Corpus Hermeticum

VI. Ὅτι ἐν μόνῳ θεῷ τὸ ἀγαθόν ἐστιν, ἀλλαχόθι δὲ οὐδαμοῦ

1 Τὸ ἀγαθόν, ὦ Ἀσκληπιέ, ἐν οὐδενί ἐστιν, εἰ μὴ ἐν μόνῳ τῷ θεῷ, μᾶλλον δὲ τὸ ἀγαθὸν αὐτός ἐστιν ὁ θεὸς ἀεί· εἰ δὲ οὕτως, οὐσίαν εἶναι δεῖ πάσης κινήσεως καὶ γενέσεως (ἔρημον δὲ οὐδέν ἐστιν αὐτῆς), περὶ δὲ αὐτὴν στατικὴν ἐνέργειαν ἔχουσαν, ἀνενδεῆ καὶ ἀπέριττον, πληρεστάτην, χορηγόν, ἐν δὲ ἀρχῇ πάντων· πᾶν γὰρ τὸ χορηγοῦν ἀγαθὸν ὅταν λέγω, καὶ πάντα καὶ ἀεὶ ἀγαθόν ἐστι. τοῦτο δὲ [ἐν] οὐδενὶ ἄλλῳ πρόσεστιν, εἰ μὴ μόνῳ τῷ θεῷ· οὔτε γὰρ ἐνδεής ἐστί τινος, ἵνα ἐπιθυμήσας αὐτὸ κτήσασθαι κακὸς γένηται, οὔτε τῶν ὄντων οὐδὲν ἀπόβλητόν ἐστιν αὐτῷ, ὃ ἀποβαλὼν λυπηθήσεται (λύπη γὰρ κακίας μέρος) οὔτε κρεῖττον αὐτοῦ ἐστιν οὐδέν, ὑφ’ οὗ πολεμηθήσεται (οὐδὲ σύζυγόν ἐστιν αὐτῷ τὸ ἀδικηθῆναι), 〈οὔτε κάλλιον〉, καὶ διὰ τοῦτο αὐτοῦ ἐρασθήσεται, οὔτε ἀνήκοον, ᾧ ὀργισθήσεται, οὔτε σοφώτερον, ὃ ζηλώσει.

2 τούτων δὲ μὴ ὄντος τῇ οὐσίᾳ μηδενός, τί ὑπολείπεται ἢ μόνον τὸ ἀγαθόν; ὥσπερ γὰρ οὐδὲν τῶν 〈ἄλλων〉 ἐν τῇ τοιαύτῃ οὐσίᾳ, οὕτως ἐν οὐδενὶ τῶν ἄλλων τὸ ἀγαθὸν εὑρεθήσεται· ἐν πᾶσι γὰρ τὰ ἄλλα πάντα ἐστί, καὶ ἐν τοῖς μικροῖς καὶ ἐν τοῖς μεγάλοις καὶ ἐν τοῖς καθ’ ἓν καὶ ἐν αὐτῷ τῷ ζῴῳ τῷ πάντων μείζονι καὶ δυνατωτάτῳ· παθῶν γὰρ πλήρη τὰ γεννητά, αὐτῆς τῆς γενέσεως παθητῆς οὔσης· ὅπου δὲ πάθος, οὐδαμοῦ τὸ ἀγαθόν· ὅπου δὲ τὸ ἀγαθόν, οὐδαμοῦ οὐδὲ ἓν πάθος, ὅπου γὰρ ἡμέρα, οὐδαμοῦ νύξ, ὅπου δὲ νύξ, οὐδαμοῦ ἡμέρα· ὅθεν ἀδύνατον ἐν γενέσει εἶναι τὸ ἀγαθόν, ἐν μόνῳ δὲ τῷ ἀγεννήτῳ. ὥσπερ δὲ μετουσία πάντων ἐστὶν ἐν τῇ ὕλῃ δεδομένη, οὕτω καὶ τοῦ ἀγαθοῦ. τοῦτον τὸν τρόπον ἀγαθὸς ὁ κόσμος, καθὰ καὶ αὐτὸς πάντα ποιεῖ, 〈ὡσ〉 ἐν τῷ μέρει τοῦ ποιεῖν ἀγαθὸς εἶναι. ἐν δὲ τοῖς ἄλλοις πᾶσιν οὐκ ἀγαθός· καὶ γὰρ παθητός ἐστι, καὶ κινητός, καὶ παθητῶν ποιητής.

3 ἐν δὲ τῷ ἀνθρώπῳ κατὰ σύγκρισιν τὸ ἀγαθὸν τοῦ κακοῦ τέτακται· τὸ γὰρ μὴ λίαν κακόν, ἐνθάδε τὸ ἀγαθόν ἐστι, τὸ δὲ ἐνθάδε ἀγαθόν, μόριον τοῦ κακοῦ τὸ ἐλάχιστον. ἀδύνατον οὖν τὸ ἀγαθὸν ἐνθάδε καθαρεύειν τῆς κακίας· κακοῦται γὰρ ἐνθάδε τὸ ἀγαθόν· κακούμενον γὰρ οὐκέτι ἀγαθὸν μένει· μὴ μεῖναν δέ, κακὸν γίνεται. ἐν μόνῳ ἄρα τῷ θεῷ τὸ ἀγαθόν ἐστιν, ἢ αὐτός ἐστιν ὁ θεὸς τὸ ἀγαθόν. μόνον οὖν, ὦ Ἀσκληπιέ, τὸ ὄνομα τοῦ ἀγαθοῦ ἐν ἀνθρώποις, τὸ δὲ ἔργον οὐδαμοῦ· ἀδύνατον γάρ· οὐ γὰρ χωρεῖ σῶμα ὑλικόν, τὸ παντόθεν ἐσφιγμένον κακίᾳ καὶ πόνοις καὶ ἀλγηδόσι καὶ ἐπιθυμίαις καὶ ὀργαῖς καὶ ἀπάταις καὶ δόξαις ἀνοήτοις. καὶ τὸ πάντων κάκιστόν ἐστιν, ὦ Ἀσκληπιέ, ὅτι ἕκαστον τούτων τῶν προειρημένων ἐμπεπίστευται ἐνθάδε τὸ μέγιστον εἶναι ἀγαθόν, τὸ μᾶλλον ἀνυπέρβλητον κακόν. ἡ γαστριμαργία, ἡ τῶν κακῶν πάντων χορηγὸς ... ἡ πλάνη ἡ ἀπουσία ἐνθάδε τοῦ ἀγαθοῦ ἐστι.

4 κἀγὼ δὲ χάριν ἔχω τῷ θεῷ, τῷ εἰς νοῦν μοι βαλόντι κἂν περὶ τῆς γνώσεως τοῦ ἀγαθοῦ, ὅτι ἀδύνατόν ἐστιν αὐτὸ ἐν τῷ κόσμῳ εἶναι. ὁ γὰρ κόσμος πλήρωμά ἐστι τῆς κακίας, ὁ δὲ θεὸς τοῦ ἀγαθοῦ, ἢ τὸ ἀγαθὸν τοῦ θεοῦ .... αἱ γὰρ ἐξοχαὶ τῶν καλῶν περὶ αὐτοῦ εἰσι τὴν οὐσίαν· φαίνονται καὶ καθαρώτεραι καὶ εἰλικρινέστεραι τάχα που καὶ αὐταὶ αἱ οὖσαι ἐκείνου. τολμητέον γὰρ εἰπεῖν, ὦ Ἀσκληπιέ, ὅτι ἡ οὐσία τοῦ θεοῦ, εἴγε οὐσίαν ἔχει, τὸ καλόν ἐστι, τὸ δὲ καλὸν καὶ ἀγαθὸν ἐν οὐδενὶ ἔστι καταλαβέσθαι τῶν ἐν τῷ κόσμῳ· πάντα γὰρ τὰ ὀφθαλμῷ ὑποπίπτοντα εἴδωλά ἐστι καὶ ὥσπερ σκιαγραφίαι· τὰ δὲ μὴ ὑποπίπτοντα, μάλιστα δὲ ἡ τοῦ καλοῦ καὶ τοῦ ἀγαθοῦ ..... καὶ ὥσπερ ὀφθαλμὸς οὐ δύναται τὸν θεὸν ἰδεῖν, οὕτως οὐδὲ τὸ καλὸν καὶ τὸ ἀγαθόν. ταῦτα γὰρ μέρη τοῦ θεοῦ ἐστιν ὁλόκληρα, ἴδια αὐτοῦ μόνου, οἰκεῖα, ἀχώριστα, ἐρασμιώτατα, ὧν ἢ αὐτὸς ὁ θεὸς ἐρᾷ ἢ αὐτὰ τοῦ θεοῦ ἐρᾷ.

5 εἰ δύνασαι νοῆσαι τὸν θεόν, νοήσεις τὸ καλὸν καὶ ἀγαθόν, τὸ ὑπέρλαμπρον, τὸ ὑπερλαμπόμενον ὑπὸ τοῦ θεοῦ· ἐκεῖνο γὰρ τὸ κάλλος ἀσύγκριτον, καὶ ἐκεῖνο τὸ ἀγαθὸν ἀμίμητον, ὥσπερ καὶ αὐτὸς ὁ θεός. ὡς οὖν τὸν θεὸν νοεῖς, οὕτω καὶ τὸ καλὸν καὶ ἀγαθὸν νόει· ἀκοινώνητα γὰρ ταῦτα τοῖς ἄλλοις τῶν [ἄλλων] ζῴων ἐστί, διὰ τὸ ἀχώριστα εἶναι τοῦ θεοῦ. ἐὰν περὶ τοῦ θεοῦ ζητῇς, καὶ περὶ τοῦ καλοῦ ζητεῖς. μία γάρ ἐστιν εἰς αὐτὸ ἀποφέρουσα ὁδός, ἡ μετὰ γνώσεως εὐσέβεια·

6 ὅθεν οἱ ἀγνοοῦντες καὶ μὴ ὁδεύσαντες τὴν περὶ τῆς εὐσεβείας ὁδόν, καλὸν καὶ ἀγαθὸν τολμῶσι λέγειν ἄνθρωπον, μηδὲ ὄναρ θεασάμενον εἴ τί ἐστιν ἀγαθόν, ἀλλὰ παντὶ κακῷ προειλημμένον, καὶ τὸ κακὸν πιστεύσαντα ἀγαθὸν εἶναι καὶ οὕτως αὐτῷ χρώμενον ἀκορέστερον καὶ φοβούμενον αὐτοῦ στερηθῆναι, πάντα δὲ ἀγωνιζόμενον, ἵνα μὴ μόνον ἔχῃ ἀλλὰ καὶ ἐπαύξῃ. τοιαῦτα τὰ ἀνθρώπεια ἀγαθὰ καὶ τὰ καλά, ὦ Ἀσκληπιέ, ἃ οὔτε φυγεῖν δυνάμεθα οὔτε μισῆσαι· τὸ γὰρ πάντων χαλεπώτατον, ὅτι χρείαν αὐτῶν ἔχομεν καὶ ζῆν τούτων χωρὶς οὐ δυνάμεθα.

Герметический корпус

VI. О том, что благо существует только в боге и нигде более

(1) Благо, Асклепий, [не существует ни в чем, кроме как в боге. А вернее, благо есть сам бог. Если так, то оно] должно быть сущностью, свободной от всякого движения и становления, [никак не являющейся,] обладающей статической энергией в отношении самой себя, не испытывающей недостатка и не обладающей страстями, но более всего полной того, что она предоставляет. В самом деле, все предоставляющее именуется благом; единое же, начало всего, все и всегда поставляющее, есть благо. Оно не присутствует ни в чем другом, кроме как в одном лишь боге; в самом деле, нет ничего, в чем он испытывал бы недостаток, с тем чтобы, возжелав это приобрести, он сделался дурным; нет ничего среди сущего, что он мог бы потерять и потеря чего опечалила бы его; [ибо печаль есть мера порочности;] нет ничего лучше его, претерпев несправедливость от которого, он затеял бы войну; нет у него супруги, к которой он воспылал бы плотской любовью; нет ничего, в чем он был бы несведущ, что вызвало бы его гнев; нет ничего мудрее его, к чему он испытал бы зависть. В то время как ничто среди перечисленного не присутствует в сущности его, что еще остается, кроме одного лишь блага?

(2) И подобно тому как в такой сущности нет никакого зла, точно так же благо не может быть найдено ни в чем другом. В самом деле, во всем остальном присутствуют разнообразные пороки — и в малом, и в великом, и в соответствующем единому, и даже в самом живом существе, превосходящем все и наиболее могучем¹. Действительно, все рожденное полно страстей, поскольку само рождение уже сопряжено со страстью. Там же, где присутствует страсть, нет никакого блага; а там, где располагается благо, никогда нет ни одной страсти. Ибо там, где день, нет никакой ночи, и там, где ночь, нет никакого дня. Вот почему благо не может располагаться в становлении, но способно присутствовать только в нерожденном. Тем не менее в материи предполагается сопричастность всему, а потому и благу. В том же самом смысле благ и космос, поскольку он сам созидает все и в части созидания оказывается благим. Во всех же остальных отношениях он не благ, ибо он и сам подвержен страсти [, подвижен] и является создателем того, что подвержено страсти.

(3) Таким образом, невозможно, чтобы здешние существа были свободны от испорченности; здешнее же благо есть то, в чем частица блага наименьшая; в самом деле, благо здесь смешивается со злом. Ибо смешивающееся со злом уже не остается благом; не оставшись же благом, оно становится злом. Следовательно, благо существует только в боге или же сам бог есть благо. А в человеке речь идет о благе лишь в сравнении со злом; ибо незначительное зло здесь считается благом. Значит, Асклепий, среди людей благо существует лишь по имени, а на деле никогда; в самом деле, это невозможно. Действительно, материальное тело, со всех сторон теснимое порочностью, трудами, мучениями, вожделениями, гневом, ложью и неразумными мнениями, не оставляет для блага места. И наихудшее среди всего, Асклепий, это то, что каждое среди перечисленного считается величайшим благом, хотя на деле оно есть непроходимое зло. И вождем всех зол в здешнем мире является сама ошибочность.

(4) Я же со своей стороны благодарен богу за то, что он вложил в мой ум хотя бы представление об отсутствии блага — о том, что ему невозможно присутствовать в космосе. Ибо космос есть плерома порока, бог же — плерома блага [или же благо есть плерома бога]. <...> Ибо лучи <его> красоты проявляются вокруг самой <его> сущности; они чисты и, несомненно, подлинны и сами являются сущностями его. В самом деле, Асклепий, необходимо дерзнуть сказать, что сущность бога, если, конечно, он обладает сущностью, есть красота и благо. Ими же не освещено ничто в космосе. Действительно, все попадающее на глаза есть призраки и изображения теней; то же, что не попадает на глаза, <...> есть в высшей мере прекрасное и благое. И подобно тому как глаз не в состоянии увидеть бога, точно так же он не способен узреть и красоту и благо. Ведь таковы части бога, свойственные лишь ему, принадлежащие ему, неотделимые от него, полностью образующие его, наилюбезнейшие ему, те, которые любит сам бог [или они сами любят бога].

(5) Если ты способен помыслить бога, ты станешь мыслить красоту и благо, то, что есть высшее сияние, испускаемое богом. Ибо та красота несопоставима, а то благо не может быть изображено, как и сам бог. Следовательно, подобно тому как ты мыслишь бога, ты мыслишь и красоту и благо. Ведь они не имеют ничего общего со всеми остальными живыми существами, поскольку неотделимы от бога. И если ты ищешь бога, то ищешь и красоты. Ибо к ней ведет тот же путь — благочестие со знанием.

(6) Потому-то неведающие и не идущие по пути благочестия дерзают называть прекрасным и благим человека — того, кто и во сне не видал того, что есть благо, того, кто окружен всяческим злом, того, кто полагает, что зло есть благо, и именно в этом качестве ненасытно им и пользуется, и боится его лишиться, и изо всех сил старается его не только сохранить, но и преумножить. Таковы человеческие благо и красота, Асклепий, которых и мы не в состоянии ни избежать, ни возненавидеть, ибо досаднее всего то, что мы в них нуждаемся и не можем без них жить.