состоянии до конца кругооборота.

(18) Выслушай же в заключение ту речь, которую ты так жаждешь услышать. По завершении кругооборота по волению бога всеобщая связь была разорвана; в самом деле, все живые существа, бывшие обоеполыми, одновременно с человеком были разделены и отчасти стали самцами, а отчасти — самками²³. И сказал тогда бог в своем священном слове: „Растите в своем росте и преумножайтесь во множестве²⁴, все твари и творения. И да познает мыслящий человек самого себя — что он является бессмертным, а причинствует для смерти любовь. Познавший же самого себя идет к благу“.

(19) После того как он это сказал, при посредстве рока и гармонии был создан промысел и установлен порядок рождений; и преумножилось все по своему роду. Тот, кто познал самого себя, пришел к сверхсущностному благу; тот же, кто возлюбил вследствие случайной любви, пребывает во тьме, блуждая так, как это положено чувственно воспринимаемому, и претерпевая страдания смерти».

(20) «Чем же, — воскликнул я, — так прегрешили неведающие, что были лишены бессмертия?» — «Эй, ты, похоже, не понял того, что выслушал, разве я не сказал тебе обдумать сказанное?» — «Я обдумываю и держу в своей памяти и одновременно благодарю тебя». — «Если ты обдумал это, то скажи мне, почему достойны смерти те, кто пребывает в неведении?» — «Потому что над их собственным телом властвует ужасающая тьма, из которой произошла влажная природа, из которой, в свой черед, составилось тело; <стало быть, такие люди заключили себя> в чувственном космосе, из которого и черпается смерть». —

(21) «Что же, это ты понял правильно. А почему речь бога гласит: „Познавший самого себя идет к благу“?»²⁵ И я ответил: «Потому что отец всего состоит из света и жизни, а человек рожден от него». — «Ты хорошо говоришь [когда утверждаешь, что бог и отец, от которого родился человек, есть свет и жизнь]. Стало быть, если ты, происходящий от жизни и света, познаешь самого себя в том отношении, что ты произошел от них, ты вновь уйдешь к жизни и свету» — вот как сказал Поймандр.
«Однако объясни мне следующее, — сказал я. — В самом деле, бог говорит: „И да познает мыслящий человек самого себя…"; но разве не все люди обладают умом?»

(22) И сказал мне ум: «Эй, ты, соблюдай благочестие! Я, ум, имеюсь у святых, благих, чистых и милосердных²⁶, и присутствие мое становится для них помощью: они непосредственно познают все, они любовно привечаются отцом и благодарят его в своих похвальных словах и гимнах, соединенные с ним любовным восторгом. И еще до того, как их тело будет предано свойственной ему смерти, они презирают ощущения, поскольку ведают его действия. А вернее, я сам, ум, не позволяю свершаться случайным действиям тела; в самом деле, словно привратник, я закрою дверь на ключ на пути дурных и постыдных действий, пресекая само их желание.

(23) От неразумных же, дурных, испорченных, завистливых и алчных, убийц и нечестивцев, я далек; я уступаю их демону возмездия, который, вооружившись остротой огня, пытает такого человека, потрясая его в чувственном восприятии, и все более вооружает его к беззаконию, с тем чтобы того постигла большая кара. И не прекращает тот темной битвы, поскольку неутолимо его вожделение к неизмеримым влечениям, и все больше разгорается в нем огонь».

(24) «Ты прекрасно преподал мне все, как я того и желал, о ум; расскажи мне еще и о возникающем восхождении — о том, каким образом я уйду к жизни». И в ответ на это Поймандр сказал: «Сначала в разложении материального тела ты предоставляешь само тело изменению¹, и тот облик, который оно имело, делается невидимым. И свой нрав ты бездеятельным вверяешь демону; и телесные ощущения вновь возвращаются к собственным истокам, становясь частями космоса и вновь составляясь в иные энергии. И гнев и вожделение²⁸ уходят в бессловесную природу.

(25) Тем самым человек отправляется назад, ввысь через гармонию космоса. И первой его зоне он дарует энергию роста и уменьшения, второй — измышление дурных хитростей, третьей — обман вожделения, четвертой — начальственное высокомерие, пятой — нечестивую порывистость и поспешность дерзости, шестой — дурные позывы к богатству, а седьмой — злокозненную ложь.

(26) И тогда, скинув покровы действий космической гармонии, он оказывается в восьмой природе²⁹, обладающей собственной силой, и вместе с сущими там воспевает отца; а находящиеся там вместе радуются его присутствию. И, уподобившись сотоварищам, он слушает силы, располагающиеся превыше восьмой природы, поющие гимн богу неким собственным голосом. И тогда по порядку они восходят к отцу; ибо препоручают они самих себя силам и, сами становясь силами, оказываются в боге. Таково благо, такова цель обладающих знанием — обожествиться. В завершение — что же ты медлишь? Разве ты, восприняв все сказанное, не станешь поводырем для достойных, чтобы при твоем посредстве род человеческий был спасен богом?» Сказав мне это, Поймандр смешался с силами.

(27) И после того как я возблагодарил и восславил отца всего, я посвятил себя ему, обретший благодаря ему силу, наученный им природе всего и узревший величайшее зрелище. И воззвал я людей к красоте благочестия и знания: «О народы, мужи земнородные¹, впавшие в пьянство, в сон и в незнание бога, протрезвитесь, остановитесь в своем похмелье и прельщении сном бессловесным!»

(28) Они же, услышав меня, единодушно собрались вокруг меня. И сказал я: «Почему, мужи земнородные, предаете вы самих себя смерти, хотя и имеете власть причаститься бессмертия? Раскайтесь, блуждающие неверным путем и сроднившиеся с невежеством; отстранитесь от тьмы и соприкоснитесь со светом; причаститесь бессмертия, прекратив свою погибель!»

(29) И одни из них, предавшись пустой болтовне, отступили, вверив самих себя пути смерти, а другие просили научить их, бросившись в ноги мои; я же, подняв их, стал поводырем для их рода, проповедуя учение о том, как и каким способом они спасутся. И сеял я в них слова мудрости, и то, что было засеяно, получило свою пищу от воды бессмертия. А когда наступил вечер и солнечный свет начал меркнуть, я повелел им всем возблагодарить бога. И каждый, исполнив обряд благодарения, направился к своему ложу.

(30) Я же запечатлел для себя в письменном виде благое дело Поймандра, и, исполнившись того, чего я возжелал, возрадовался. Ибо телесный сон стал протрезвлением души, сомкнутость век — истинным зрением, молчание мое — чреватостью благом, а бесплодность рассудка — рождением добра. Вот что случилось со мной, воспринявшим от Поймандра, то есть ума самобытности, логос, и потому я, исполнившись божественного вдохновения, пошел по пути истины. И потому дарую я от всей своей души и силы славословие отцу-богу:

(31) «Свят еси, бог и отец всего, сущий прежде начала;
свят еси бог, чье воление исполняется собственными силами;
свят еси бог, который желает быть познанным и познается своими.
свят еси, словом приведший сущее в сочетание между собой;
свят еси, которого не скрыла природа; свят еси, чьим изображением произросла всякая природа.
свят еси, кто мощнее всякого могущества;
свят еси, превосходящий всякое превосходство; свят еси, коего недостойны любые похвалы.
Прими словесную жертву, от души и сердца обращенную к тебе, непроговариваемый, неизреченный и описуемый лишь тишиной! ³⁰

(32) Вдохнови меня, просящего неуклонности на пути знания, сообразного нашей сущности; и придай мне силы, чтобы я осветил светом благодати этой пребывающих в неведении сородичей моих, братьев моих, сынов твоих! И потому я верю и свидетельствую, что иду я к жизни и свету. Благословен еси, отец; твой человек желает освятиться вместе с тобой, поскольку вручил ты ему всю власть».

II. Диалог Гермеса Трисмегиста с Асклепием³¹

(1) Гермес. Не движется ли все движущееся, Асклепий, в чем-то и чем-то?³²
Асклепий. Несомненно.
Гермес. Так нет ли необходимости в том, чтобы то, в чем движется движущееся, было больше самого движущегося?
Асклепий. Конечно, необходимость имеется.
Гермес. А не сильнее ли движущее, чем движущееся?
Асклепий. Разумеется сильнее.
Гермес. И не обладает ли то, в чем совершается движение, противоположной движущемуся природой?
Асклепий. Да, само собой.

(2) Гермес. Далее. Наш космос велик, и нет тела больше его.
Асклепий. Очевидно.
Гермес. И он плотен, ибо наполнен множеством других великих тел, а вернее, всеми телами, которые существуют.
Асклепий. Так и есть.
Гермес. А есть ли космос тело? Асклепий. Тело.
Гермес. Причем движущееся?
Асклепий. Несомненно.

(3) Гермес. Итак, сколь же великим должно быть то место, в котором он движется, и какова будет его природа? Не много ли большим, чтобы быть в состоянии воспринять непрерывность его движения и чтобы движущееся не сдерживало своего движения, будучи стеснено его узостью?
Асклепий. Это некая всевеликая вещь, о Трисмегист.

(4) Гермес. И какой она природы? Не противоположной ли, Асклепий? Природой же противоположной телу является бестелесное.
Асклепий. Согласен.
Гермес. Итак, место бестелесно. Но бестелесное есть либо божественное, либо бог. Божественным же я называю сейчас не рожденное, а нерожденное. Так вот, если оно есть божественное, то будет сущностным; а если бог, то окажется бессущностным³³ <...>.

(5) Место же есть умопостигаемое в некотором ином смысле; в самом деле, умопостигаемым в первом смысле является бог <— для самого себя, место же —> для нас, а не для самого себя. Действительно, умопостигаемое <есть умопостигаемое> для мыслящего; следовательно, место умопостигаемо не для самого себя, ибо мыслится не самим собой, будучи одновременно чем-то другим мыслимому, а нами.

(6) И если место есть умопостигаемое не как бог, а как вмещающая в себя энергия, то оно есть нечто иное богу. Все движущееся движется не в движущемся, но в покоящемся. И движущее также покоится; ибо не в состоянии оно свершать движение совместно с движущимся.
Асклепий. Почему же, Трисмегист, в нашем мире движущее совершает свое движение совместно с движущимся? В самом деле, ты говоришь, что сферы блуждающих звезд приводятся в движение сферой неподвижных.
Гермес. Такое движение является не совместным, а противоположным; ведь они движутся не в одну и ту же, а в противоположные друг другу стороны. Противоположность же движения подразумевает пребывающее в покое равновесие;

(7) действительно, равновесие есть покой перемещения. Итак, сферы блуждающих звезд, совершающие свое движение в направлении противоположном сфере неподвижных, приводятся в движение вокруг точки противоположности сферой неподвижных звезд при посредстве их взаимных противоречий. И иначе дело обстоять не может. В самом деле, полагаешь ли ты, что вот эти Медведицы¹, которые, как ты видишь, не заходят и не восходят, а вращаются вокруг одной и той же точки, движутся или покоятся?
Асклепий. Движутся, Трисмегист.
Гермес. А какое движение, Асклепий, они совершают?
Асклепий. Бесконечное обращение вокруг одной и той же точки.
Гермес. Кругообращение вокруг одной точки есть движение, пребывающее в покое; в самом деле, движение вокруг одной и той же точки препятствует отклонению от нее, когда же отклонение от нее встречает препятствие, то подразумевается состояние покоя в отношении движения вокруг одной и той же точки. Равным образом и противоположное перемещение покоится в неколебимости, утверждаемое самой противоположностью.

(8) Я приведу тебе наглядный пример; я имею в виду наземных животных. Посмотри, например, как плывет человек: притом, что вода движется, противодействие ног и рук оказывается для человека покоем, для того чтобы не быть унесенным водой вниз по течению.
Асклепий. Твой пример ясен, Трисмегист.
Гермес. Таким образом, всякое движение пребывает в покое и вызывается покоем <...>. Стало быть, вовсе не получается так, что движение космоса и всякого материального живого существа происходит по внешним для тела причинам, напротив, оно происходит по внутренним причинам в их отношении к внешнему — благодаря либо душе, либо духу, либо чему-то другому бестелесному. В самом деле, одушевленное тело приводится в движение вовсе не телом; не относится это и к телу вообще, хотя бы оно и было неодушевленным.

(9) Асклепий. Как ты это говоришь, Трисмегист? Что же, в этом случае то, что приводит в движение дерево, камни и все остальное неодушевленное, не является телом?
Гермес. Разумеется нет, Асклепий; в самом деле, внутреннее содержание тела, то, что приводит неодушевленное в движение, не есть тело. Оно есть то, что приводит в движение составное — и носитель, тело, и несомое; действительно, неодушевленное само по себе ничего в движение не приводит. По крайней мере, ты видишь, что душа отягощена, когда одна несет два тела. Таким образом, очевидно, что движущееся движется в чем-то и чем-то.

(10) Асклепий. Но разве не должно движущееся двигаться в пустоте, Трисмегист?
Гермес. Не говори слов с дурным предзнаменованием, Асклепий. Ни одно сущее не пусто; пустым является лишь не-сущее^*. В самом деле, наличествующее никогда не может сделаться пустым в силу самого смысла наличного бытия: сущее не смогло бы уже быть сущим, если бы не было полно наличного бытия.
Асклепий. Но разве, Трисмегист, не бывает чего-то пустого, такого, например, как пустая бочка, кувшин, пересохшее русло реки, чан и все остальное подобное?
Гермес. Увы, сколь глубокое заблуждение, Асклепий! Что же, ты полагаешь, что пусто то, что полным-полно?

(11) Асклепий. Как ты говоришь, Трисмегист?
Гермес. Разве воздух не тело?
Асклепий. Тело.
Гермес. А разве это тело не проникает во все сущее и не заполняет все, во что проникает? И разве это тело не возникло как смешение четырех тел? Стало быть, все, о чем ты говоришь как о пустом, полно воздуха, а если оно полно воздуха, то и всех четырех стихий¹; но можно было бы продемонстрировать и противоположное рассуждение: все то, о чем ты говоришь как о полном, в отношении воздуха пусто, поскольку до отказа заполнено другими телами и нет в нем места, куда мог бы проникнуть воздух. Итак, то, что ты называешь пустым, необходимо называть не пустыми, а полыми, ибо они полны наличного бытия — воздуха и духа.
Асклепий. Это суждение неоспоримо, Трисмегист.

(12) Гермес. А что мы скажем о том месте, в котором движется Все?³⁴ Конечно, Асклепий, что оно бестелесно.
Асклепий. И что же это за бестелесное?
Гермес. Всеобщий ум из всеобщего, объемлющий в себе самого себя, свободный от телесного искажения, бесстрастный, неосязаемый, сам по себе покоящийся в самом себе, предоставляющий место для всего разом, спасительный для всего сущего, свет души.
Асклепий. Что же ты тогда называешь благом?
Гермес. Благо есть архетипический свет, словно бы лучами коего являются ум и истина.

(13) Асклепий. А что есть бог?
Гермес. Тот, кто не есть ни то ни другое, который причинствует и для их бытия, и для бытия всего и каждого одного из всех сущих; ибо он не пропустил ничего, кроме несущего. И все возникающее возникает из сущего, а не из не-сущего; в самом деле, не-сущее обладает природой не самой способности к порождению чего-либо, а неспособности произвести нечто на свет; и в свой черед — сущее не обладает природой небытия в каком-то отношении¹. Стало быть, бог не ум, а причина бытия ума, и не дух, а причина бытия духа, и не свет, а причина бытия света.

(14) Потому-то бога и нужно почитать этими двумя именами³⁶, которые свойственны только ему — и более никому. Ибо любой из так называемых других богов, людей или демонов может не быть благим хотя бы в каком-то отношении, за исключением одного лишь бога; все же остальное не в состоянии вместить в себя природу блага. В самом деле, оно есть тело и душа, и не имеет оно такого места, которое способно вместить благо,

(15) ибо размеры блага столь же велики, сколь велико наличное бытие всех сущих — и тел, и бестелесных, и чувственно воспринимаемых, и умопостигаемых; и соответствует им один лишь бог — и ничто другое. Итак, ты не должен говорить как о благе ни о чем другом, кроме как об одном лишь боге, коль скоро в противном случае ты совершишь богохульство.

(16) На языке у всех людей постоянно вертится слово «благо», и тем не менее не служит для них предметом мысли вопрос о том, что же оно такое'; потому-то и не мыслится всеми сам бог; напротив, по неведению именуют они благими богов и некоторых из людей, которые никогда не смогли бы ни быть, ни сделаться таковыми. В самом деле, благо более всего чуждо им, оно неотделимо от бога, поскольку и есть сам бог. Стало быть, все остальные боги именуются благими потому, что им оказана честь именем бога; бог же именуется благом отнюдь не в качестве почести, но по своей природе; ибо у бога и блага одна природа и один у них обоих род, от которого — все роды. В самом деле, бог благ потому, что он есть тот, кто все дарует и ничего не забирает себе. Значит, бог дарует все и не забирает себе ничего. Потому бог есть благо, а благо есть бог.

(17) Другое имя есть, в свой черед, «отец», в силу того что он сотворил все; ибо дело отца — творение. Потому-то величайшее в жизни и наиболее благочестивое действие для здравомыслящих людей — это деторождение; и величайшее несчастье и нечестивое дело — прожить жизнь бездетным. После смерти такой человек будет наказан демонами. Кара же назначена ему такая: душа бездетного будет осуждена на вхождение в тело, которое не обладает ни мужской, ни женской природой, и будет такое существо проклято под солнцем. Потому, Асклепий, не разделяй радость ни с кем, у кого нет детей, напротив, сострадай его несчастью, зная, какое наказание его ожидает. Вот что пусть будет сегодня тебе изложено, Асклепий, — некое предварительное знание о природе всего.

III. Священное слово Гермеса Трисмегиста

(1) Бог есть начало сущего — и ума, и природы, и материи; он сотворил все, будучи началом всего, для проявления своей мудрости. И природа есть энергия бога, в силу необходимости созидающая и завершение, и возрождение³⁷. Ибо была тьма в бездне, и бесконечная вода, и тонкий и разумный дух, божественной силой <пронизавший> предметы, пребывавшие в хаосе. И когда все было неразделенным и неподготовленным, возжегся священный свет; и возникли стихии и все боги.

(2) Ибо после того, как все вещи были определены, легкие воспарили ввысь, поскольку к огню, расположенному вверху, был словно бы привешен воздух, и огонь носится в нем; тяжелые же опустились вниз, и в качестве основания под влажную сущность был положен песок³⁸, и появилась из влажной сущности суша. И была расчленена огненная сущность вместе с располагающимися в ней богами; и явилось небо в семи кругах и боги, видимые в обликах звезд со всеми своими созвездиями; и было положено движение по кругу для эфирного, несущегося на божественном духе.

(3) И совершил каждый бог по собственной силе то, что было ему предписано; и возникли звери четвероногие, и пресмыкающиеся, и водные, и пернатые, и всякое семя оплодотворяющее, и трава, и зелень всякого цветка, засеянные в согласии с различием природ; и все они несли в себе семя палингенесии. <...> и <бог определил> рождения людей на познание божественных дел, на свидетельствование действия природы, множество людей на господство над всем поднебесным и на рассмотрение благ, дабы росли они в своем росте и преумножались во множестве. И вложил он всякую душу в тело при посредстве бега богов, движущихся по кругу, приуготовив ее к созерцанию неба и бега небесных богов, и к господству над всем подлунным, и к познанию божественной силы, и свидетельствованию действия природы, и к знаменованию благ, поскольку доля ее была отягощена познанием добра и зла и изысканием всяческого прекраснодействия.

(4) Им позволено прожить свою собственную жизнь и удалиться в удел совершающих свой бег по кругу богов и распасться <на стихии>. И одни из них прославятся, оставив себе на земле великие памятники своего искусства, а имена большинства не засвидетельствует время. И за всяким рождением одушевленной плоти, и семени плода, и всякого произведения искусства будет следовать его разрушение; то же, что терпит ущерб, будет вновь возобновляться благодаря отмеренному бегу движущихся по кругу богов. Ибо всякое космическое слияние, возобновляющееся благодаря природе, зависит от бога, ибо даже сама природа существует в боге.

IV. Кратер³⁹

(1) <...>⁴⁰ Гермес. <...> Ибо таково бестелесное — неосязаемое, невидимое, неизмеримое, непротяженное и не подобное ничему другому. В самом деле, <бог> не есть ни огонь, ни вода, ни воздух, ни дух; напротив, все перечисленное возникло благодаря ему. И потому придерживайся следующего мнения: что он — предсущий и вечносущий; что он — все сотворивший; что он — единый и единственный; что он — тот, кто по собственному желанию сотворил сущее. Действительно, будучи благим, он воздвиг все это лишь благодаря самому себе.

(2) И после того как демиург сотворил весь космос, он пожелал упорядочить и землю; и послал он в него человека как космос божественного тела, смертное живое существо, которое было образом бессмертного живого существа. <...> Ибо был человек зрителем дел бога; и для того он появился на свет, чтобы удивляться космосу и познавать его творца.

(3) И космос <есть божественное сущее>; а человек превосходит всех остальных живых существ рассудком и умом. Рассудком же, Тат, <демиург> наделил всех людей, а умом — уже не всех, при этом вовсе не испытывая к кому-либо зависти⁴¹; ибо зависть берет свое начало отнюдь не на небесах, она возникает в низшем, в душах людей, не имеющих ума.
Тат. Почему же, отче, бог наделил умом не всех?
Гермес. Скорее всего, сын мой, он пожелал поместить его среди душ, словно некую награду.

(4) Тат. И где же он его поместил?
Гермес. Наполнив им большой кратер, он послал его вниз, препоручив глашатаю, коему приказал провозглашать сердцам человеческим следующее: «Погрузи себя, могучее, в этот кратер ради познания того, для чего ты есть, и поверив, что взойдешь ты к пославшему этот кратер». И все те, что сошлись на зов и погрузились в чашу с умом, причастились знания и сделались совершенными людьми, воспринявшими ум; те же, кто пренебрег этим зовом, рассудком обладают, но ум в дополнение к нему не обрели.

(5) И они не ведают, для чего они существуют и благодаря кому; их чувства близки чувствам бессловесных животных; они скованы гневом, страстью и неумеренностью; они удивляются тому, что недостойно взгляда; они обращают внимание на телесные удовольствия и влечения; к тому же они верят, что именно вследствие всего этого являются людьми. Те же, Тат, кто воспринял дар бога, по сравнению с иными уже не смертны, а бессмертны; ибо, объяв в себе благодаря собственному уму все то, что есть на земле, то, что в небе, и то, что свыше неба, если есть там нечто, и возвысив самих себя, они узрели благо, а узрев его, сочли здешнюю жизнь случайной; они пренебрегли всем телесным [и бестелесным] и стремятся к одному лишь единому и благу.

(6) Таковы, Тат, энергия ума, изобилие науки о божественном и постижение бога.
Тат. И я желаю погрузиться в этот кратер, отче.
Гермес. Если ты сперва не возненавидишь тело⁴², дитя, ты не сможешь возлюбить самого себя; возлюбив самого себя, ты будешь обладать умом, обладая же умом, ты причастишься и науке.
Тат. Как ты это говоришь, отче?
Гермес. Ибо, разумеется, невозможно, дитя, быть озабоченным одновременно и смертным, и божественным. В самом деле, поскольку сущие бывают двух видов — тела и бестелесное, в которых заключены смертное и божественное, для того, кто желает выбрать, остается лишь выбор того или другого. Действительно, невозможно избрать для себя и то и другое: одно, стоящее ниже, лишь обнаруживает энергию другого.

(7) Итак, выбор лучшего для избравшего его оказывается наипрекраснейшим, поскольку не просто спасает человека, но и в явном виде представляет его почтение к богу. Выбор же худшего губит человека, но при этом никак не принижает бога и является лишь грехом против него; поскольку, подобно тому как процессии занимают центральное положение, но при этом сами не в состоянии ничего совершить и лишь мешают другим, точно так же и эти люди лишь совершают процессии в космосе, ведомые телесным.

(8) И поскольку дела, Тат, обстоят именно так, то, что у нас от бога было, и будет, то же, что от нас самих, пусть следует за ним и не отстает от него; ибо бог неповинен во зле; причина зла в нас самих, ибо мы порой предпочитаем его благу. <...> Ты видишь, дитя, сколько тел⁴³ в непрерывной последовательности, сколько хоров демонов и в движении звезд нам необходимо пройти, чтобы устремиться к единому и единственному богу. Ибо благо непроходимо, безгранично и бесконечно; само по себе оно безначально, и лишь нам кажется, будто началом своим оно имеет знание.

(9) Во всяком случае, знание не становится началом самого познаваемого, но лишь предоставляет нам самим его начало. Давайте же воспримем это начало и совершим путь со всей возможной поспешностью. В самом деле, весьма трудно, оставив обыденное и наличное, вернуться к древнему и изначальному; ибо зримое увеселяет, а незримое внушает недоверие. Более же всего явственно зло, благо же незримо в явных предметах; действительно, нет у него ни формы, ни очертаний. Ибо невозможно явить бестелесное при посредстве тела, потому что оно подобно самому себе, а всему остальному не подобно. Таково отличие подобного по отношению к неподобному и вторичность для неподобного по отношению к подобному.

(10) <...> Ибо бог во всем есть словно корень и начало. А без начала нет ничего. Само же начало — не из чего-либо, а из самого себя, коль скоро оно является началом иного. В самом деле, оно есть начало самого себя, коль скоро не случилось ему иметь другого начала. Итак, бог подобен монаде. Ведь монада, будучи началом и корнем всех чисел, объемлет в себе всякое число, но не содержится ни в одном из них, и порождает всякое число, но не порождается никаким иным числом.

(11) Все же рожденное несовершенно, делимо, подвержено увеличению и уменьшению. Совершенному же не свойственно ничего подобного. И растущее растет из монады и поддается своей собственной слабости, когда не может более вмещать монаду. Таков, Тат, по мере возможности описанный для тебя образ бога; и если ты узришь его в точности очами сердца, то ты поверишь мне, дитя, и изыщешь путь к высшему; и более всего будет тебе указывать дорогу это самое зрелище. Ибо данное подобие обладает какой-то собственной силой; оно овладевает спешащими созерцать его и увлекает их за собой, словно, как говорят, магнитный камень — железо⁴⁴.

V. О том, что незримый бог в наивысшей степени явен

(1) Я разъясню тебе, Тат, это учение, чтобы ты не остался непосвященным в таинство лучшего имени бога. Ты же обдумывай то, что я говорю, ибо тебе, обдумывающему, станет более всего очевидным то, что, похоже, невидимо для большинства. <...> Ибо не было бы его, если бы он был невидим. В самом деле, все зримое рождено, поскольку оно было явлено. Незримое же существует всегда, так как не нуждается в появлении. <...> Ведь <бог> есть всегда; и все остальное он делает явным, сам оставаясь невидимым, потому что он вечен. Итак, делая явным все, сам он не показывается; сам не рождаясь в фантазии, он фантазирует все¹. В самом деле, о рожденном существует лишь фантазия, ибо становление есть не что иное как фантазия. Он же, единый, будучи нерожденным, очевидно, и не может быть представлен в фантазии; если же он таков, то и незрим.

(2) Фантазируя все, он проявляет себя при посредстве всего и во всем, и в особенности в том, в чем он сам захотел бы себя проявить. И потому ты, дитя мое Тат, прежде всего соверши молитву владыке и отцу, единственному и единому благу, чтобы он был милостив к тебе и осветил тебя хотя бы одним своим лучом в твоем разуме, с тем чтобы ты мог мыслить его, столь великого [бога]. Ибо лишь мысль созерцает незримое, поскольку и она сама незрима. И если то, что в тебе самом, невидимо для тебя самого, то разве откроется он, пребывающий в самом себе, тебе при посредстве глаз? Но вот если ты сможешь взглянуть глазами ума, то он явится тебе, Тат; ибо владыка независтливо проявляет себя во всем космосе, и потому ты сможешь созерцать образ божий и даже взять его в свои руки⁴⁵.

(3) И если ты хочешь узреть его, подумай о Солнце, подумай о беге Луны, подумай о порядке звезд. Кто тот, кто поддерживает этот порядок? Солнце — величайший из небесных богов, и все небесные боги подчиняются ему, словно своему царю и владыке; и этот столь великий бог, превосходящий землю и море, терпит над собой блуждающие звезды, намного меньшие, нежели он сам. Чего он стыдится или чего боится, дитя? Каждая из этих звезд ограничена числом и местом; почему же все они, находящиеся на небе, не совершают подобного или равного движения? Кто определил для каждой ее место и величину пути?

(4) Северный полюс⁴⁶ вращается вокруг самого себя и увлекает вместе с собой в круговом движении весь космос; <кто поручил ему эту задачу? И воздух есть орудие, благодаря которому всему земному свойственна жизнь;> кто же владелец этого орудия? Кто заключил море в границы? Кто воздвиг земную твердь? Итак, Тат, существует некто, творец и господин всего этого; ибо невозможно, чтобы место, число или мера сохранились без создателя их. Ибо всякий порядок сотворен, и лишь безместность и безмерность нетварны. Однако даже и они, дитя мое, не лишены господина своего; в самом деле, даже если есть нечто беспорядочное, оно испытывает недостаток и потому некоторым образом содержит в самом себе порядок; ибо даже беспорядочность подчинена некоему господину, который просто еще не выстроил ее в определенном порядке.

(5) О, если бы возможно было тебе, став птицей, взлететь в воздух и, найдя равновесие между землей и небом, узреть устойчивость земли, разлив моря, течения рек, возвышение воздуха, остроту огня, бег звезд и быстроту неба в его кругообороте вокруг этого. О, что за счастье было бы, дитя, если бы ты увидел все это, движущееся как единое целое, и созерцал неподвижное, движущееся в самом движимом, и незримого бога, проявляющегося при посредстве того, что он творит.

(6) Таков порядок космоса [и таков космос порядка]. А если ты желаешь, <ты можешь> узреть его и на примере смертных — тех, что на земле, и тех, что в глубине. Подумай, дитя, о человеке, созидающемся в утробе матери, тщательно оцени искусство его сотворения и познай творца этого прекрасного и божественного образа. Кто тот, кто описал ему очертания глаз? Кто тот, кто пробуравил ему отверстия ноздрей и ушей? Кто тот, кто отверз ему рот? Кто тот, кто протянул и замкнул между собой его нервные волокна? Кто тот, кто проложил ему каналы жил? Кто тот, кто сделал твердыми его кости? Кто тот, кто покрыл ему кожей плоть? Кто тот, кто разделил ему пальцы? Кто тот, кто сделал ему плоскими ступни ног? Кто тот, кто прокопал в его коже поры? Кто тот, кто сделал ему сердце пирамидальным и присоединил к нему нервы? Кто тот, кто сделал ему печень широкой? Кто тот, кто сделал ему селезенку продолговатой? Кто тот, кто придал его легким губчатое строение? Кто тот, кто сделал ему брюшную полость просторной? Кто тот, кто запечатлел достойное на виду, а постыдное скрыл?

(7) Взгляни, сколько искусств отнесено к одной материи, сколько действий заключено в одном внешнем облике; и все они в высшей мере прекрасны, все отмерены, все различны. Кто тот, кто сотворил все это? Какая мать, какой отец, если не незримый бог, сотворивший все по собственному соизволению?

(8) Никто ведь не станет утверждать, будто статуя или портрет возникли без участия скульптора или художника; как же это творение могло возникнуть без творца? О полная слепота! О глубокое нечестие! О великое невежество! Никогда, дитя мое Тат, не лишай творения творца, а вернее <...>.

(9) Лучший тот, кто носит имя бога. Ибо кто еще есть отец всего? В самом деле, кто это, как не один лишь он? И таково свойственное ему дело — быть отцом. Если же есть для меня некая нужда сказать еще более дерзко, то его сущность и есть само приведение в движение и сотворение всего⁴⁷. И подобно тому как ничто не может возникнуть без своего создателя, точно так же и ему было бы невозможно существовать, если бы он всегда не создавал все — на небе, в воздухе, в земле, в глубине, в каждой части космоса, во всем сущем и несущем. Ибо нет во всем этом ничего, что не есть он сам: он сам есть и сущие, и несущие, так как сущих он произвел на свет, а не-сущих содержит в самом себе.

(10) Таков тот, кто превышает по своему достоинству само имя «бог». Он незрим, он в высшей мере явен. Он тот, кто может быть предметом созерцания для ума, он тот, кто видим глазами. Он тот, кто бестелесен, он тот, кто многотелесен, а вернее, всетелесен. И нет ничего, что не есть он; ибо все то, что есть, есть он. И носит он все имена, потому что все — от него, единого отца; и не имеет он имени, потому что он — отец всего. И потому — кто смог бы сказать благое слово о Тебе или перед Тобой? Куда устремить мне мой взгляд, когда я буду прославлять Тебя: вверх, вниз, внутрь, наружу? Ибо нет у сущих места — нет никакого другого места подле Тебя, и все они — в Тебе. <И какую жертву я должен принести Тебе, когда> все — от Тебя. Ты даруешь все и не приемлешь ничего; ибо Ты владеешь всем и нет ничего, чем бы Ты не владел.

(11) Когда мне воспеть Тебя? Ибо ни поры, ни времени без Тебя воспринять невозможно. За что мне воспеть Тебя? За то, что Ты сотворил, или за то, чего Ты не сотворил? За то, что Ты явил, или за то, что Ты оставил скрытым? При посредстве чего мне воспеть Тебя? Принадлежащего ли мне самому? Моего ли собственного достояния? Другого ли? Ибо Ты еси то, чем я мог бы быть, Ты еси то, что я мог бы творить, Ты еси то, что я мог бы говорить. Ибо Ты еси все и нет ничего другого, чем не был бы Ты. Ты еси все возникающее, Ты еси невозникающее. Ты еси ум, Ты еси мыслимое; Ты еси отец, когда творишь; Ты еси бог, когда действуешь; Ты еси благо, когда созидаешь все. [Ибо тоньше материи по своему составу воздух, тоньше воздуха душа, тоньше души ум, тоньше ума бог.]

VI. О том, что благо существует только в боге и нигде более

(1) Благо, Асклепий, [не существует ни в чем, кроме как в боге. А вернее, благо есть сам бог. Если так, то оно] должно быть сущностью, свободной от всякого движения и становления, [никак не являющейся,] обладающей статической энергией в отношении самой себя, не испытывающей недостатка и не обладающей страстями, но более всего полной того, что она предоставляет. В самом деле, все предоставляющее именуется благом; единое же, начало всего, все и всегда поставляющее, есть благо. Оно не присутствует ни в чем другом, кроме как в одном лишь боге; в самом деле, нет ничего, в чем он испытывал бы недостаток, с тем чтобы, возжелав это приобрести, он сделался дурным; нет ничего среди сущего, что он мог бы потерять и потеря чего опечалила бы его; [ибо печаль есть мера порочности;] нет ничего лучше его, претерпев несправедливость от которого, он затеял бы войну; нет у него супруги, к которой он воспылал бы плотской любовью; нет ничего, в чем он был бы несведущ, что вызвало бы его гнев; нет ничего мудрее его, к чему он испытал бы зависть. В то время как ничто среди перечисленного не присутствует в сущности его, что еще остается, кроме одного лишь блага?

(2) И подобно тому как в такой сущности нет никакого зла, точно так же благо не может быть найдено ни в чем другом. В самом деле, во всем остальном присутствуют разнообразные пороки — и в малом, и в великом, и в соответствующем единому, и даже в самом живом существе, превосходящем все и наиболее могучем¹. Действительно, все рожденное полно страстей, поскольку само рождение уже сопряжено со страстью. Там же, где присутствует страсть, нет никакого блага; а там, где располагается благо, никогда нет ни одной страсти. Ибо там, где день, нет никакой ночи, и там, где ночь, нет никакого дня. Вот почему благо не может располагаться в становлении, но способно присутствовать только в нерожденном. Тем не менее в материи предполагается сопричастность всему, а потому и благу. В том же самом смысле благ и космос, поскольку он сам созидает все и в части созидания оказывается благим. Во всех же остальных отношениях он не благ, ибо он и сам подвержен страсти [, подвижен] и является создателем того, что подвержено страсти.

(3) Таким образом, невозможно, чтобы здешние существа были свободны от испорченности; здешнее же благо есть то, в чем частица блага наименьшая; в самом деле, благо здесь смешивается со злом. Ибо смешивающееся со злом уже не остается благом; не оставшись же благом, оно становится злом. Следовательно, благо существует только в боге или же сам бог есть благо. А в человеке речь идет о благе лишь в сравнении со злом; ибо незначительное зло здесь считается благом. Значит, Асклепий, среди людей благо существует лишь по имени, а на деле никогда; в самом деле, это невозможно. Действительно, материальное тело, со всех сторон теснимое порочностью, трудами, мучениями, вожделениями, гневом, ложью и неразумными мнениями, не оставляет для блага места. И наихудшее среди всего, Асклепий, это то, что каждое среди перечисленного считается величайшим благом, хотя на деле оно есть непроходимое зло. И вождем всех зол в здешнем мире является сама ошибочность.

(4) Я же со своей стороны благодарен богу за то, что он вложил в мой ум хотя бы представление об отсутствии блага — о том, что ему невозможно присутствовать в космосе. Ибо космос есть плерома порока, бог же — плерома блага [или же благо есть плерома бога]. <...> Ибо лучи <его> красоты проявляются вокруг самой <его> сущности; они чисты и, несомненно, подлинны и сами являются сущностями его. В самом деле, Асклепий, необходимо дерзнуть сказать, что сущность бога, если, конечно, он обладает сущностью, есть красота и благо. Ими же не освещено ничто в космосе. Действительно, все попадающее на глаза есть призраки и изображения теней; то же, что не попадает на глаза, <...> есть в высшей мере прекрасное и благое. И подобно тому как глаз не в состоянии увидеть бога, точно так же он не способен узреть и красоту и благо. Ведь таковы части бога, свойственные лишь ему, принадлежащие ему, неотделимые от него, полностью образующие его, наилюбезнейшие ему, те, которые любит сам бог [или они сами любят бога].

(5) Если ты способен помыслить бога, ты станешь мыслить красоту и благо, то, что есть высшее сияние, испускаемое богом. Ибо та красота несопоставима, а то благо не может быть изображено, как и сам бог. Следовательно, подобно тому как ты мыслишь бога, ты мыслишь и красоту и благо. Ведь они не имеют ничего общего со всеми остальными живыми существами, поскольку неотделимы от бога. И если ты ищешь бога, то ищешь и красоты. Ибо к ней ведет тот же путь — благочестие со знанием.

(6) Потому-то неведающие и не идущие по пути благочестия дерзают называть прекрасным и благим человека — того, кто и во сне не видал того, что есть благо, того, кто окружен всяческим злом, того, кто полагает, что зло есть благо, и именно в этом качестве ненасытно им и пользуется, и боится его лишиться, и изо всех сил старается его не только сохранить, но и преумножить. Таковы человеческие благо и красота, Асклепий, которых и мы не в состоянии ни избежать, ни возненавидеть, ибо досаднее всего то, что мы в них нуждаемся и не можем без них жить.

VII. О том, что величайшее зло в людях есть неведение бога

(1) Куда несетесь вы, люди? Вы пьяны, вы испили неразбавленного вина неведения, того, которое вы не смогли вынести, но уже изрыгаете его. Остановитесь, воздержавшись от него, взглянув ввысь очами вашего сердца, и даже если не все смогут этого достигнуть, но найдутся те, кто смогут. Ибо зло невежества наводняет всю землю и вместе с собой увлекает душу, заключенную в теле, не позволяя ей бросить якорь в гавани спасения.

(2) И потому не дайте себя унести бурному течению; воспользовавшись отливом, вы, способные достигнуть гавани, бросив в ней якорь, отыщите поводыря, который приведет вас к вратам Знания, где находится яркий свет, свободный от тьмы; где нет ни одного пьяного, но где все трезвы, поскольку созерцают в сердце того, кто именно так и желает быть увиденным; ибо он неслышим, непроизносим и невидим для глаз, но лишь для ума и сердца. И прежде всего тебе необходимо разорвать тот хитон, который ты носишь, оболочку тьмы, ткань неведения, опору порочности, оковы порчи, живущую смерть, обладающий чувствами труп, окружающий тебя склеп, разбойника в доме твоем, врага, ненавидящего то, что ты ценишь, и завидующего тебе за то, чего ты желаешь.

(3) Таков тот хитон, в который ты облачен; он влечет тебя вниз, к самому себе, чтобы ты, взглянув ввысь и увидев красоту истины и пребывающее там благо, не возненавидел его порочность, осмыслив его злоумышления, которыми он злоумышляет против тебя, сделав так называемые органы чувств невосприимчивыми, отгородив их плотной материей и смешав с постыдными удовольствиями, чтобы ты не слышал того, о чем тебе нужно слышать, и не смотрел на то, на что тебе необходимо смотреть.

VIII. О том, что ни одно из сущих не погибает, но что по ошибке говорят об изменениях как о разрушениях и смертях

(1) Гермес. Ныне, сын мой, необходимо поговорить о душе и теле, о том, в каком смысле душа бессмертна, и о том, благодаря какой энергии <возможно> соединение тела и его распадение. <...> Ибо ни одному из них не свойственна смерть; напротив, смерть есть имя, которому не соответствует никакой предмет. [Скорее всего слово «смертный» говорится лишь вследствие опущения первой буквы — вместо слова «бессмертный».] В самом деле, смерть есть гибель, но ни один предмет в космосе не подвержен гибели. Действительно, если космос есть второй бог и бессмертное живое существо, то не может быть такого, чтобы какая-либо часть бессмертного живого существа умерла; ибо все части космоса принадлежат именно космосу. По преимуществу же бессмертен человек — разумное живое существо.

(2) В самом деле, первым среди всего, подлинно вечным и нерожденным, является демиург всего — бог; вторым же является тот, кто был произведен им на свет как образ его, и тот, кто сохраняется и питается благодаря ему, вечно живущий, поскольку ему было даровано бессмертие вечно сущим отцом, ибо вечно живущее отличается от вечного. Действительно, отец вовсе не возник по воле иного: если он и возник, то лишь благодаря самому себе; правильнее же говорить, что он никогда не возник, но существует всегда. Космос же всегда возникает, ибо причиной для бытия всего выступает отец, отец же сам причинствует для самого себя. Потому космос и был сделан отцом, который вечен, бессмертным.

(3) И ту часть материи, которая была положена в основание его желания, отец, упорядочив ее в виде всеобщего тела и придав ей объем, сделал сферической, придав ей именно это качество, поскольку и материальность бессмертна и существует вечно. Более того, рассеяв в сфере качества живых существ, он заключил их словно в пещере⁴⁹, желая всяческой качественностью упорядочить то, что само по себе бескачественно. Он окружил всеобщее тело бессмертием, чтобы материя, возжелав отвергнуть его соединение, не рассеялась в собственной беспорядочности. Ибо когда материя, дитя, была бестелесна, она была беспорядочна; даже и здесь она избрала для себя некую беспорядочность в малых живых существах — ту, которая связана с ростом и уменьшением [каковое люди называют смертью].

(4) Эта самая беспорядочность возникает только в отношении наземных живых существ, ибо тела небесных живых существ обладают единым порядком, которого изначально удостоились от отца; он сохраняется непрерывным благодаря кругообороту каждого из них. Что же касается повторного рождения наземных тел, то оно происходит после того, как произошло их распадение; благодаря такому распадению они вновь возрождаются в нерасторжимые, то есть в бессмертные тела; потому и происходит лишение чувственного восприятия, а отнюдь не гибель самой телесной жизни.

(5) Третье место занимает человек, возникший как изображение космоса; по волению отца он, в отличие от всех остальных наземных живых существ, обладает умом: не просто общим со вторым богом состоянием, а именно мышлением первого; от одного, телесного, он приобрел чувственное восприятие, а от другого, бестелесного, [ума и блага,] — мышление.
Тат. Значит, это живое существо не гибнет?
Гермес. Не допускай дурных слов, дитя, и пойми, что есть бог, что есть космос, что есть живое существо бессмертное и что есть живое существо, подверженное распаду. И пойми, что космос — благодаря богу и в боге; человек же — благодаря космосу и в космосе; и началом, всеохватностью и соединением всего является бог.

IX. О мышлении и об ощущении [и о том, что красота и благо — в одном лишь боге и нигде более]

(1) Вчера, Асклепий, я даровал свое «Совершенное слово»¹; ныне же, как я полагаю, необходимо вслед за тем провести рассуждение и об ощущении. В самом деле, как полагают, ощущение и мышление обладают различием, поскольку одно материально, а другое сущностно; мне же кажется, что они объединены и не разделяются, я имею в виду в людях. Действительно, во всех остальных живых существах ощущение объединено с природой, а в человеке — с мышлением⁵¹. Ум же отличается от мышления в той же мере, в какой бог — от божественности. В самом деле, божественность возникает благодаря богу, а мышление — благодаря уму, будучи братом речи. Более того, они являются орудиями друг друга; действительно, ни речь не может произноситься без мышления, ни мышление не может быть выражено без речи.

(2) Итак, в человеке ощущение и мышление сливаются между собой, словно находясь во взаимном переплетении; ведь мыслить без ощущения невозможно и равным образом невозможно ощущать без мышления. <То, что мыслится> помимо ощущения, подобно тем зрелищам, которые люди воображают во сне; тем не менее я полагаю, что и в созерцании сновидений имеются обе рассматриваемые энергии; в самом деле, люди пробуждаются благодаря ощущению. Действительно, ощущение разделено на две части: относящуюся к телу и принадлежащую душе; когда обе эти части ощущения созвучны между собой, тогда и случается появиться мышлению, порожденному умом.

(3) Ибо ум чреват всеми мыслями: благими, когда он воспринял их семя от бога, и противоположными, когда он получил их от какого-то из демонов, [поскольку нет ни одной части космоса, свободной от демонов,] который, сойдя вниз, засеял в неосвещенного богом семя собственной энергии, и ум понес во чреве засеянное — прелюбодеяния, убийства, избиения своего отца, ограбления храмов, святотатства [повешения, броски с кручи и все те дела, которые принадлежат демонам].

(4) В самом деле, семена бога немногочисленны, однако велики, прекрасны и благи — это добродетель, рассудительность и благочестие. Благочестие же есть знание бога; тот, кто его приобрел, наполняется всеми благами, обладает божественными мыслями, неподобными мыслям большинства. Потому пребывающие в знании не нравятся большинству и большинство им также не нравится; их считают безумными, их осуждают на насмешки, их ненавидят и ими пренебрегают, а порой даже убивают⁵². Ведь, как я уже сказал, необходимо, чтобы здесь обитал порок, располагающийся в собственной вотчине; ибо вотчиной его является земля, а вовсе не космос, о чем говорят уже некоторые, совершая тем самым богохульство. Однако человек, почитающий бога, вынесет все, поскольку он владеет знанием. В самом деле, для него все есть благо, пусть даже для всех остальных это зло; пусть даже против него будут злоумышлять во всем, он будет восходить к знанию и он один будет делать зло благом.

(5) Я вновь вернусь к рассуждению об ощущении. Итак, человеческим свойством является общность ощущения с мышлением; тем не менее не всякий человек, как я сказал выше, вкушает от мышления [напротив, один материален, а другой сущностей]. В самом деле, один [материальный] мыслит наряду с порочностью, поскольку, как я и говорил, он получил семя мышления от демонов, другие же — с благом [сущностно], спасаемые богом. Ибо бог, будучи демиургом всего, делает все подобным самому себе и это все, сделавшись благим, в использовании этой энергии порой оказывается бесплодным. В самом деле, космическое движение, зачиная кругооборот рождений, делает их качественно определенными, одни из них делая нечистыми вследствие порочности, а другие очищая благом.

(6) Ибо и космос, Асклепий, обладает собственными ощущением и мышлением, не похожими на человеческие, не столь разнообразными, но лучшими и более простыми. В самом деле, ощущение и мышление космоса есть одно — созидать все и отторгать к самому себе, поскольку он является орудием воления бога и сотворен с той целью, чтобы, восприняв в самом себе семена всего от бога и сохраняя их в себе, созидать все в энергии. В своем движении он животворит все; и, расторгая все, он вновь возрождает расторгнутое, подобно благому земледельцу в своей созидательной деятельности предоставляя всему возрождение. И нет того, что бы он не животворил; он есть одновременно место и демиург жизни.

(7) Все тела состоят из материи, но в ее различии; [ибо одни сделаны из земли, другие из воды, третьи из воздуха, четвертые из огня;] все они составные, но одни более сложны, другие более просты: сложнее — более тяжелые, а проще — более легкие. Скорость же его движения созидает разнообразие рождений. В самом деле, его дыхание, которое является более всего устойчивым, предоставляет телам качества наряду с единой плеромой жизни.

(8) [При этом отцом космоса является бог, космос же — отец сущего в космосе; и космос — сын бога, а космические предметы — сыны космоса.] И он вполне справедливо назван космосом; действительно, он упорядочивает все посредством разнообразия становления, беспрестанности жизни, неутомимости энергии, скорости движения, неколебимости необходимости, слияния стихий и порядка возникающего. Итак, именно он называется космосом с необходимостью и так, как это ему положено.

(9) Далее, ощущение и мышление у всех живых существ приходят извне, вдыхаемые в них объемлющим их; космос же, восприняв их единожды, одновременно со своим возникновением, и почерпнув их от бога, владеет ими. Бог же вовсе не лишен ощущений и мышления, как полагают некоторые; ибо они высказывают эту хулу вследствие суеверия. И ощущение, и мышление бога есть само то, что всегда приводит все в движение. В самом деле, все то, что существует, Асклепий, пребывает в боге, поскольку возникает благодаря ему и зависит от него, будь то действующее при посредстве тел, будь то движущееся благодаря душевной сущности, будь то животворящее в духе, будь то воспринимающее мертвое. [И это вполне естественно.] И не будет такого времени, когда будет отвергнуто хотя бы одно из сущих; [когда же я говорю о сущих, я имею в виду бога;] ибо бог владеет сущими, и нет ни одного сущего, которое было вне его, как и такого, вне которого был бы он сам. А вернее, я говорю не о том, что он владеет ими, но, если следует мне открыть истину, что он сам и есть все [хотя и не извне принимая это в дополнение к себе, но даруя вовне].

(10) Вот какого мнения тебе, Асклепий, следовало бы придерживаться, имея в виду истину, а не думая о том, что не заслуживает доверия; ибо вера следует за мышлением, а неверие — за безмыслием. В самом деле, логос не достигает истины; ум же велик: взяв в свои проводники до некоторого момента логос, он возвышается к истине. Обдумав все и отыскав созвучное тому, что было истолковано логосом, он начинает верить ему и останавливается на этой прекрасной вере. Итак, те, кто [с помощью бога] достигает мышления, как было сказано выше, веруют, те же, кто не достигает, — лишены веры. Именно это пусть и будет сказано относительно мышления и ощущения.

X. Ключ

(1) Вчерашнее рассуждение, Асклепий, было посвящено тебе⁵³; сегодняшнее же будет справедливо посвятить Тату, тем более что оно является кратким изложением «Общих положений», которые были представлены ему. Итак, Тат, бог, отец и благо обладают одной и той же природой, или, вернее, энергией. В самом деле, слово «природа» есть определение рождения и роста, каковые подразумевают изменчивое и движущееся. Энергия же бога относится к неизменному и неподвижному, то есть к божественному, одним среди которого он желает видеть и человеческое. Учение, посвященное энергиям — как божественным, так и человеческим, мы изложили в другом месте⁵⁴; его следует иметь в виду и в данном случае, как и во всех остальных.

(2) В самом деле, его энергия есть воление; его сущность состоит в желании, чтобы Есе существовало. Ибо чем бы еще мог быть бог и отец [и благо], как не бытием всего того, чего еще не существует? Однако таково само наличное бытие сущих. Таков бог, таков отец. К нему присоединяется благо, причем такое, которое не свойственно ничему другому. Действительно, космос [и Солнце] сам отец всех благ, выступающих в сопричастности, но, пожалуй, не причинствует во благе для живых существ⁵⁵; ибо не причинствует он и для жизни. Если дело обстоит именно так, то, разумеется, потому, что он принуждается волением бога, без которого ничто не может ни существовать, ни возникать.

(3) Причинствует же он, как отец для потомства, предоставляя свое семя и пищу, поскольку воспринимает от бога [при посредстве Солнца] дар блага. Ибо благо есть действенное начало; оно же не может возникнуть ни в чем другом, кроме как только в нем, который не воспринял в себя ничего, но желает, чтобы все было. Ведь я, Тат, не буду говорить о созидающем: созидающий на протяжении длительного времени бывает несовершенен, поскольку он то творит, то не творит. Кроме того, он порой созидает качества и количества; причем порой он творит количественно и качественно определенное, а порой противоположное. Бог же [отец и благо] является отцом в силу самого своего воления к бытию всего.

(4) Ибо он желает, чтобы все это было, и тем самым, следовательно, оно и существует. И в первую очередь, Тат, существует само благо, поскольку все остальное есть вследствие него. <...> В самом деле, собственным признаком блага является познаваемость.
Тат. Ты наполнил нас, отец, благим и прекраснейшим зрелищем; и я близок к тому, чтобы подобным зрелищем было помрачено око моего ума.
Гермес. Но ведь вовсе не получается того, чтобы, подобно тому как луч Солнца, огненный по природе, ослепляет и заставляет закрыть глаза, то же производило и созерцание блага. Напротив, оно светит до тех пор, пока созерцающий его в состоянии воспринимать достигающее его умопостигаемое сияние. Ибо оно, конечно, мощнее в своей способности поражать, но безвредно и полно всяческого бессмертия.

(5) И в самом деле, те, кто может извлечь для себя из этого зрелища нечто большее, часто погружаются в телесный сон⁵⁸; освободившись же от тела, они достигают этого наипрекраснейшего созерцания, подобно тому как его достигли Уран и Крон, наши предки⁵⁹.
Тат. Хорошо бы и мы удостоились его, отец!
Гермес. Хорошо бы, дитя. Но пока мы еще слишком слабы для его восприятия и потому не обладаем силой, достаточной, чтобы отворить очи нашего ума и узреть красоту блага, его нетленность и непроизносимость. В самом деле, ты будешь видеть его тогда, когда тебе будет нечего сказать о нем; ибо знание о нем есть глубокое молчание и бездеятельность всех чувств.

(6) Действительно, тот, кто осмыслил его, не в состоянии мыслить ни о чем другом; тот, кто узрел его, не может созерцать ничего другого, как не может слышать ни о чем другом и вообще каким бы то ни было способом привести в движение тело; в самом деле, утратив все телесные ощущения, он пребывает в неподвижности, охватив все умом, и возвышает и возводит ввысь всю свою душу при посредстве <оцепенения> тела, и в целом превращает самого себя в сущность. Ибо невозможно, дитя, чтобы душа обожествилась, пребывая в человеческом теле; напротив, необходимо, чтобы она изменилась⁶⁰ и именно так, начав созерцать красоту блага, обожествилась.

(7) Тат. Как ты говоришь, отец?
Гермес. У всякой делимой души, дитя, имеется воистину множество изменений.
Тат. Но в свой черед — что значит «делимая»?
Гермес. Разве ты не слышал в «Общих положениях» о том, что от единой всеобщей души происходят все души, которые сами по себе словно бы обособлены, но странствуют по всеобщему космосу? Так вот, этим душам свойственны многочисленные изменения, будь то к лучшему, будь то к противоположному. Ибо одни, пребывающие в облике пресмыкающихся, превращаются в души водных животных, души водных животных — в души сухопутных, души сухопутных — в души пернатых, а души воздушных живых существ — в человеческие. Человеческие же души, изначально обретшие бессмертие, превращаются в демонов, а затем, следуя по этому пути, входят в божественный хор; [есть же два божественных хора: один образованный блуждающими <звездами>, а другой — неподвижными;] именно такова высшая слава для души.

(8) Однако если душа, воплотившись в человеческое тело, остается дурной, то она не вкушает бессмертия [и не принимает участия в благе], но, пройдя обратно по уже пройденному пути, превращается в душу пресмыкающегося. Такова кара для дурной души. Порочность же этой души есть невежество; ибо душа, не познавшая ничего среди сущего — ни его природу, ни благо, но пребывающая слепой, погружена в телесные страсти и, злосчастная, не узнав самой себя, рабствует противоестественным и негодным телам, словно неся на себе тело как бремя и не повелевая им, но подчиняясь ему. Такова порочность души.

(9) Напротив, добродетель души есть знание; ибо познавший благ, благочестив и уже божествен.
Тат. Кто же этот человек, отец?
Гермес. Тот, кто не говорит о многом и не слушает многого. Ибо тот, дитя, кто проводит время в беседах и, внимая слухам, борется с тенями, так как бог и отец [и благо] невыразим в словах и не может быть услышан. В самом деле, речь в этом случае идет об ощущениях.

(10) Знание же во многом отличается от ощущения. Ощущение возникает, когда преобладает материальное начало, и как орудием оно пользуется телом, поскольку не в состоянии существовать помимо него; знание же [есть цель науки, а наука — дар бога; ибо всякая наука] есть бестелесное, и как орудием оно пользуется самим умом; ум же противоположен телу. Итак, душа, погрузившаяся в тело, сближается и с тем, и с другим: и с умопостигаемым, и с материальным. И это не может обстоять иначе; ведь все должно состоять из противоречия и противоположности, поскольку именно таково положение дел во всем сущем <...>.
Тат. А что ты думаешь о материальном боге, о космосе?
Гермес. Космос не есть зло, не есть он еще и благо; ибо он материален и подвержен страстям; более того, он есть первое среди всего подверженного страстям и второе среди сущего¹, [и он нуждается в самом себе,] и сам он [иногда возникает, но] существует вечно, пребывая же в становлении, он вечно возникает благодаря становлению качественно и количественно определенного в нем. Следовательно, он подвижен, ибо всякое становление есть материальное движение.

(11) Умопостигаемый покой возбуждает материальное движение следующим способом. Коль скоро космос — это сфера, то есть голова, [а выше головы нет ничего материального, подобно тому как под ногами нет ничего умопостигаемого, но лишь все материальное,] [и ум есть эта самая голова, движущаяся по кругу, то есть так, как это свойственно именно голове,] так вот все те живые существа, которые занимают место вблизи оболочки этой головы, где располагается душа, по своей природе бессмертны, поскольку душа в них преобладает над телом. Те же, которые находятся далеко от оболочки, смертны, поскольку тела в них больше, нежели души. Таким образом, все состоит из материального и умопостигаемого. И поскольку тело сотворено одушевленным, все есть живое существо.

(12) И космос есть первое среди всех остальных живых существ; человек же — второе живое существо, следующее за космосом, но первое из смертных [обладающее одушевленностью]. При этом он является не только благим, но и дурным, поскольку он смертен. Ибо космос не благ, поскольку ему свойственно движение, и не дурен, потому что бессмертен; человек же дурен и как подвижный, и как смертный.

(13) Душа же человеческая перемещается следующим образом: ум пребывает [в логосе, а логос] в душе, душа же в духе. И дух, проникая по жилам и артериям, вместе с кровью приводит тело в движение и несет его, словно некий груз. Потому-то некоторые и полагают, что душа есть кровь, заблуждаясь тем самым по поводу ее природы и не придавая значения тому, что сперва необходимо выйти вовне душе, и тогда, когда дух переместится вовне, кровь застывает в жилах и артерии останутся опустошенными. Такова смерть тела.

(14) Все зависит от одного начала, а начало зависит от единого и единственного. И начало движется, чтобы стать началом всего; единое же и единственное покоится и не движется. Итак, имеются три живых существа: бог [отец и благо], космос и человек; и бог владеет космосом, а космос — человеком. И космос становится сыном бога, а человек — сыном космоса и словно внуком бога.

(15) Следовательно, бог не остается в неведении о человеке, напротив, он его хорошо знает и сам желает быть познанным им. И единственное спасение для человека — знание о боге; таково восхождение на Олимп; лишь благодаря ему душа становится благой. <...> Но она никогда не остается благой, в силу необходимости она становится дурной.
Тат. Как ты это говоришь, Трисмегист?
Гермес. Взгляни, дитя, на душу младенца, еще не воспринимающую собственное разделение, когда тело ее еще мало и пока не обрело полный свой объем. Разве не прекрасное она зрелище во всех отношениях, поскольку не замутнена она пока телесными страстями и еще почти что примыкает к душе космоса? Когда же тело станет объемным и совлечет ее к телесным объемам, оно породит забвение; отделив же себя от красоты и блага, она уже не участвует в них, но вследствие забвения их она становится дурной.

(16) Противоположное случается с теми, кто покидает тело. В самом деле, душа, совершая восхождение к самой себе, отделяется от духа, а ум — от души. Ум, очистившись от своих покровов и будучи по природе божественным, обретя огненное тело, странствует по всякому месту, осудив душу на суд и заслуженное наказание.
Тат. Как ты это говоришь, отец, что ум отделяется от души, а душа от духа, после того как ты сказал, что душа есть оболочка ума, а дух есть оболочка души?

(17) Гермес. Необходимо, дитя, чтобы слушающий прослеживал ход мысли говорящего и сливался с ним в духе и чтобы он имел слух более острый, нежели голос говорящего. Соединение оболочек этих возникает в земляном теле. В самом деле, невозможно, чтобы в земляном теле обосновался ум сам по себе; ведь земляное тело не в состоянии перенести столь великое бессмертие и вытерпеть столь великую добродетель, изменив свой облик вместе с ней, ибо оно подвержено страстям. Итак, ум взял душу словно некую оболочку; душа же, будучи и сама божественной, словно оболочкой пользуется духом, дух же поселяется в теле; в самом деле, дух заключает себя в кровь, а душа — в дух.

(18) Далее, всякий раз когда ум покидает земляное тело, он сразу облачается в свой собственный огненный хитон, которым он не мог пользоваться, когда обитал в земляном теле из земли. Действительно, земля не переносит огня; ибо вся она вспыхивает пусть даже от малой его искорки; именно по этой причине вокруг земли течет вода, словно укрепление и стена, противостоящая языкам пламени. Ум же, будучи самым острым среди всего умопостигаемого, обладает телом, также самым острым из всех стихий, — огнем. В самом деле, будучи демиургом всего, в ходе демиургии он пользуется огнем как орудием. И всеобщий ум является демиургом всего, человеческий же — лишь наземного; в самом деле, будучи свободным от огня, ум, помещающийся в человеке, не в состоянии созидать божественное, поскольку по своему нахождению он является именно человеческим.

(19) Человеческая же душа, хотя не всякая, но по крайней мере благочестивая, является демонической и божественной. И такая душа, проведшая борьбу за благочестие — а борьба за благочестие заключается в том, чтобы познать бога и не обидеть ни одного человека, — вся в целом становится умом; и вслед за уходом из тела, когда она становится демоном, для служения богу она получает в свой удел огненное тело. Нечестивая же душа остается в пределах собственной сущности, караемая ею, и ищет земляное тело, в которое она смогла бы войти. Но тело это человеческое; в самом деле, другое тело не принимает человеческой души. И не положено, чтобы душа человеческая входила в тело неразумного животного, ибо таков божественный закон — оберегать человеческую душу от подобного оскорбления.

(20) Тат. Так какое же наказание, отец, получает человеческая душа?
Гермес. Да какое же может быть большее наказание, дитя, для человеческой души, чем неблагочестие? Какой огонь обладает таким же жаром, как неблагочестие? Какой хищный зверь столь силен, чтобы растерзать тело так же, как неблагочестие терзает саму душу? Или ты не видишь все то зло, от которого страдает неблагочестивая душа, когда она кричит и взывает: «Я горю, я полыхаю! Что мне сказать, что сделать — не ведаю! Поедает меня, злосчастную, обуревающее меня зло! Не вижу я и не слышу!» Разве эти крики не принадлежат той душе, которая получает подобающее ей наказание? Или ты, дитя, точно так же как большинство, полагаешь, будто душа, покинув тело, воплощается в животном? Это величайшая ошибка!

(21) Ведь кара для души следующая. В самом деле, ум, облачившись в нечестивую душу, терзает ее бичами ее прегрешений, при посредстве которых такая душа и получает свое наказание; ибо она обращается к богохульствам, к убийствам, к дерзости и к разнообразному насилию, при посредстве которого прегрешают люди. Войдя же в благочестивую душу, ум указывает ей путь к свету знания. Подобная душа никогда не пресытится воспеванием и восхвалением бога и равным образом не перестанет совершать благодеяния на словах и на деле для всех людей и во всем, подражая своему отцу.

(22) Потому-то, дитя, человеку, почитающему бога, необходимо молиться о ниспослании ему прекрасного ума. Итак, душа переменяется к лучшему; к худшему же ей перемениться не положено. Существует общность душ; и души богов образуют общность с душами людей, а души людей — с душами бессловесных животных. Лучшие заботятся о худших: боги — о людях, а люди — о бессловесных живых существах; бог же — обо всех; в самом деле, он лучше всех [и все хуже его]. Таким образом, космос подчиняется богу, человек — космосу, а бессловесные живые существа — человеку; бог же — превыше всего и вокруг всего. И словно лучами бога оказываются его энергии; лучи же космоса — природы, а человека — искусства и науки. И энергии, действующие в космосе, оказывают влияние и на человека при посредстве физических лучей космоса; природы же совершают свое действие при посредстве стихий. [А люди — при посредстве искусств и наук.]

(23) И таково всеобщее управление, притом что все зависит от природы единого бога и управляется при посредстве единого ума; нет ничего божественнее и деятельнее его, он образует единство людей с богами, а богов — с людьми. Таков благой демон; душа, полная им, блаженна, пустая же им — злосчастна.
Тат. Как ты это снова говоришь, отец? Гермес. Так вот, полагаешь ли ты, дитя, что всякая душа обладает умом? [Причем благим; ибо ныне речь идет именно о таком уме, а не о прислуживающем, о котором мы говорили выше, о том, который посылается вниз для совершения суда.]

(24) В самом деле, ум часто покидает души; и в ту пору душа не смотрит и не слушает, но оказывается подобной бессловесному живому существу, поскольку душа без ума «ни сказать, ни сделать ничего не может»⁶¹. Вот сколь велика сила ума. Однако он не переносит тупую душу, напротив, он оставляет ее прикованной к телу и испытывающей от него муки внизу. Подобная же душа, дитя, не обладает умом; потому-то и необходимо полагать, что подобный человек даже и не человек вовсе. Но он не поддерживает души порочные и оставляет их привязанными к телу, которое тянет их вниз. В самом деле, человек — божественное живое существо, которое несопоставимо со всеми остальными наземными живыми существами, но сравнимо только с так называемыми высшими небесными богами; а вернее, если следует дерзнуть сказать истину, подлинный человек располагается даже превыше них или, по крайней мере, занимает с ними во всех отношениях равное по силам положение.

(25) В самом деле, ни один из небесных богов не будет опускаться на землю, покинув пределы неба; человек же восходит на небо, и измеряет его, и знает, каковы его высоты и каковы низины, и в точности изучает все остальное; еще более важно то, что он оказывается вверху, не покидая землю, — столь великая протяженность присуща ему. И потому следует дерзнуть сказать, что земной человек — смертный бог, а небесный бог — бессмертный человек. Потому-то все вещи управляются при посредстве их двоих — космоса и человека, а подчинено все единому богу.

XI. Ум к Гермесу

(1) Ум¹. Придерживайся моего учения, Трисмегист Гермес, и помни о сказанном. Что же касается меня, то я не задержусь со своим рассказом.
Гермес. Поскольку многие люди много чего наговорили обо всем и о боге и эти рассказы противоречат друг другу, я не могу научиться истине. Просвети меня относительно нее, господин, ибо лишь тебе одному я мог бы довериться в разъяснении этого вопроса.
Ум. Так слушай же, дитя, о том, в каком положении находятся бог и все.

(2) Бог, вечность, космос, время, становление. Бог созидает вечность, вечность — космос, космос — время, время — становление. Подобием сущности для бога является благо, [красота, счастье, мудрость,] для вечности — тождественность, для космоса — порядок, для времени — изменение, для становления — жизнь [и смерть]. Энергии у бога — ум и душа, у вечности — бессмертие и пребывание, у космоса — возобновление и взаимное возобновление, у времени — рост и уменьшение, у становления — качество <и количество>. Далее, вечность — в боге, космос — в вечности, время — в космосе, становление — во времени. Далее, вечность покоится вокруг бога, космос движется в вечности, время проплывает по космосу, становление возникает во времени.

(3) Итак, истоком всего является бог [, сущностью — вечность, материей же — космос]. Силой бога выступает вечность, делом вечности — космос, никогда не возникший, но вечно возникающий благодаря вечности. Поэтому он никогда не погибнет, ибо вечность нетленна. И не гибнет ничто в космосе, так как он объемлется вечностью.
[Гермес. А [мудрость] <сущность> бога — что она есть?
Ум. Благо и красота.] [И мудрость есть счастье и всяческая добродетель.]

(4) И вечность упорядочивает материю, поскольку она заложила в материю бессмертие и пребывание; [ибо ей принадлежит становление;] в самом деле, становление [и время располагаются на небе и на земле] имеет две природы, и на небе оно относится к неизменному и нетленному, а на земле — к изменчивому и тленному. Итак, космос зависит от вечности, подобно тому как сама вечность зависит от бога; и душа вечности — бог, душа космоса — вечность [, а душа земли — небо]. [Бог располагается в уме, ум — в душе, а душа — в материи.] [Все перечисленное — через Вечность.] И вот это всеобщее тело, в котором находятся все тела, полно души; душа полна ума, а ум полон бога. Душа наполняет его изнутри и охватывает снаружи, животворя все: извне — это великое и совершенное живое существо [— космос], а внутри — все живые существа, и в высшем она пребывает на небе в тождественности, а в низшем — на земле, изменяясь вместе со становлением.

(5) Это самое все связует вечность — будь то по необходимости, будь то благодаря промыслу, будь то по какой-то иной причине, которую подразумевает или будет подразумевать кто-нибудь, — и в таком состоянии и находится бог в своем действии. Энергия же бога по своей силе не может быть превзойдена, — пожалуй, с ней невозможно сопоставить ни человеческую, ни божественную энергию. Потому-то, Гермес, не придерживайся того мнения, что хотя бы что-нибудь среди низшего или высшего подобно богу, ибо в этом случае ты отклонишься от истины. В самом деле, нет ничего подобного [неподобному,] единственному и единому. И не сочти, что он уступает кому-либо другому по своей силе; ибо кто может сделать то же, что он? Кто другой причинствует для жизни и является творцом бессмертия и изменения? Разве является ему другим действие или творение? Ведь бог не бездеятелен, коль скоро в таком случае все было бы бездеятельно; ибо все полно бога. Однако и в космосе ни в каком месте нет бездеятельности [и нет ее ни в чем другом]. В самом деле, бездеятельность есть пустое имя, не имеющее отношения ни к созидающему, ни к возникающему.

(6) Необходимо, чтобы возникало все — всегда и всяким способом. Ведь творец — во всех <своих творениях>, а не в каком-то одном, и созидает не что-то одно, а все, поскольку совершает свое действие повсюду. В самом деле, сила не является собственным достоянием возникающего, напротив, возникающее подчинено ему. Подвергни же детальному рассмотрению при моем посредстве космос, который находится перед твоим взором [и тщательно обдумай его красоту], чистое тело, древнее коего нет ничего и которое тем не менее во всем находится в поре расцвета и юности [и даже более чем в поре расцвета].

(7) Взгляни также и на находящиеся перед тобой семь космосов, упорядоченных в вечном порядке и наполняющих вечность различным бегом. Все полно света, огня же нигде <, кроме как на небесах, нет>; ибо благодаря дружбе противоположного и слиянию неподобного огонь сделался светом, который сияет благодаря энергии Солнца, прародителя всякого блага, архонта всякого порядка и вождя семи космосов. Посмотри на Луну, предводителя в их беге, орудие природы, изменяющую низшую материю; посмотри на Землю, расположенную в середине всего, основание прекрасного космоса, дарующую пропитание и прокормление наземным живым существам. Рассмотри, сколь велико множество бессмертных живых существ и сколь велико множество смертных и Луну, совершающую свой путь между ними [— смертными и бессмертными].

(8) Все они полны души, все движутся — одни по небу, а другие по земле. [И ни левое не противостоит правому, ни правое — левому, ни верхнее — нижнему, ни нижнее — верхнему.] И чтобы изучить то, что все эти живые существа рождены, о наилюбезнейший Гермес, ты уже не нуждаешься во мне. Ведь они являются телами и обладают душой, благодаря которой совершают движение; свести же их воедино невозможно без некоего посредника. Следовательно, необходимо, чтобы был кто-то подобный, причем, разумеется, единый.

(9) В самом деле, в то время как движения их различаются между собой — и их много, и их тела не подобны друг другу, но тем не менее для них всех установлен единый порядок, невозможно, чтобы существовало два их творца или же большее их число. Действительно, при наличии многих творцов не мог бы сохраниться единый порядок; за многими творцами последовала бы зависть <и борьба между лучшим и худшим>, и творцы погрузились бы в споры. И если бы один был творцом изменчивых и смертных живых существ, то он возжелал бы создать и бессмертных, подобно тому как творец бессмертных пожелал бы создавать и смертных. Далее, если бы их было двое, то, в то время как материя и душа едины, кому из них было бы назначено предоставлять их для творения? А если им обоим, то кому принадлежала бы большая часть?

(10) Понимай это следующим образом: всякое живое тело подразумевает свое составление из материи и души — и бессмертное и смертное, и разумное и бессловесное. Ведь все живущие тела одушевлены, а неживущие, в свой черед, есть материя сама по себе; равным образом в распоряжении творца имеется и душа сама по себе, сущность жизни. Почему же тогда жизнь бессмертных живых существ должна быть иной, чем жизнь смертных? Разве не разумно, чтобы тот, кто создает бессмертные живые существа, творил и смертных? Ведь тот, кто создает бессмертных, причинствует для жизни вообще.

(11) Таким образом, то, что существует некто создавший всех их, очевидно. Совершенно ясно также, что он един, ибо едина Душа, едина жизнь и едина материя. Кто же он? Да кто другой мог бы им быть, как единый бог? Ибо кому другому подобало бы сотворить одушевленное, как не единственному богу? [Следовательно, есть единый бог. Это самое смешное.] Ты согласился, что космос един, что Солнце едино, что Луна едина и что Земля едина. Так в каком же числе, согласно твоему желанию, должен выступать бог? [Итак, он все творит сам.] И если бы богов было много, то это было бы самое смешное.

(12) И разве сделал бог что-то сверхъестественное, когда сотворил [жизнь и душу,] бессмертие и изменение, когда ты сам в состоянии делать столько дел? Ведь и ты смотришь, говоришь, слышишь, обоняешь, осязаешь, гуляешь, мыслишь и дышишь. И отнюдь не получается такого, чтобы один человек смотрел, другой слышал, третий говорил, четвертый осязал, пятый обонял, шестой прогуливался, седьмой мыслил, а восьмой вдыхал; напротив, есть единый человек, который совершает все эти действия. Однако невозможно также быть богом помимо созидания. В самом деле, если бы ты перестал выполнять названные действия, то уже перестал бы быть живым существом; точно так же и бог: если бы он пренебрег своими действиями (о чем даже говорить не положено) — уже не был бы богом.

(13) Действительно, если было доказано, что ничего не делающий человек не в состоянии и существовать, то разве это тем более не справедливо применительно к богу? Ибо если существует нечто, чего он не созидает, то бог несовершенен (о чем даже говорить не положено); если же нет такого отношения, в котором он был бы бездеятелен, то он совершенен. Следовательно, бог созидает все. И если бы ты вверил мне себя хотя бы на короткое время, Гермес, то ты легко понял бы, что действие у бога одно — цель его в том, чтобы все возникало [возникающее, или единожды возникшее, или то, что возникнет в будущем]; такова, о наилюбезнейший, жизнь; [такова красота,] таково благо. [Таков бог.]

(14) И если ты хочешь понять это на деле, посмотри, что происходит в тебе самом, когда ты стремишься к деторождению. Конечно же, твое состояние не похоже на его; ибо он не испытывает наслаждения, так как нет у него другого — единомышленника. Следовательно, будучи самодействующим, он всегда пребывает в действии, сам будучи тем, что он созидает. Ведь если бы последнее было отделено от него, то все рухнуло бы и всему было бы необходимо быть мертвым, поскольку в этом случае не существовало бы жизни. И если все оказывается живыми существами, то, [и жизнь едина,] следовательно, и бог един. Далее, если все есть живые существа — и то, что на небе, и то, что на земле, и у всего благодаря богу возникает единая жизнь, и эта самая жизнь и есть бог, — следовательно, все возникает благодаря богу. [Жизнь же есть единство [ума] <тела> и души. Стало быть, смерть вовсе не гибель того, что было соединено, а расторжение единства.]

(15) [Итак, вечность есть изображение бога, космос есть изображение вечности Солнце есть изображение космоса, человек есть изображение Солнца.] <...> Изменение же, как говорят, является смертью, потому что распадается тело и жизнь уходит в область незримого. С учетом этого рассуждения, о наилюбезнейший мой Гермес, я утверждаю, что и космос изменяется в вечности, поскольку каждый день некая часть его жизни оказывается в области незримого, но при этом никогда не распадается. И таковы свойства космоса — кругообороты и исчезновения; и кругооборот есть возвращение, а исчезновение — обновление.

(16) <...> Он всеформен⁶², поскольку не обладает формами, заложенными в нем самом, но сам изменяется. Итак, в то время как космос всеформен, каков, по всей видимости, его творец? Ведь он, пожалуй, не будет бесформенным; а если он сам будет всеформенным, то окажется подобным космосу. Однако, в случае когда он имеет единую форму, он окажется худшим, нежели космос. Так что же мы должны сказать о нем? Конечно, мы не должны остановить рассуждение на этой апории; ибо для мыслящих о боге не должно быть никаких апорий. Итак, он имеет одну идею, [если есть у него какая-то идея,] которая не будет гипостазироваться в зрительном восприятии; ведь он бестелесен. [При этом такая идея будет являть все <формы> в виде тел.]

(17) И не удивляйся, если есть некая бестелесная идея; ведь она действительно существует. Такова, например, форма речи; кроме того, на рисунках горные вершины кажутся выступающими над их поверхностью, хотя по своей природе эти рисунки гладкие и совершенно плоские. Обдумай то, что говорится весьма смело, но правдиво. В самом деле, подобно тому как человек не в состоянии жить без жизни, точно так же и бог не может существовать не творя блага. Ибо жизни и движению для бога подобно приведение всего в движение и животворение.

(18) Кое-что среди обсуждаемого должно иметь свой собственный смысл, например то, что я говорю сейчас. В самом деле, все пребывает в боге, причем отнюдь не в смысле расположения в определенном месте. Ведь место есть тело, а всякое тело подвижно; бестелесное же неподвижно, и то, что располагается в нем, не обладает движением; ведь оно пребывает в бестелесном в некотором ином смысле. Подумай же о том, кто объемлет все. И пойми, что бестелесное нельзя охватить ничем, [ни чем-то более быстрым, ни чем-то более сильным,] оно же само охватывает все, будучи [и неохватным,] и наибыстрейшим, и наимощнейшим.

(19) И осмысли это на своем собственном примере. Прикажи своей душе совершить путешествие в ту землю, в которую ты хочешь, — и она будет там быстрее, чем прозвучит твой приказ. Прикажи ей переместиться к океану — и она будет там вновь с той же скоростью, при этом вовсе не совершив пространственного перемещения из одного места в другое, но так, как будто она там и была. Прикажи ей воспарить в небо — и ей не понадобятся крылья; напротив, ничто не будет для нее препятствием: ни огонь Солнца, [ни эфир,] ни круговращение <звезд> [, ни тела всех остальных звезд]; рассекши все, она воспарит вплоть до самого последнего тела. И если бы ты пожелал разорвать само общее и узреть внешнее, если, конечно, есть что-то вне космоса, то даже это для тебя возможно.

(20) Взгляни, сколь великую силу, сколь огромную скорость ты имеешь. Так что же, ты все это можешь, а бог — нет? Итак, рассмотри бога именно с этой точки зрения: он содержит в себе все в качестве мыслей — космос, самого себя, общее. Таким образом, если ты не приравняешь себя к богу, то не сможешь и мыслить бога; ибо умопостигаемым является то, что подобно подобному. Покинув любое тело, взрасти себя до неизмеримой величины; выйдя за пределы всякого времени, сделайся вечным — и ты будешь мыслить бога. Для тебя нет ничего невозможного — сочти себя бессмертным и способным использовать все: любое искусство, любую науку, повадки всякого живого существа. Стань выше всякой высоты, стань глубже всякой глубины; собери в себе восприятия всех качеств — [огня и воды,] <тепла и холода,> сухости и влажности; и думай, что ты находишься повсюду разом — на земле, в море, на небе; что ты еще не родился, еще представляешь собой плод в животе у матери, что ты молод, стар, мертв, пребываешь в посмертии; и, помыслив все это разом — времена, места, предметы, качества, количества, — сможешь мыслить бога.

(21) А если ты заключишь свою душу в теле, и принизишь самого себя, и скажешь: «Ничего не думаю, ничего не могу; боюсь земли и моря; не могу вознестись в небо; не знаю, кто я был, не ведаю, кем я буду», то что тебе до бога? Ведь тебе не получить ничего прекрасного и благого, поскольку ты — любитель телесного; ты порочен. Ибо самый худший порок — незнание бога; способность же к познанию, его желание и надежда на него являются кратчайшим и наилегчайшим путем, ведущим к благу идущего по нему. И повсюду встретит тебя бог, и повсюду объявится он тебе, там и тогда, когда ты этого не ждешь, — бодрствующему и спящему, плывущему и идущему по дороге, ночью и днем, говорящему и молчащему; ведь нет ничего, чем бы не был он.

(22) Станешь ли ты теперь говорить: «Бог невидим»? Придержи свой язык! Ибо кто более видим, чем он? Он сотворил все именно ради того, чтобы во всем ты увидел его. Таково божественное благо, такова божественная добродетель — то, что он проявляет себе через все. Ибо нет ничего, что нельзя было бы увидеть, хотя бы и среди бестелесного: ум видим в мышлении, а бог — в творении. Да будет сказанное тебе до этого места очевидным, Трисмегист. Обо всем же остальном думай сам, но подобным же образом, и ты не будешь обманут.

XII. Об обыкновенном уме⁶³

(1) Гермес. Ум, Тат, происходит из самой сущности бога, если, конечно, у бога имеется сущность⁶⁴; что же касается того, каковой ей случается быть, то это в точности известно лишь ему самому. Итак, ум не отделен от сущностности бога, напротив, он словно бы простирается из нее, подобно солнечному свету. Этот самый ум в людях есть бог; потому-то и некоторые из людей божественны и их человечность близка божественности; в самом деле, Благой Демон⁶⁵ сказал: «Боги — это бессмертные люди; люди же — смертные боги». У неразумных живых существ ум заменяет природа.

(2) Действительно, там, где [находится душа, там располагается и ум, и равным образом там, где имеется] жизнь, там есть и душа. У неразумных живых существ душа — это жизнь, лишенная ума. Ведь ум — благодетель человеческих душ; ибо он созидает для них благо. И собственным признаком для неразумных живых существ является то, что ум поступает сообразно с природой каждого из них, а для людей — что он противится ей. В самом деле, всякая душа, оказавшаяся в теле, тотчас же становится дурной вследствие как печали, так и наслаждения; ведь у составного тела печаль и наслаждение — это словно кипящие соки, и душа, вступая в них, погружается в них полностью.

(3) Так вот, тем душам, для которых ум выступает защитником, он являет собственное сияние, противодействуя их недугам. Ибо хороший врач опечаливает тело, пораженное болезнью, прижигая его или иссекая, и точно так же ум опечаливает душу, лишая ее удовольствия, от которого возникает всякая болезнь души. Величайшая же душевная болезнь — это безбожие; ведь за мнениями безбожников следует всяческое зло и никакого блага⁶⁶. Так вот, ум противостоит ему, даруя душе собственное благо, подобно тому как врач дарует телу здоровье.

(4) И все те человеческие души, которые не получили в свой удел ум в качестве кормчего, претерпевают то же самое, что и души неразумных животных. В самом деле, ум, сделавшийся им союзником, умерял их вожделения, <...> к которым они обращаются в порыве влечения, когда они близки к неразумию. И подобно неразумным животным, они не прекращают неразумно гневаться и неразумно вожделеть, не чувствуя пресыщения злом; ибо гнев и вожделение — неразумные пороки — усиливаются. Карающим и умеряющим их бог поставил закон.

(5) Тат. Однако в данном случае, отец, сказанному, похоже, противоречит то рассуждение о роке, которые ты представил мне ранее. В самом деле, если вот этому человеку назначено роком прелюбодействовать, грабить храмы или совершать какое-то иное зло, то почему кара постигает того, кто совершает это действие, будучи принужден роком? Ведь во всех таких действиях повинен рок.
Гермес. <...> дитя, и без него не может произойти ни одно телесное действие — ни хорошее, ни дурное. И по воле рока тот, кто совершает зло, будет и претерпевать зло; и потому он действует, с тем чтобы претерпеть то, что он претерпевает, потому что он совершил такое действие.

(6) Однако в данном случае рассуждение посвящено отнюдь не порочности и не року; ведь мы сказали о них в других беседах, а сейчас у нас речь идет об уме — о том, как возможно существовать уму и почему ему свойственны различия: в людях он такой, а в неразумных животных — другой; далее, почему для неразумных животных он не является благодетелем, а для людей совершает благо, хотя и не равным для всех образом, поскольку не во всех он гасит гневливое и вожделеющее начала. И необходимо полагать, что одни люди являются разумными, а другие — неразумными. С роком же дело обстоит иначе: все люди подчинены ему, как и становлению и изменению; ведь таковы начало и конец рока.

(7) Однако, с одной стороны, все люди испытывают то, что им предначертано роком; но с другой — разумные, которыми, как мы говорили, руководит ум, претерпевают отнюдь не то же самое, что и все остальные, напротив, они свободны от порочности, ибо испытывают претерпевания не будучи дурными.
Тат. Как ты это опять говоришь, отец? Разве прелюбодей не дурен? Разве убийца не дурен, как и все остальные подобные?
Гермес. Но разумный человек, дитя, еще не совершив прелюбодеяния, будет страдать так же, как если бы он его совершил; не совершив убийства, он будет страдать так же, как если бы он был убийцей. И качества изменения, как и качества становления, избежать невозможно; порочности же тот, кто обладает умом, избежать в состоянии.

(8) Я выслушал, дитя, то, что говорил Благой Демон; если бы он представил свое учение в письменном виде, он был бы величайшим благодетелем человеческого рода; ведь только он, дитя, как первородный бог, узрев все, произнес подлинно божественные слова. Во всяком случае, как-то я выслушал следующую его речь: «Все есть единое, и в первую очередь умопостигаемые тела; живем же мы благодаря силе, энергии и вечности. И ум у человека благ, какова у него и душа; и поскольку дело обстоит именно так, в умопостигаемом нет ничего отстоящего; итак, уму, архонту всего, являющемуся душой бога, возможно делать то, что он хочет».

(9) Обдумай сказанное и примени это рассуждение к тому вопросу, который ты задал мне ранее, я имею в виду тот, который касался рока [и ума]. Ибо если ты полностью отметешь те рассуждения, которые были сказаны лишь ради поддержания спора, дитя, то обнаружишь, что на самом деле всем повелевает ум [душа бога] — и роком, и законом, и всем остальным; и нет для него ничего невозможного: ни поставить человеческую душу над роком, ни подчинить ее року, если она проявляет неосторожность, что случается. И пусть это именно будет сказано по данному поводу. [Это самое лучшее, что было сказано Благим Демоном.]
Тат. Сколь божественно это, отец, истинно и полезно!

(10) Объясни же мне вот еще что: ты говорил, что ум у неразумных животных действует наподобие природы, помогая их влечениям. Влечения же у неразумных животных, как я полагаю, есть страсти, и, следовательно, ум подвержен страстям, поскольку тем самым принимает их облик.
Гермес. Замечательно, дитя! Ты задал достойный вопрос, и мне будет справедливо на него ответить.

(11) Все то, что существует в теле, дитя, подвержено страстям. И в первую очередь подвержены страстям сами тела; бестелесное же <подвержено страстям при некоторых условиях, например когда располагается в телах>. В самом деле, все движущее бестелесно, а все движущееся есть тело; [приводится же в движение оно умом;] [движение же есть претерпевание;] таким образом, и движущее, и движущееся оба испытывают претерпевания. Поскольку одно руководит, а другое подчиняется. Таким образом, и ум, когда он располагается в теле, подвержен страстям, а когда он покидает тело, то освобождается и от страстей. Или, пожалуй, лучше сказать, дитя, что нет ничего бесстрастного, но что все подвержено страстям. При этом само претерпевание отличается от подверженного страсти. В самом деле, одно действует, а другое претерпевает; скажем, тела действуют также и сами по себе. Ведь они либо неподвижны, либо движутся, и, какой бы случай ни имел место, он подразумевает наличие претерпевания. Бестелесное же постоянно совершает самостоятельное действие, движется ли оно или неподвижно, и уже по этой причине оказывается подверженным страстям. И пусть тебя не смущает само использование данных наименований; ибо энергия и претерпевание есть одно и то же; и не следует печалиться от использования более благозвучных имен.
Тат. Отец, ты доказал это так ясно, как это только возможно.

(12) Гермес. Обрати внимание еще и на то, дитя, что бог в отличие от всех смертных живых существ подарил человеку два качества — ум и логос, по достоинству равные бессмертию; [и об одном из них он говорит как о способности словесного выражения;] если бы кто-нибудь воспользовался ими так, как должно, то он ничем не отличался бы от бессмертных, а вернее, отличие его было бы только в том, что он пребывает в теле; когда же он покинет тело, они оба укажут ему путь в хор богов и блаженных душ.

(13) Тат. Что же, отец, все остальные живые существа логосом не пользуются?
Гермес. Нет, дитя, лишь голосом. Логос же во всех отношениях отличен от голоса; в самом деле, логос есть нечто общее Для всех людей, голос же есть собственный признак для каждого рода живых существ.
Тат. Однако, отец, и среди людей логос различается в зависимости от народа.
Гермес. Различен лишь диалект, дитя, по человеку то един, и столь же един логос: при переводе обнаруживается, что он один и тот же и в Египте, и в Персии, и в Элладе. <...> В самом деле, блаженный бог, Благой Демон, говорил о том, что душа располагается в теле, ум — в душе, а бог — в уме. [И потому бог — их отец.]

(14) Итак, логос есть изображение ума, а ум — изображение бога. [И тело есть изображение идеи, а идея — изображение души.] Наиболее тонкой частью в материи является воздух, в воздухе — душа, в душе — ум, в уме — бог¹. И бог — вокруг всего и во всем, ум — вокруг души, душа — вокруг воздуха, а воздух — вокруг материи⁶⁸. <...> Необходимость, промысел и природа есть орудия в управлении космосом и миром и порядком материи. И любой умопостигаемый предмет есть <единое> [сущность], сущностью же их является тождественность; среди тел всего каждое есть многое. Тем не менее материя едина; ибо несоставные тела близки к тождественности и, сами созидая изменение, они переходят друг в друга и сохраняют неизменность тождественности. Среди же всех остальных составных тел существует число каждого из них;

(15) ибо без числа не может происходить составление или сложение [или разложение]. Число же порождают и наращивают генады; они же принимают распадающееся к самим себе. Этот самый совокупный космос, великий бог, изображение бога еще более великого, объединенный с тем, сохраняющий порядок в согласии с волением отца, есть плерома жизни; и нет в нем ничего — во всей вечности, начиная с первого установления, — ни во всем, ни в частном, что бы не жило. В самом деле, ни одного мертвого существа не было, нет и не будет в космосе. Отец пожелал, чтобы он был живым существом до тех пор, пока он будет оставаться составленным; потому-то необходимо, чтобы он также был богом.

(16) Так разве возможно, дитя, чтобы в боге, в изображении отца, в плероме жизни, имелось мертвое? В самом деле, смерть есть порча, порча же — гибель. Итак, разве может подвергнуться порче хотя бы какая-то часть не подверженного порче или погибнуть хоть что-то в боге?
Тат. Стало быть, отец, живые существа, которые находятся в нем, не умирают, поскольку являются его частями?
Гермес. Не говори слов с дурным предзнаменованием, дитя, поскольку в этом случае ты совершишь ошибку, вызванную самим наименованием возникающего. Ведь они не умирают, дитя, однако, будучи составными телами, распадаются⁶⁹. Распадение вовсе не смерть, а расторжение некоей связи. Расторжение же это происходит не с тем, чтобы эти существа погибли, а ради того, чтобы они обновились. В самом деле, какова энергия жизни? Разве не движение? А разве в космосе имеется что-то неподвижное? Ничего подобного нет, дитя.

(17) Тат. Что же, отец, ты полагаешь, будто даже земля не является неподвижной?
Гермес. Конечно нет, дитя, напротив, она вполне подвижна, хотя и занимает одно и то же положение. Разве не было бы смешным, чтобы она, питающая всех живых существ, была неподвижной. Хотя она и выращивает и порождает всех их? Ведь без движения ничто произрастать не может. И самое смешное в твоем вопросе — это предположение о том, что четвертая часть бездеятельна; в самом деле, неподвижное тело не несет в себе ничего, кроме бездеятельности.

(18) Знай же, дитя, все как общее: сущее в космосе движется (хотя бы в смысле либо уменьшения, либо роста); движущееся же живет. И тем не менее любому живому существу нет необходимости всегда быть одним и тем же; в самом деле, дитя, всеобщий космос в совокупности неизменен, но все его части подвержены изменению, хотя ни одна из них не разрушается и не гибнет; людей же смущают используемые наименования. В самом деле, рождение является началом отнюдь не жизни, но чувственного восприятия; изменение же — начало не жизни, а забвения. Итак, в то время как все перечисленное находится в таком положении, все то, из чего состоит всякое живое существо, бессмертно; такова материя, [жизнь,] дух, [ум,] душа; следовательно, всякое живое существо вследствие их бессмертия само является бессмертным.

(19) И среди всех живых существ в первую очередь бессмертным является человек, который может воспринимать бога и обладает общей с ним сущностью. Ибо только с ним, единственным из живых существ, общается бог: ночью при посредстве сновидения, а днем с помощью символов; бог предсказывает ему будущее всеми возможными путями: при помощи птиц, внутренностей животных, дыхания, деревьев; потому о человеке и сообщают, что он знает прошедшее, настоящее и будущее.

(20) Учти еще и то, дитя, что каждое из живых существ обитает лишь в одной части космоса: водные — в воде, сухопутные — на земле, а воздушные — в воздухе; человек же пользуется всем перечисленным — землей, водой и воздухом; он смотрит еще и на небо, поскольку в своем ощущении соприкасается и с ним. <...> Бог же вокруг всего и во всем. Ибо он есть энергия и сила, и нет ничего трудного, дитя, в том, чтобы мыслить его, а если хочешь, то и созерцать его.

(21) Взгляни на порядок космоса и космичность порядка; взгляни на необходимость зримого и на промысел о возникшем и возникающем; взгляни на материю, в высшей мере полную жизни; взгляни на столь великого бога, движущегося вместе со всеми сущими в нем благими и прекрасными богами, демонами и людьми.
Тат. Однако таковы, отец, энергии вообще.
Гермес. Но если описанное есть энергии, дитя, то кто иной их производит, как не сам бог? Или ты не ведаешь, что, подобно тому как частями космоса являются небо, земля, вода и воздух, точно так же частями бога оказываются [жизнь, бессмертие,] рок, необходимость, промысел, природа [и душа и ум;] [и постоянство во всем этом,] [так называемое благо]. И нет ничего среди возникающего или возникшего, где не присутствовал бы бог.

(22) Тат. Следовательно, отец, бог — и в материи?
Гермес. Но ведь что такое есть материя без бога, с тем чтобы ты мог обозначить для нее ее собственное место? Чем еще она, как ты полагаешь, будет, если не неким подобием кучи, на которую не воздействует энергия? И если на нее воздействует энергия, то от кого она исходит? В самом деле, энергии, как мы говорили, являются частями бога. Так благодаря кому обретают жизнь все живые существа? Благодаря кому становятся бессмертными бессмертные? Благодаря кому изменяются изменчивые? Будешь ли ты говорить о материи, о теле или о сущности, знай, что и они являются энергиями бога; в самом деле, бог и действует в отношении материальности материи, телесности тел и сущностности сущности. И таков бог — все; и во всем не существует ничего, что не существовало бы.

(23) Потому-то помимо бога нет ни величины, ни места, ни качества, ни фигуры, ни времени; ибо он есть все, а все — во всем и вокруг всего. Пади же, дитя, перед ним ниц и служи ему; служение же богу единственное — не быть дурным.

XIII. Сокровенное слово [на горе] [о палингенесии и предписании молчания]¹

(1) Тат. В «Общих положениях», отец, ты вел беседу о божественности загадочно и неясно; ибо ты, говоря о том, что никто не в состоянии быть спасенным прежде палингенесии, не открыл смысл своих слов. И после того как я попросил тебя при переходе через горы, после того, что ты мне рассказал, научить меня также смыслу палингенесии, поскольку я, в отличие от всего остального, лишь его не ведаю, ты в тот момент не счел возможным поведать мне о ней и сказал: «Когда ты отрешишься от космоса, я поведаю тебе о ней». Я уже готов: я отринул свой разум от лжи космоса. Восполни же недостающее во мне, как ты говорил, предполагая рассказать мне о палингенесии [на словах или тайно]. Не ведаю я, Трисмегист, от какой матери мог бы возродиться человек и из какого семени.

(2) Гермес. Дитя, мать есть мудрость, несущая свой плод в молчании, а семя — истинное благо.
Тат. Но кто посеял это семя, отец? Ибо я в полном недоумении.
Гермес. Воление бога, дитя.
Тат. Скажи мне вот еще что: кто телесиург палингенесии?⁷⁰
Гермес. Один человек, сын бога, помощник в исполнении воления бога.
Тат. А каков тот, кто рождается, отец?
Гермес. Рождающийся другой, он сын бога, все во всем; он имеет свой удел, поскольку состоит из всяческих сил.
Тат. Ты задаешь мне загадку, отец, и разговариваешь вовсе не так, как отец разговаривает со своим сыном.
Гермес. Вещам такого рода не учатся, дитя, напротив, их припоминают с помощью бога, когда он этого пожелает.

(3) Тат. Ты говоришь мне нечто невозможное и натянутое, отец. Потому я хочу в ответ на это вполне справедливо спросить тебя: разве я по природе чужд отеческому роду? Не отказывай мне, отец, ибо я твой законный сын; расскажи мне о способе, которым совершается палингенесия.
Гермес. Что я сказал тебе, дитя? Этот предмет не является предметом обучения, и увидеть его при посредстве той ложной стихии, при помощи которой ты видишь, невозможно. Я не могу сказать тебе ничего, кроме следующего. Я вижу в себе самом некое неложное видение, появившееся благодаря милости бога. Я переместил самого себя в бессмертное тело; и ныне я не тот, что прежде, но возродился я в уме, и мое прежнее [составное] тело подвергнуто разложению. И уже больше не обладаю я цветом, и не могу быть воспринят осязанием, и не обладаю я мерой — ныне я чужд этому, [ты же видишь меня, дитя, глазами] как и всему тому, что ты имеешь в виду, когда пристально смотришь телесным взором. Невидим я ныне для очей этих.

(4) Тат. Ты поверг меня в немалое безумие и в помрачение ума, отец. Ибо что же, разве не вижу я теперь самого себя?
Гермес. О, если бы, дитя, и ты изменил самого себя, чтобы увидеть, причем не так, как те, которые странствуют повсюду в сновидениях, но без всякого сна.

(5) Тат. Ныне наконец, отец, ты обрек меня на немоту. Ибо я вижу величие твое, отец, как одно и то же, и то же касается твоего характера.
Гермес. И в этом ты ошибаешься, ибо смертный облик меняется каждый день изо дня в день, поскольку со временем он преобразуется в увеличении или уменьшении, что ложно.

(6) Тат. А что же истинно, Трисмегист?
Гермес. То, что не искажается, дитя, то, что не заключается в пределы, то, что лишено цвета, то, что не имеет фигуры, то, что обнажено, то, что очевидно, то, что может быть воспринято само по себе, то, что неколебимо, то, что неизменно, то, что благое.
Тат. Я действительно безумен, отец, ибо я лишился того ума, который имел; в самом деле, я, похоже, сделался благодаря тебе мудрым и мои ощущения помрачены, поскольку на первое место тем самым было поставлено мое мышление.
Гермес. Так и есть, дитя. То, что способно возноситься ввысь [как огонь]; то, что тяготеет вниз [как земля]; то, что влажно [как вода]; то, что пронизано духом [как воздух], — вот то, что подпадает под ощущения; то же, что не подобно перечисленному, — разве можешь ты мыслить это в соотношении с ощущением: то, что не твердое, то, что не влажное, то, что не является составным, то, что не распадается, то, что мыслится лишь в возможности [и в действительности], то, что нуждается в том, кто будет в состоянии мыслить бестелесное [становление в боге]?

(7) Тат. Так что же, я не способен к этому, отец?
Гермес. Этого не может быть, дитя! Поспеши к самому себе — и ты достигнешь этого; пожелай — и сбудется. Оставь в покое свои телесные ощущения — и произойдет рождение божественности. <...> Необходимо очистить себя от неразумных мук материи.
Тат. Так что же, во мне есть мучители, отец?
Гермес. И их немало, дитя, напротив, они ужасны и многочисленны.
Тат. Я их не знаю, отец.
Гермес. Одна мука есть само неведение.
Второй — печаль; третий — невоздержанность; четвертый — вожделение; пятый — несправедливость; шестой — алчность; седьмой — лживость; восьмой — зависть; девятый — коварство; десятый — гнев; одиннадцатый — опрометчивость; двенадцатый — порочность. Числом — двенадцать, но под ними есть и другие, и их еще больше, дитя, — это те, которые при посредстве чувственного восприятия вынуждают страдать человека, заключенного в узилище тела. Они разом оставляют того, над кем сжалился бог, и в таком случае с ним соединяется логос. Таков путь палингенесии.

(8) Наконец замолчи, дитя, и проникнись благоговением; и тогда милость бога не перестанет снисходить на нас. Наконец возрадуйся, дитя, вновь очищаясь благодаря силам бога; ибо они присутствуют в сочетании с логосом. Пришло к нам знание бога; а после того, как оно пришло, покинуло нас неведение. Пришла к нам радость; и после того, как она оказалась подле нас, дитя, печаль бежала к тем, в ком есть место для нее.

(9) И в качестве третьей силы после радости я призываю воздержание. О сила сладчайшая! Давай воспримем ее, дитя, с величайшим удовольствием. Взгляни, как с появлением своим она изгоняет невоздержанность прочь. Четвертой силой я призываю самообладание, которое противостоит вожделению <...>. Следующая ступень, дитя, есть обитель справедливости. Взгляни, как она изгнала несправедливость; ибо будем мы справедливы, дитя, без всякого суда, если покинет нас несправедливость. Шестой силой против алчности я призываю общность <имущества>. Когда отступила алчность, <...>. Седьмой силой я призываю истину. Беги, ложь; истина приближается. Взгляни, сколь полно благо, дитя, когда подле оказалась истина. Ибо зависть отступила от нас <как и остальные мучения>. Вместе с истиной подле оказалось и благо наряду с жизнью и светом. И уже не приблизится никакое мучение тьмы, напротив, все они отлетели прочь с шумом и свистом.

(10) [Когда десятка оказывается рядом,] Дитя, была создана умственная сущность, [и изгнала она эти двенадцать] и были мы обожествлены этим рождением. Таким образом, всякий, кто милостью божьей удостоился рождения в боге, презрев телесное ощущение свое, познает самого себя как состоящего из описанных сил, а познав, ликует.

(11) Тат. После того, отец, как я сделался благодаря богу новой сущностью, я представляю себе вещи не при посредстве зрения глаз, а благодаря умственной энергии. Я нахожусь на небе, на земле, в воде, в воздухе; я нахожусь в животных и в растениях; во чреве матери, прежде попадания во чрево, после выхода из чрева; я присутствую повсюду.
Гермес. Ты познал, дитя, способ палингенесии.
Тат. Однако скажи мне вот еще что: почему муки тьмы числом двенадцать отгоняются десятью силами? Каков способ их изгнания, Трисмегист?

(12) Гермес. Это обиталище, дитя, которое мы покинули, было образовано силой зодиакального круга, порождающего всевозможные формы единой природы для введения человека в заблуждение; и он состоит из знаков числом двенадцать, и потому, дитя, среди них имеется двенадцать распадений. Но в то же время они неопределенны, поскольку объединены в своем действии; ибо опрометчивость, скажем, неотделима от порыва страсти. Таким образом, вполне справедливо, что и устранение их совершается, как я и сказал, всех в совокупности. И, согласно здравому смыслу, они изгоняются десятью силами, то есть десяткой; ибо десятка, дитя, порождает душу. Жизнь и свет объединены в генаду, а число, сопряженное с генадой, по природе есть начало десятки. Итак, генада по своему смыслу объемлет десятку [, а десятка — генаду].

(13) Тат. Отец, я вижу все и себя самого в уме.
Гермес. Такова палингенесия, дитя, — уже не представлять себе ничего в виде тела, протяженного в трех измерениях. Таков результат рассуждения этого о палингенесии, которое я записал в виде заметок, чтобы мы не предстали как клеветники всего перед большинством, для тех, кому сам бог пожелал бы это сообщить.

(14) Тат. Скажи мне, отче мой, распадется ли когда-нибудь это новое тело, состоящее из сил?
Гермес. Не говори слов с дурным предзнаменованием и не изрекай невозможного, коль скоро ты [прегрешишь и] совершишь святотатство. Уж не погасло ли око твоего ума? Чувственно воспринимаемое тело далеко от сущностного [рождения]; ведь одно расторжимо, а другое нерасторжимо; одно смертно, а другое бессмертно. Разве ты не ведаешь, что по природе ты бог и сын единого, как и я?

(15) Тат. Я хотел бы, отец, прослушать хвалебную речь в виде гимна, который, как ты говорил, Поймандр предсказал тебе услышать у сил, после того как ты оказался в восьмой сфере⁷¹.
Гермес. Дитя, ты поступаешь прекрасно, стремясь к этому; ибо ты чист, поскольку отринул свое обиталище. Поймандр, ум самобытности, не сообщил мне больше того, что было мною записано, зная, что я смогу дальше понять все самостоятельно, и слушать то, что я хочу, и созерцать все; и поручил он мне творить прекрасное. И потому поют во всем и во мне силы.
Тат. Я хочу, отец, слушать их и мыслить.

(16) Гермес. Соблюдай же спокойствие, дитя, и слушай ныне гимн, содержащий хвалу, подобающую палингенесии, тот гимн, который я не мог решиться открыть тебе столь легко. [Поскольку сказанному не учатся, разве что в конце всего, но скрывают его в молчании.] [Итак, дитя, встав на открытом месте и глядя в сторону южного ветра⁷², пади ниц перед Солнцем [когда оно садится]; и то же самое делай, когда оно восходит в направлении востока.] [Соблюдай спокойствие⁷³, дитя.]

(17) Да отворится передо мной всякий засов космоса; да воспримет всякая природа звук гимна. Отворись, земля, не колыхнитесь, деревья; я намерен воспеть того, кто и все, и единое есть. Отворитесь, небеса, остановитесь, ветры; круг бессмертный да воспримет мое слово. Ибо я намерен воспеть творца всего, сплотившего землю, и вознесшего небо, И извлекшего из океана сладкую воду во вселенную, чтобы помогла она пропитанию всех человеков, И того, кто назначил огонь освещать всякое дело богов и людей. Да даруем разом мы все хвалу ему, тому, кто парит в небесах, творца всякой природы.

(18) Вот каково око моего ума; и о если бы была принята хвала моя силам. Силы во мне, воспойте единое и все; подпойте желанию моему, все силы во мне. Знание святое, освещен я тобой и чрез тебя умозрительный свет воспеваю. Радуюсь я в радости ума; силы все, вместе со мною радуйтесь. И ты подпевай мне, воздержание; <Самообладание...> Справедливость моя, воспевай справедливое через меня; Общность моя, воспевай все через меня; Истина моя, воспевай истину <через меня>. Благо, благо во мне, воспевай; жизнь и свет, от вас к нам нисходит хвала. Я благодарен тебе, отец, энергия сил моих; я благодарен тебе, о боже, сила энергий моих.

(19) Так призывают силы во мне желание твое исполнить; все воспевают твоим пожеланием. Твой логос через меня воспевает тебя; ибо мой логос пасешь ты, о ум. Через меня ты прими от всего словесную жертву; ибо все от тебя, все к тебе. Ум, что во мне, освети своим светом; душу мою спаси своей жизнью. [Дух, что во мне... духонесущий творец, ты еси бог.]

(20) Твой человек вопиет пред тобой через все порожденья твои, ищет от вечности он славословье. То, что ищу я, я знаю; волей твоей остановлен; желанием твоим возрожден.

(21) Тат. Произнося свою похвальную речь, отец, ты поместил ее и в космосе моем.
Гермес. Дитя, говори: «в умопостигаемом мире».
Тат. В умопостигаемом, отец, в силе моей благодаря твоему гимну и при посредстве твоей хвалы озарил меня ум. В дополнение мечтаю и я посвятить славословие богу по своему разумению.
Гермес. Только не делай этого наобум, дитя.
Тат. То, что я вижу в уме, говорю я, отец. Тебе, родоначальнику генесиургии^*, Я, Тат, посылаю богу словесную жертву. Боже, ты — отец; Владыка, ты — ум. Прими от меня те слова, что ты хочешь; Ибо тебе, желающему всего, посвящаю я их.
Гермес. Неплохо, дитя! Ты посвятил богу, отцу всего, угодную ему жертву. Однако прибавь еще, дитя, следующее: «Посредством слова».

(22) Тат. Благодарю тебя, отец [за то, что ты одобрил мою молитву].
Гермес. Я радуюсь, дитя, тому, что <слова мои упали на благодатную почву и что> принесли они в тебе плоды — бессмертные произведения добродетели, порожденные истиной; ибо ты познал самого себя и отца нашего так, как это положено в уме. Получив это наставление от меня, дитя, ты теперь должен хранить молчание и никому не излагать учения о палингенесии, с тем чтобы не прослыли мы клеветниками всего. <...> И — ничего более; ибо каждый из нас достаточно позаботился о самом себе: я — говоря, а ты — слушая.

XIV. Гермес Трисмегист Асклепию — здравствовать в мысли¹

(1) Поскольку сын мой, Тат, пока ты отсутствовал, пожелал, чтобы я научил его природе сущего, недопустимо было мне отсрочить его наставление, так как я был принужден им, весьма молодым и только что пришедшим к знанию, вести весьма продолжительную беседу, чтобы мое учение стало вполне доступным для него. Изложив для тебя главное содержание сказанного в немногих словах, я пожелал послать написанное тебе, [дав ему скорее мистическое истолкование,] поскольку ты уже вполне зрел по годам и являешься знатоком природы.

(2) Если все зримое уже возникло и возникает, [а рожденное возникает благодаря не самому себе, а иному,] и имеется многое [рожденное или, вернее, все] зримое, и все оно различается между собой и не подобно себе, и возникающее возникает благодаря иному, следовательно, есть некто, кто его творит; при этом он нерожден, потому что он должен быть старше рожденного. В самом деле, рожденное, как я утверждаю, возникает силой иного; и среди рожденных сущих не может быть ни одного, которое было бы старше их всех, — таково лишь нерожденное.

(3) Далее, он единый и лучший среди всего, и он единственный на деле мудрый во всем, поскольку нет ничего старше его; в самом деле, он руководит множеством возникающего благодаря своей величине и его различиями благодаря непрерывности созидания. Коль скоро рожденное видимо, то и он видим; действительно, он созидает именно с той целью, чтобы быть видимым. Таким образом, созидая вечно, он также вечно видим.

(4) Таким образом, он достоин того, чтобы мыслить о нем и мыслящему его удивиться, а удивившемуся счесть самого себя блаженным, поскольку он познал отца; ибо что могло бы быть слаще, чем узнать родного отца? Итак, кто же он и как мы будем его узнавать? В самом деле, справедливо ли относить к нему одно лишь наименование «бог» или же также «творец» или «отец»? Или допустимы все три: «бог» благодаря его силе, «творец» благодаря энергии, а «отец» на основании блага? Действительно, по силе он превосходит возникающее, по энергии он оказывается среди всего <, а благ он сам...>.

(5) Поэтому, отказавшись от многословия и пустословия, необходимо мыслить два названных предмета: возникающее и созидающее; ибо между ними нет никого, как нет и ничего третьего. Итак, во всех случаях, когда ты мыслишь и слушаешь, помни о них двоих и считай, что все и есть они, не выдвигая предположений о чем-либо недоступном или таинственном: ни среди высшего, ни среди низшего, ни среди божественного, ни среди изменчивого; ибо все есть двое — возникающее и созидающее. И одно от другого отделено быть не может; ведь созидающий не способен существовать без возникающего <, а возникающее — без созидающего>. В самом деле, и то и другое есть именно то, что оно есть; и потому одно невозможно отделить от другого, как невозможно его отделить от самого себя.

(6) Действительно, если творец есть не что иное, как одно лишь созидающее, простое и несоставное, то ему необходимо творить хотя бы по той причине, что творение есть рождение для творящего. И любое возникающее не в состоянии быть возникающим благодаря самому себе, но ему как возникающему необходимо возникнуть силой иного; рожденное без созидающего не возникает и не существует. В самом деле, иное без иного теряет собственную природу [вследствие лишенности иного]. Таким образом, если признано, что сущее есть два названных — возникающее и созидающее, которые в своем единстве есть единое, то одно оказывается предшествующим, а другое — последующим, и в качестве предшествующего выступает созидающий бог, а как последующее — возникающее, каково бы оно ни было.

(7) И не будь излишне бдителен, опасаясь того, что вследствие разнообразия возникающего ты каким-то образом принизишь или обесчестишь бога. В самом деле, слава у него одна: созидать все, и таково подобие сущности бога — творчество; и не следует предполагать для него, созидающего, чего-либо дурного или безобразного. Ибо таковы претерпевания, следующие за становлением, словно ржавчина за медью или нечистоты за телом. Однако тот, кто изготовил медь, вовсе не создал ржавчину, а тот, кто породил тело, не произвел на свет нечистоты. Точно так же и бог не создал порока, напротив, сама продолжительность становления создает ее, когда оно словно отцветает. Именно по этой причине бог и создал изменение как некое повторное очищение становления.

(8) Далее, если тот же самый художник в состоянии создавать и небо, и землю, и море, и богов, и людей, и всех неразумных животных, и бездушное, то разве для бога невозможно творить все? О полное безмыслие и неведение бога! Люди, придерживающиеся такого мнения, впадают в наинеобычайнейшее заблуждение; действительно, они, утверждая, что придерживаются в отношении бога благочестивых мыслей, уже тем, что не относят на его счет сотворение всего, не просто не знают бога, но в дополнение к своему незнанию еще и позволяют себе величайшие богохульства по его поводу, поскольку они приписывают ему некую страсть — гордыню или бессилие. В самом деле, если он творит не все, то либо потому, что пренебрег тем, чего не творит, либо потому, что не в состоянии творить этого; допускать и то и другое нечестиво.

(9) Ибо бог обладает лишь одним свойством — благом; благому же не свойственны ни гордыня, ни бессилие. Все рожденное на самом деле появилось на свет от бога, то, что есть, было создано благим и могущим все. Ведь таков бог — благо; благу же свойственна всяческая способность созидать все.

(10) И если ты желаешь понять, как он созидает и как возникает возникающее, позволено тебе увидеть самое лучшее и наиболее похожее изображение. Взгляни на земледельца, бросающего семя в землю: там — пшеничное, там — ячменное, там — какое-то другое; взгляни на него же, когда он сажает виноград, яблони и все остальные деревья. Точно так же и бог сеет на небе бессмертие, на земле — изменение, а во всем — жизнь и движение. [Перечисленных качеств не так уж и много, напротив, их мало и они легко исчислимы; в самом деле, их всего четыре.] Ибо есть два существа: сам бог и становление, в которых заключено все сущее.

XVI. [Определения] Асклепия царю Аммону

(1) Я послал тебе, царь, эту великую речь, словно венец и набросок всех остальных, не согласующуюся с мнением большинства, но полностью противоречащую ему⁷⁶. В самом деле, тебе будет казаться даже, что имеется противоречие с некоторыми моими речами. <...> Ибо Гермес, мой учитель, часто, беседуя со мной как наедине, так, порой, и в присутствии Тата, говорил, что тем, кто читает его книги <с открытым умом>, их слог кажется весьма простым и ясным, тем же, кто исходит из противоположных предпосылок, они покажутся клеветническими, поскольку смысл их будет представляться неясным и заключающим в себе скрытое значение слов. И еще более неясным он покажется в будущем, когда эллины пожелают перевести нашу речь на свой собственный язык, что приводит к величайшему искажению и неясности написанного.

(2) Речь, истолковываемая на отеческом языке, обладает ясным смыслом слов; в самом деле, само качество ее звучания <...> и сила египетских имен содержат в себе энергию произносимого. Итак, царь, насколько ты можешь — а можешь ты все, — оставь эту речь непереведенной, с тем чтобы подобные таинства не дошли до эллинов и чтобы способ выражения эллинов, высокопарный, расслабленный и словно рисующийся, не привел к исчезновению священного, устойчивого и действенного звучания имен. Ибо эллины, царь, пользуются пустыми словами доказательств, и такова вся эллинская философия — пустой шелест слов¹. Мы же пользуемся не словами, а величайшими звучаниями предметов.

(3) Я начну мою речь с этого, призвав себе в помощники бога, господина, творца, отца и обрамление всего, того, кто [един, будучи всем, и] все, являющееся единым [и в едином], притом что единое не занимает второго положения, но оказывается взятым в совокупности единым и сущим; ибо плерома всего есть единое. Запомни этот ход моей мысли, царь, на время всего изложения моей речи. В самом деле, если кто-нибудь попытается отделить все [которое, похоже, является единым и тождественным] от единого, отнеся наименование «все» ко множеству, а не к плероме и тем самым отделив все от единого, он уничтожит само все⁷⁸; а это невозможно. Действительно, все должно быть единым, если, конечно, существует, — а оно, разумеется, существует и никогда не прекращает существовать, — с тем чтобы не была расторгнута плерома всего.

(4) Ты мог бы, пожалуй, увидеть на земле множество источников вод и воздуха, изливающихся в наиболее срединных ее частях, и в одном и том же месте доступные созерцанию три природы: воздух, воду и огонь, происходящие из единого корня. Потому-то земля, как полагают, и является хранилищем всякой материи; и производит она ее поставки, а взамен получает свыше наличное бытие.

(5) В самом деле, именно так и соединяет небо и землю демиург — я имею в виду Солнце, — опускающий сущность, а поднимающий материю; он располагает вокруг себя все, и влечет к себе все, и дарует все от самого себя; ибо независтливо дарует всему собственный свет. Ведь оно есть то, благие энергии чего распространяются не только на небе [и в воздухе], но и на земле и достигают даже глубочайших ее расщелин [и бездн].

(6) Трехмерное его тело есть <источник зримого света>; и если имеется также некая умопостигаемая сущность, то ее вместилищем будет его свет. То же, откуда эта сущность появилась или проистекла, ведает лишь сам бог. Солнце, по своему местоположению и по природе близкое нам, позволяет себя созерцать. Бог же незрим, поскольку мы не можем увидеть его и лишь ^с большими усилиями мыслим его благодаря некоей догадке;

(7) при этом созерцание Солнца не основано на догадках, а доступно для простого зрения. В самом деле, оно наиблистательнейше освещает весь космос — и лежащий выше его, и располагающийся ниже; ибо оно располагается посредине, словно нося космос в качестве венка. Итак, оно позволяет ему перемещаться не вдали от самого себя, но если следует сказать истину, то вместе с самим собой, словно благой возничий, оберегающий колесницу космоса и ставящий ее в зависимость от самого себя, чтобы не могла она нестись без разбора⁷⁹; имеются также поводья — жизнь, душа, дух, бессмертие и становление.

(8) Вот каким образом оно творит все: бессмертному оно уделяет вечное постоянство и при посредстве восходящего движения собственного света в той мере, в какой оно посылает его вверх из иной части, обращенной к небу, питает бессмертные части космоса, а благодаря тому свету, который оно испускает вниз, освещающему весь объем воды, земли и воздуха, оно животворит и побуждает к становлению то, что располагается в названных частях космоса, и благодаря изменениям [по спирали] заново созидает и меняет форму у живых существ,

(9) в то время как взаимное их изменение дарует им взаимный переход из рода в род и из вида в вид, и точно так же оно поступает в применении к великим телам, когда созидает их. В самом деле, постоянство всякого тела есть изменение, причем у бессмертного оно не связано с распадением, а у смертного — связано; именно в этом состоит отличие бессмертного от смертного [и смертного от бессмертного].

(10) И подобно тому как свет его плотен, точно так же плотно и его животворение, непрерывное в отношении своего места и управления. Ибо вокруг него также располагаются многочисленные хоры демонов, подобные разнообразным войскам, которые живут вместе с бессмертными и тем не менее недалеки от здешних мест. Они, занимая промежуточное положение, надзирают над человеческими делами и вершат то, что назначено богами, посредством бурь, ураганов, смерчей, воздушных пертурбаций и землетрясений, а также голода и войн, сражаясь с непочтением к богам.

(11) Ведь именно таков величайший человеческий порок. [Ибо дело богов — творить добро, долг людей — быть благочестивыми, а обязанность демонов — помогать богам.] Действительно, на все остальное, что дерзают совершать люди, они отваживаются либо по ошибке, либо в силу необходимости, [которую называют роком,] либо вследствие неведения; и все это неподотчетно богам, и только неблагочестие подлежит наказанию.

(12) Подлинным же спасителем и кормильцем всего этого рода является Солнце; и подобно тому как умопостигаемый космос, объемлющий чувственно воспринимаемый, наполняет свой объем разнообразными и всеформными идеями, точно так же и Солнце, [объемлющее] все, что есть в космосе, наполняет его рождениями всех существ и придает ему силу, дает всем существам, а когда они хворают и устремляются <к гибели>, принимает их в себя.

(13) Ему подчинен хор демонов, а вернее, хоры; в самом деле, их много и они разнообразны, поскольку подчинены руководству звезд, и равны им по числу. Таким образом, они, расположенные наподобие бруска, служат каждой звезде, будучи благими и дурными по своей природе, то есть по своей энергии; ибо сущность демона есть энергия. [А есть и такие среди них, которые смешаны из блага и зла.]

(14) Поскольку им по жребию назначена власть над всеми предметами на земле, <...> они причинствуют также и для беспорядков, творящихся на земле, и творят многообразную рознь — как общую для городов и народов, так и частную для каждого из них. Ведь они преобразуют наши души и привлекают их к самим себе, расположившись в наших жилах, в мозгах, в нервах и в артериях [и в самой голове] и достигая самой печени.

(15) В самом деле, каждого из нас, когда он появился и обрел душу, захватывают демоны, прислуживающие в самый момент рождения, которые подчинены каждой из звезд; ведь они в этот момент изменяются, не оставаясь теми же самыми, но вновь совершают кругооборот. И потому они, погрузившись в две <неразумные> части души, при посредстве тела тревожат ее — каждый в согласии с собственной энергией. Разумная же часть души пребывает в покое, неподвластная демонам, и она готова принять бога.

(16) Итак, в тот момент, когда в разумной части воссияет луч <света,> [при посредстве Солнца] <исходящий от бога>, демоны, которые все малы, тотчас остаются без дела; ибо никто — ни демон, ни бог — не в состоянии противиться единому лучу бога. Всех же остальных людей как в душах, так и в телах ведут и направляют демоны, поскольку люди любят и принимают их энергии; и существует <демоническая> любовь, не имеющая смысла, которая ошибочна и приводит к ошибкам. Стало быть, <демоны> управляют всем вот этим земным устроением, используя в качестве орудия наши тела. И именно такое устроение Гермес назвал роком.

(17) Итак, умопостигаемый космос зависит от бога [, а чувственно воспринимаемый космос — от умопостигаемого]; Солнце же при посредстве умопостигаемого [и чувственно воспринимаемого] космоса управляет потоком блага (то есть демиургии), исходящего от бога. Вокруг Солнца располагаются восемь сфер, зависящих от него: сфера неподвижных звезд, шесть сфер блуждающих звезд и одна околоземная. Демоны зависят от этих сфер, а люди — от демонов; именно в таком порядке всё и все зависят от бога.

(18) Потому-то бог есть отец всего, а Солнце — демиург; космос же — орудие демиургии. И умопостигаемая сущность управляет небом, небо — богами, демоны же, подчиненные богам, руководят людьми. Таково воинство богов и демонов.

(19) Бог созидает все сам по себе при посредстве перечисленного, и всё есть части бога, а если оно — части бога, то, следовательно, бог есть все. Итак, созидая все, он творит самого себя; и не мог бы он, пожалуй, никогда остановиться в своем творении, поскольку сам он не может прекратить существовать. [И подобно тому как бог бесконечен, точно так же и творчество его не имеет [ни начала, ни] конца.]

XVII. Диалог Тата с царем Аммоном

(1) — Не обратить ли тебе внимание, царь, на то, что существуют и бестелесные изображения тел?
— Какие? — спросил царь.
— Не кажется ли тебе, что видимое в зеркалах является бестелесным?
— Так и есть, Тат, [ты мыслишь божественно,] — ответил царь.
— Однако существует и другое бестелесное; например, не кажется ли тебе, что бестелесны и идеи, которые проявляются в телах не только одушевленных, но и бездушных существ?
— Ты хорошо говоришь, Тат.
— Таким образом, <подобно тому как тела отражаются в зеркалах,> точно так же имеются и отражения бестелесного в телах [и тел — в бестелесном, то есть чувственно воспринимаемого космоса в умопостигаемом,] а умопостигаемого космоса — в чувственно воспринимаемом. Потому, царь, преклоняй колени перед статуями, так как и они обладают идеями, происходящими из умопостигаемого космоса.
И в этот момент царь встал и сказал:
— Пришло время, пророк, проявить заботу о гостях и уделить им внимание; мы продолжим свою теологическую беседу завтра.

XVIII. [Восхваление царей] [о телесных страстях, препятствующих душе]⁸⁰

(1) Если тем, кто объявляет об исполнении гармонии наимузыкальнейшей мелодии, во время выступления для их замысла окажется препятствием дисгармония инструментов, [Это предположение смешно; ибо, если инструменты окажутся негодными для использования, музыкант обязательно будет освистан зрителями. В самом деле, он [со знанием дела] претендует на то, чтобы продемонстрировать неустанное искусство, но при этом бранит несовершенство инструментов. Ибо бог, будучи по своей природе музыкантом⁸¹, не просто сочиняющим гармонию песен, но и соотносящим ритм собственной мелодии с отдельными инструментами, неутомим как бог; действительно, усталость — не от бога.]

(2) [если это произойдет когда-нибудь у мастера, который пожелал состязаться в музыке так, как следует, после того как трубачи показали свои навыки, а флейтисты воспроизвели на своих музыкальных инструментах звучание [мелодии], завершая свирелью и плектром звучание [песни],] то причину тому будут видеть не в духе музыканта, [и не в лучшем, напротив, ему окажут подобающие почести,] но будут бранить поврежденность инструмента, потому что он сделался препятствием для самого прекрасного, так как музыканту он помешал в исполнении мелодии, а у слушателей похитил звучную песнь.

(3) Точно так же и в отношении нас самих вследствие телесной слабости никто из видящих ее не должен выдвигать обвинения против нашего творца; напротив, пусть он знает, что бог заложил в наш род неутомимый дух, поскольку он находится в вечном и тождественном положении в собственном знании, [непрерывно дарует нам счастье,] оказывает во всем одни и те же благодеяния.

(4) Если, например, материя, используемая [Фидием] Демиургом, не подчинилась его разнообразным замыслам, <виновен в этой ошибке не он. И если музыка идет не в лад, но> сам музыкант исполняет ее по мере сил, то мы не Должны обвинять в ошибках его самого, но нам следует бранить недостаточное натяжение струны, потому что именно оно, за которым последовало понижение звука [или его повышение], нарушило ритм благозвучия.

(5) [Однако никто и никогда не обвинит музыканта в досадном происшествии с его инструментом; напротив, чем больше хулят инструмент, тем более возвеличивают музыканта, когда он зачастую своим ударом по струнам извлекает правильный звук; и слушатели проявляют тем большую любовь к такому музыканту.] [Тем не менее они и не имели против него обвинения.] [Так же и мы, достопочтенные, давайте вновь настроим нашу собственную внутреннюю лиру в тон с музыкантом.]

(6) Впрочем, я, разумеется, вижу некоего музыканта: если он в какой-то момент [даже без использования лиры] подготовил себя к исполнению великого по природе сочинения, [подобно тому как он часто пользуется инструментом,] он каким-то таинственным способом настраивает струны так, что слушатели поражаются ему, расположенному к собственному величию в высшей пользе. [Так, рассказывают следующее: когда один музыкант участвовал в состязании в игре на кифаре и когда порвалась струна, получил помощь со стороны лучшего.] Про одного кифареда, пользующегося в своих музыкальных занятиях помощью благосклонного к нему бога, рассказывают, что однажды, когда он участвовал в состязании в игре на кифаре, у него порвалась струна, что стало для него препятствием в участии в состязании. [Благорасположение лучшего заменило ему струну и предоставило ему благодать славы.] Ибо вместо струны, благодаря промыслу лучшего, мелодию завершила севшая подле цикада, [и восполнила она место, где должна звучать струна,] кифаред же, [благодаря исцелению струны] перестав горевать, снискал победную славу.

(7) Именно так, достопочтенные, как я ощущаю, случается и со мной. Только что я признался в своей слабости [и совсем недавно был болен], и вот — благодаря силе лучшего была словно восполнена мелодия [, которую я исполнял в честь царя]. Итак, предел нашей помощи есть прославление царей; это от их победных памятников возник замысел этой речи. Давайте же пойдем; ибо этого желает бог; [давайте же поспешим, ибо этого хочет музыкант и для этого он настроил свою лиру;] и музыкант будет исполнять тем более звучную песнь [и будет музицировать еще приятнее], чем большие требования будут к нему предъявлены.

(8) Так вот, поскольку струны его лиры настроены в первую очередь для похвалы царей и обладают они звучанием хвалебной песни, [и цель состоит в царственных панегириках,] он побудил самого себя прежде всего к восхвалению высшего царя всего [благого бога], и [, начав свою песнь с высшего,] во второй черед он перейдет к тем, которые обладают своим положением как изображением того; ведь и самим царям угодно, чтобы песнь о высшем постепенно нисходила вниз и оттуда же, откуда к ним приходят мелодии победы, последовательно приходило прославление надежд.

(9) Стало быть, пусть музыкант обратится к величайшему царю [всего — к богу], который бессмертен [во всем и вечен] и извечно обладает своей властью, он — первый победоносный, от которого все победы приходят к тем, кто следует за ним [, к его преемникам в победах].

(10) Значит, речь наша приходит к панегирикам им, и обращается она со всей возможной поспешностью к царям, пританам¹ общественного спокойствия и мира, власть коих вздымается издревле силою лучшего [бога], победа коих направляется его десницей, решения коих прежде принятых в ходе войн предопределены их благородством, памятники доблести коих воздвиглись прежде сражения, [коим свойственно не только царствовать, но и быть лучшими,] коих варвары пугаются прежде их движения.

(11) Однако речь моя спешит к началам, чтобы достигнуть своей ли и завершить свое изложение на славословии лучшего [а затем и наибожественнейших царей, руководящих для нас миром]⁸². [В самом деле, подобно тому как мы начали с лучшего [и с высшей силы], точно так же мы вновь положим противоположный предел в самом лучшем.] Ибо Солнце, питающее всех своих отпрысков, само [, первое восходя,] собирает первые плоды величайшими руками [словно используя их для сбора плодов], своими лучами [(а лучи у него — это руки)] собирая более всего наполненные амброзией растения, и точно так же нам, [берущим свое начало от лучшего и] воспринимающим истечение его мудрости в [сверх]небесные растения наших душ и вновь пользующимся ими, [необходимо упражняться в славословии] ему [, дождь которого он прольет для нас] на все наши посевы.

(12) Итак, подобает, чтобы богу, [всечистейшему и] отцу наших душ, в мириаде уст и голосов восходило славословие, пусть даже не по достоинству его, ибо не соразмерны они говоримому. Ибо новорожденные не в состоянии воспеть отца по достоинству, но воздают они ему подобающим образом те славословия, которые в силах их [и обретают они в этом прощение]. Более того, само это и есть высшее прославление бога — то, что он превышает панегирики собственного потомства. И прооймий⁸³, [и посвящение,] и средняя часть, и завершение славословий — в том, чтобы согласиться, что отец обладает беспредельной силой и недостижимыми пределами.

(13) [Таково и славословие царю,] [ведь по природе нам, людям, поскольку нам случилось быть его потомками, свойственно возносить похвалы.] Ибо следует просить прощения, пусть даже в первую очередь дети получают его от отца прежде всякого извинения; и подобно тому как для [только что появившихся на свет и] новорожденных естественно, чтобы отец не отворачивался от них за их бессилие, напротив, чтобы он радовался их узнаванию, точно так же <естественно, чтобы и бог радовался нашему славословию>. Знание всего, которое управляет жизнью для всего, дарует нам и способность совершать славословие богу.

(14) Ибо бог, поскольку он благ и вечно светозарен, в самом себе обладает пределом собственной сиятельности, а поскольку он бессмертен, из своей неиссякаемой энергии он предоставляет вот этому космосу удел бесконечности, призыв к спасительному славословию. И нет здесь различия людей между собой, [и нет здесь противостояния,] напротив, у всех одна и та же мысль, [и единое у всех предвосхищение,] и единый у них ум [отец], и единое ощущение [действующее через них]; ибо любовный напиток для них — та же самая любовь, созидающая единую гармонию всех их.

(15) Давайте именно так и будем славословить бога; но снизойдем же и к тем, кто воспринял от него скипетр. Ибо нужно, [начав с царей и] отточив свое искусство в отношении их, приучить самих себя [к хвалебным песням] и поупражняться в почитании лучшего. [И с самого начала следует прежде всего упражняться в славословии ему и оттачивать тем самым это упражнение, с тем чтобы сроднились с нами самими такое упражнение в почитании бога и славословие царю.]

(16) В самом деле, нужно и им воздать должное, ибо они отворили для нас благолетие столь долгого мира. Добродетель же царя <проявляется в поддержании мира>, и одно лишь имя его способно установить мир; ибо царем он именуется потому, что легкой ногой он ступает по вершинам и повелевает при посредстве слова [, ведущего к миру]; [разумеется, потому, что по природе царствам свойственно превосходить варварские земли;] таким образом, само имя его есть символ мира. [Поэтому часто одно имя царя останавливает врага.] Более того, даже статуи его служат тихой гаванью для тех, кто переживает тяжелую зиму; и уже одно лишь изображение царя, будучи показанным, [дарует победу и] предоставляет неустрашимость и неуязвимость согражданам.