Господа Земли

Переход

Весёлая наука, 283 (1882)

Подготовители. (…) Будьте разбойниками и завоевателями, покуда вы не можете быть повелителями и владетелями, вы, познающие! Скоро канет время, когда вы могли довольствоваться тем, что жили, подобно пугливым оленям, затаившись в лесах! В конце концов познание протянет руку за тем, что ему подобает: оно вознамерится господствовать и обладать, и вы вместе с ним!

10, 16[51] (1883)

Заратустра 3: Переход от свободного духа и отшельничества к необходимости властвовать; дарение преображается — из него возникает воля учиться принуждению брать. Тирания художника первоначально как укрощение и закаливание самого себя!

10, 16[86] (1883)

Призывать к борьбе за власть именно тех, кто охотно прячется и желал бы жить для себя самого — а также мудрецов, благочестивых, тихих! Насмешка над их услаждением одиночеством!

Все творческие натуры борются за влияние, даже если живут в одиночестве; «посмертная слава» — лишь фальшивое обозначение того, чего они хотят. (…)

Всякая добродетель и самопреодоление имеют смысл только как подготовка господствующего!

Против всех лишь наслаждающихся! Одиночество тоже самоуслаждение, даже если это одиночество самоистязающего.

11, 34[88] (1885)

Законодательные и тиранические умы, способные твердо установить и сохранить то или иное понятие, люди с такой духовной силой воли, которая может на длительное время превратить в камень и почти увековечить самое текучее — дух, — суть повелевающие в высшем смысле слова; они говорят: «я хочу, чтобы было то-то и то-то, причем точно так, как я хочу, для такой-то цели и ни для какой другой». — Этот вид законодательных людей во все времена неизбежно оказывал самое сильное влияние; им мы обязаны всем типическим формам человека: они — скульпторы, а остальные (в нашем случае подавляющее большинство) по сравнению с ними всего лишь глина.

По ту сторону добра и зла, 211 (1886)

Подлинные же философы суть повелители и законодатели, они говорят: «так должно быть!», они-то и определяют «куда?» и «зачем?» человека и при этом распоряжаются подготовительной работой всех философских работников (…) Их «познавание» есть созидание, их созидание есть законодательство, их воля к истине есть воля к власти.

Господа Земли

10, 24[4] (1883-84)

Основание олигархии над народами и их интересами: воспитание для общечеловеческой политики.

11, 39[3] (1885)

Заратустра счастлив, ибо борьба сословий миновала и, наконец, пришло время для рангового порядка индивидов.

Ненависть к демократической нивелирующей системе лишь на переднем плане, на самом деле он рад, что дошло до этого. Теперь он может решать свои задачи. —

Его учение было до сих пор адресовано только будущей касте правителей. Эти господа земли должны заменить бога и добиться глубокого и безусловного уважения к себе со стороны подвластных. Прежде всего: их новая святость, их отказ от счастья и удовольствий. Они позволяют претендовать на счастье тем, кто ниже их, но не себе. Они избавляют неудавшихся посредством учения о «скорой смерти», они предлагают религии и системы в зависимости от рангового порядка.

11, 26[243] (1884)

Все строже спрашивать: для кого писать? — Я не нашел тех, кто созрел для восприятия многого из продуманного мной (…)

Неравенство созидающих:
- Художники (как малые завершители), но во всех оценках зависимы.
- Философы (самые обширные, обозреватели, описатели в широком масштабе) (но во всех оценках зависимы), уже значительно более неудавшиеся.
- Скульпторы стада (законодатели), господствующие, крайне неудавшийся тип (принимают себя за оценивающих, короткая перспектива).
- Устанавливающие ценности (основатели религий), крайняя неудача и промах.
- Недостающий тип: человек, повелевающий в наивысшей степени, ведёт, устанавливает новые ценности, наиболее широко судит обо всем человечестве и знает средства для его формирования — в сложившихся обстоятельствах жертвуя ими ради более высокой формации. Только когда появится правительство Земли, начнут появляться такие люди, и, вероятно, еще долго будут в высшей степени нe удаваться.

11, 25[113, 137] (1884)

Завоевание человечества: «господа земли» (…) Создать вид существ, которые заменят священника, учителя и врача. (…)

Я пишу для еще не существующего человеческого вида: для «господ земли».

11, 35 [72-73] (1885)

NB. Должно быть много сверхлюдей: любое добро получает развитие только среди равных. Один бог был бы всегда дьяволом! Господствующая раса. К вопросу о «господах земли».

(…) Ранговый порядок вводится в систему управления землей; в результате появляются господа земли, господствующая каста. Среди них время от времени появляется совершенно эпикурейский бог, сверхчеловек, просветляющий бытие.

11, 37[8] (1885)

Неотвратимо, медленно и страшно, как судьба, приближается великая задача и вопрос: как должна управляться земля в целом? И для чего нужно выращивать и культивировать «человека» как целое — а не народ и не расу?

Главным средством, с помощью которого из человека можно вылепить всё, что будет угодно созидающей и глубокой воле, служат законодательные морали — при условии, что такая художественная воля высшего ранга имеет в своих руках власть и может продолжительное время претворять в жизнь свою созидающую волю в форме законов, религий и обычаев. Таких людей великого созидания, поистине великих людей, какими их вижу я, сегодня и, вероятно, еще долгое время нельзя будет найти: их просто нет. Только после многих разочарований мы наконец-то начнем понимать, почему их нет: не существует более враждебной силы, стоящей на пути их появления и развития, нежели та, которую теперь в Европе называют «моралью вообще». Словно нет и быть не может никакой другой морали, кроме названной выше морали стадного животного, изо всех сил стремящейся к беззаботному всеобщему счастью на земле, к счастью зеленого пастбища, а именно к надежности, безопасности, удовольствию, легкости и в конечном счете, «если все пойдет хорошо», к тому, чтобы избавиться от разного рода пастухов и баранов-вожаков. Два наиболее часто проповедуемых ими учения гласят: «равенство в правах» и «сочувствие всему, что страдает», — причем само страдание воспринимается ими как нечто такое, что безусловно должно быть устранено (…) Но кто основательно задумывался над вопросом, где растение «человек» до сих пор сильнее всего росло в высоту, тот не может не понимать, что это происходило в прямо противоположных условиях, что для этого должна необычайно увеличиваться опасность его положения, что под длительным гнетом и давлением должны совершенствоваться его изобретательность и притворство, а его воля к жизни должна возрастать, превращаясь в безусловную волю к власти и сверхвласти, и что для возвышения человеческого типа необходимы риск, твёрдость, насилие, опасность на улице и в сердце, неравенство прав, скрытность, стоицизм, искусство испробования и дьявольщина разного рода, короче говоря, всё противоречащее желательностям стада.

Мораль с такого рода противоположными намерениями, которая будет возвышать человека, а не подталкивать его к удобствам и усреднённости, мораль, призванную воспитывать правящую касту — будущих господ земли, — нужно вводить в связи с существующим нравственным законом, используя его слова и внешние атрибуты. Однако, поскольку для этого необходимо изобрести множество переходных форм и средств обмана, а продолжительность жизни человека почти ничего не значит в сравнении с выполнением столь долгосрочных задач и планов, необходимо прежде всего воспитать новый род, воля и инстинкты которого будут гарантированы многими поколениями: подготовить новый род и новую касту господ. Это столь же нетрудно понять, как и непростое для произнесения «и так далее» этой мысли.

Подготовка переворота ценностей для определенного сильного рода людей высшей духовности и силы воли и с этой целью медленное и осторожное раскрепощение в них множества долгое время сдерживаемых и оклеветанных инстинктов: кто размышляет об этом, тот принадлежит к нам, к свободным духом, которые, правда, отличны от существовавших до сих пор «свободных духом», поскольку стремятся к примерно противоположному. Сюда, как мне кажется, можно причислить в первую очередь европейских пессимистов, поэтов и мыслителей возмущенного идеализма, в той мере, в какой их недовольство бытием в целом логически вынуждает их не удовлетворяться и современными людьми, — равно как и некоторых ненасытно-честолюбивых художников, которые смело и безусловно борются за особые права высших людей, против «стадного животного» и с помощью присущих искусству приемов искушения усыпляют в избранных умах все стадные инстинкты и опасения; в-третьих, сюда относятся все те критики и историки, мужественно продолжающие удачно начатое открытие древнего мира, — дело нового Колумба, немецкого духа (ибо мы все еще находимся в самом начале этого завоевания). В древнем мире и в самом деле царила иная, более властная, нежели сегодня, мораль, а античный человек, благодаря воспитывающему влиянию своей морали, был сильнее и глубже человека сегодняшнего дня, — это был до сих пор единственный «удавшийся человек».

12, 2[57] (1885-86)

Отныне для возникновения структур господства широкого масштаба, равных коим мир еще не видывал, будут благоприятные условия. А это еще и не самое главное; стало возможным возникновение международных родовых союзов, ставящих своей целью выведение расы господ, будущих «господ земли», — новой, неслыханной, зиждущейся на жесточайшей самодисциплине аристократии, в ней воля властвующих философов и художников-тиранов получит долговечность тысячелетий: высший тип людей, каковые благодаря своему превосходству в твердости, знании, богатстве и влиятельности воспользуются демократической Европой как своим очень послушным и гибким орудием, чтобы взять в руки судьбы мира, чтобы, словно художник, лепить сам вид «человек».

Хватит, приходит время переучиваться в делах политических.

Эксплуатация

По ту сторону добра и зла, 259 (1886)

«Эксплуатация» не является принадлежностью испорченного или несовершенного и примитивного общества: она входит в сущность всего живого как основная органическая функция, она есть следствие подлинной воли к власти, которая именно и есть воля жизни.

12, 9[44] (1887)

Решающая позиция: не следует видеть задачу высшего типа в руководстве низшим (как это делает, скажем, Конт —), а низший надо рассматривать как базис, на котором высший тип живет для выполнения своей собственной задачи, — только на этом базисе он и может держаться.

12, 2[13] (1885-86)

Благодаря оттеснению иных и противоположных, дающих начало новому, высшему и более сильному, господскому виду, развивают в человеке именно только стадное животное, а может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был «животным, не определенным окончательно»…

Я думаю, великое и неудержимо несущееся вперед демократическое движение Европы — то, что называет себя «прогрессом», — а равным образом и его подготовление и моральное предзнаменование, христианство, — означает, в сущности, лишь чудовищный инстинктивный всеобщий заговор стада против всех пастырей, хищников, отшельников и цезарей и в пользу сохранения и продвижения всего немощного, угнетенного, обойденного жизнью, посредственного, наполовину неудавшегося; это затянувшееся, сперва инстинктивное, а после все более сознательное восстание рабов против любого рода господ, а в конце концов даже против самого понятия «господин», это война не на жизнь, а на смерть против всякой морали, порождаемой душевными глубинами и сознанием высшей, более сильной и, как сказано, господской породы людей — такой, которая нуждается в рабстве, в какой бы форме и под каким бы именем оно ни выступало, как в своей почве и условии своего существования…

Я думаю, наконец, что прежде всякое возвышение человеческого типа было делом аристократического общества, полагавшего свой идеал в длинной иерархической лестнице и в неравной ценности людей и нуждавшегося в рабстве: я думаю даже, что без пафоса дистанции, складывающегося из вошедших в плоть и кровь сословных различий, из постоянной оглядки господствующих каст на подчиненных и на имеющиеся в распоряжении средства, а также из их столь же постоянных упражнений в командовании, подавлении и оттеснении вообще не может возникнуть тот другой, более сокровенный пафос, то стремление ко все новому увеличению дистанций в самой душе, выработка все более высоких, необычных, отстраненных, шире простирающихся, емких состояний, короче говоря, «преодоление человеком самого себя», если дозволено будет воспользоваться моральною формулой в смысле надморальном.

На ум мне все вновь приходит один вопрос, вопрос, быть может, искусительный и скверный — да услышат его те, кто имеет право на подобные сомнительные вопросы, люди наиболее сильные душою из нынешних, наилучшим образом властвующие и над собою: не пришла ли пора — теперь, по мере все большего развития в Европе типа стадного животного, — попытать удачи в принципиальном, намеренном и сознательном выведении противоположного типа и его добродетелей? И разве не было ли бы это даже своего рода целью, спасением и оправданием демократического движения, если появится кто-то, кто им воспользуется, — дополнив, наконец, его новое и утонченное оформление в качестве рабства — а таковым некогда и предстанет венец европейской демократии, — тем высшим типом людей-господ, людей-цезарей, которые ведь тоже нуждаются в этом новом рабстве? Для новых, доселе несбыточных, для своих дальних замыслов? Для своих задач?

12, 10[17] (1887)

Более сильная порода, более высокий тип человека, условия возникновения и сохранения которого будут иными, нежели для человека обычного. Понятие, парабола, которую я нашел для этого типа, выражено, как известно, словом «сверхчеловек». (…)

Создание человека синтезирующего, суммирующего, оправдывающего, предусловием существования коего, платформой, стоя на которой он сможет изобрести для себя более высокую форму бытия, будет эта машинизация человечества...

Точно так же ему нужна будет враждебность массы, «стриженных под одну гребенку» людей, чувство дистанции по отношению к ним; на них он будет стоять, от них получать средства к существованию. Эта высшая форма аристократизма — форма будущая. Выражаясь на моральный лад, этот общий механизм, взаимная солидарность всех колес, представляет собою некий максимум эксплуатации человека: но она же предполагает тех, ради которых эта эксплуатация имеет смысл. (…)

Человек становится все незначительней, так что уже неизвестно, чему вообще служил этот чудовищный процесс. Какое-то «чему», какое-то новое «чему» [Ein wozu? ein neues “Wozu!”] — вот оно, то, в чем нуждается человечество...

Разверзать пропасть

По ту сторону добра и зла, 257 (1886)

Всякое возвышение типа «человек» было до сих пор (и будет всегда) делом аристократического общества — общества, которое верит в длинную лестницу рангов и в разноценность людей и которому в некотором смысле нужно рабство. Без пафоса дистанции, порождаемого воплощённым различием сословий, привычкой господствующей касты смотреть испытующе и свысока на подданных, служащих ей орудием (…), совершенно не мог бы вырасти и другой, более таинственный пафос — стремление к увеличению дистанции в самой душе, достижение всё более возвышенных, более редких, более отдалённых, более напряжённых и широких состояний, словом, не могло бы иметь места именно возвышение типа «человек», продолжающееся «самопреодоление человека»…

11, 36[17] (1885)

Меня от них отличают оценки ценностей, ведь все они принадлежат демократическому движению и хотят равных прав для всех (…) Мы, новые философы, (…) стремимся к противоположности уподобления, уравнивания, мы учим отчуждению в любых смыслах, мы разверзаем пропасти, каких еще не существовало, мы хотим, чтобы человек стал злее, чем когда-либо.

12, 9[153] (1887)

Нивелирование европейского человека — великий процесс, которому мешать не следует: напротив, его надо только ускорять.

Это означает, что необходимо разверзнуть некую пропасть, установить дистанцию, создать иерархию: но это отнюдь не означает, что необходимо замедлять названный процесс.

Нивелированному виду потребуется оправдание, как только он будет выработан: и оно состоит в служении более высокой и суверенной породе, которая обопрется о него и лишь в опоре на него сумеет возвыситься до своих задач.

12, 9[17] (1887)

Умаление человека долго еще будет почитаться единственною целью: ведь сперва надо создать широкий фундамент, дабы на него смогла стать порода более сильных людей, — в этом смысле доселе всякая усиленная порода людей опиралась на нижестоящий человеческий уровень

12, 10[59] (1887)

Не следует даже предполагать, что у многих и многих людей имеется «личность». И тогда получится, что некоторые люди обладают несколькими личностями, а большинство — вообще никакими. Всюду, где преобладают качества посредственности, важные для воспроизведения типа, личность оказалась бы расточительством, роскошью, и тут не было бы никакого смысла стремиться к какой-то «личности». Это переносчики, трансмиссионные механизмы.

(…) Первейший вопрос касательно иерархии: насколько человек — одиночка или член стада. В последнем случае его ценность заключена в качествах, обеспечивающих существование его стада, его типа, в ином случае — в том, что его отделяет, изолирует, защищает и позволяет ему держаться одиночкой.

Следствие: не надо судить о типе одиночек по критериям стадного типа, а о стадном типе — по критериям типа одиночек.

Следует развивать типическое и дальше, разверзать пропасть всё шире...

Понятие вырождения в том и другом случае: это когда стадо усваивает качества одиночек, а те — качества стада, — короче говоря, когда они взаимно уподобляются. Это понятие вырождения моральной оценке не подлежит.

Мораль господ

По ту сторону добра и зла, 260 (1886)

Странствуя по многим областям утончённых и грубых моралей, какие до сих пор господствовали или доныне господствуют на земле, я постоянно наталкивался на некоторые черты, закономерно повторяющиеся в их совместности и взаимосвязи — пока наконец мне не открылись два основных типа и одно основное различие между ними. Есть мораль господ и мораль рабов (…) Более всего мораль людей властвующих чужда и тягостна современному вкусу из-за строгости своего принципа, что обязанности существуют только по отношению к себе подобным, а по отношению к существам более низкого ранга, по отношению ко всему чуждому можно поступать по благоусмотрению или «по влечению сердца», во всяком случае, находясь «по ту сторону добра и зла».

По ту сторону добра и зла, 265 (1886)

Рискуя оскорбить невинный слух, я говорю: эгоизм свойствен сущности аристократической души; я подразумеваю непоколебимую веру в то, что существу, «подобному нам», должны по природе своей подчиняться и приносить себя в жертву другие существа. Аристократическая душа принимает этот факт собственного эгоизма без всякого вопросительного знака, не чувствуя в нём никакой жестокости, никакого насилия и произвола, напротив, усматривая в нём нечто, быть может коренящееся в изначальном законе вещей, — если бы она стала подыскивать ему имя, то сказала бы, что «это сама справедливость».

По ту сторону добра и зла, 287 (1886)

Нет, не творения, а вера — вот что решает здесь, вот что устанавливает ранги, — если взять старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то глубокая уверенность благородной души в самой себе, нечто такое, чего нельзя искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять. — Благородная душа чтит сама себя.

По ту сторону добра и зла, 260 (1886)

Люди знатной породы чувствуют себя мерилом ценностей, они не нуждаются в одобрении, они говорят: «что вредно для меня, то вредно само по себе», они сознают себя тем, что вообще только и придаёт достоинство вещам, они созидают ценности. Они чтут всё, что знают в себе, — такая мораль есть самопрославление.

По ту сторону добра и зла, 261 (1886)

Только с большим усилием, в особенности с помощью истории, знатный человек может представить себе тот факт, что с незапамятных времён во всех сколько-нибудь зависимых слоях народа заурядный человек был только тем, чем его считали: вовсе не привыкший сам устанавливать цену, он и себе не придавал никакой другой цены, кроме назначенной его господами (создавать ценности — это истинное право господ) (…) редкое и исконно аристократичное стремление самому себе устанавливать цену и «хорошо думать» о себе…

Варвары будущего века

По ту сторону добра и зла, 257 (1886)

Не следует поддаваться гуманитарным обманам насчёт истории возникновения аристократического общества (…), истина сурова. Скажем же беспощадно о том, как начиналась до сих пор всякая высшая культура на земле! Люди, ещё естественные по натуре, варвары в самом ужасном смысле слова, хищные люди, обладающие ещё не надломленной силой воли и жаждой власти, бросались на более слабые, более цивилизованные, более миролюбивые расы, быть может занимавшиеся торговлей или скотоводством, или на старые, одряхлевшие культуры, остатки жизненной силы которых сгорали в ослепительных фейерверках духа и порчи. Каста знатных вначале всегда была кастой варваров: превосходство её заключалось прежде всего не в физической силе, а в душевной, — то были более цельные люди (что на всякой ступени развития означает также и «более цельные звери»).

Весёлая наука, 325 (1882)

Что принадлежит к величию. Кто достигнет чего-нибудь великого, если он не ощущает в себе силы и решимости причинять великие страдания? Уметь страдать — самое последнее дело: слабые женщины и даже рабы часто достигают в этом мастерства. Но не сгинуть от внутренней муки и неуверенности, причиняя великое страдание и внемля крику этого страдания, — вот что действительно принадлежит к величию.

12, 9[153] (1887)

Растущее измельчание человека — это как раз и есть та движущая сила, что заставляет думать о выведении более сильной породы, которая росла бы именно в той самой сфере, в какой измельчавший вид слабел бы все больше (в сфере воли, ответственности, веры в себя, умения ставить перед собою цели).

А средства будут те самые, которым учит история: изоляция путем перенаправления интересов самосохранения (относительно нынешних обычных); приучение к перенаправленному способу наделять ценностями; пафос дистанции; свобода совести относительно того, что нынче оценивается ниже всего и запрещается пуще всего.

(…) Не просто раса господ, чья задача исчерпывалась бы управлением, но раса, обладающая собственной сферой жизни, с избытком наделенная силою для красоты, отваги, культуры, поведения — вплоть до самых утонченных плодов ума; раса утверждения жизни, смеющая позволить себе любую большую роскошь, достаточно сильная, чтобы обходиться без тирании обязательной добродетели, достаточно богатая, чтобы обходиться без скопидомства и педантства, живущая за пределами добра и зла; теплица для странных и изысканных цветов.

12, 9[154] (1887)

Человек — это изверг животных и сверхживотное; высший человек — изверг человечества и сверхчеловек: такая уж тут связь. С каждым шагом роста вширь и ввысь человек растет и вглубь, в сферу ужасного: нельзя желать одного, не желая другого, — или, скорее, чем более страстно желаешь одного, тем более верно достигаешь как раз противоположного.

12, 9[44] (1887)

То, что дозволяется лишь натурам сильнейшим и плодотворнейшим, чтобы они вообще могли существовать, — праздность, авантюризм, неверие, даже распутство, — неизбежно погубило бы натуры более умеренные, если бы было дозволено им, да так оно на самом деле и бывает. Тут уместны трудолюбие, любовь к порядку, умеренность, твердые «убеждения» — короче говоря, стадные добродетели: соблюдая их, этот средний тип людей может достичь своего совершенства.

12, 9[120] (1887)

Нас коробит от мысли о том, что все великие люди были преступниками, но только широкого размаха и в делах отнюдь не жалких, что преступление тоже может придавать величие (— так мог бы сказать знаток человеческих душ, да и всякий, кто спускался в самую глубину великих душ). «Быть вольным, как птица» от обычая, совести, долга — любой из великих понимает, насколько это для него опасно. И все же он дает этому желанию волю: он взыскует великой цели, а потому и средств, какими ее достигают.

12, 10[61] (1887)

Где искать натур более сильных

Гибель и вырождение вида одиночек гораздо более масштабны и ужасающи: против них инстинкт стада, традиция ценностей; их орудия обороны, их защитные инстинкты с самого начала недостаточно сильны, недостаточно надежны — чтобы они процветали, нужны обильные милости случая. (А они процветают чаще всего в стихии самой низменной и для общества потерянной: кто ищет личность, тот найдет ее там гораздо скорее, чем в средних классах!)

12, 9[138] (1887)

NB брать на службу всё ужасающее — по отдельности, постепенно, на пробу: вот что предполагает задача построения культуры; но пока она не достаточно для этого сильна, ей приходится побеждать все это, усмирять, запрятывать по углам, даже проклинать...

— повсюду, где культура начинает видеть зло, она тем самым проявляет свое отношение к нему как ужас стало быть, проявляет слабость...

Тезис: все доброе — это бывшее некогда злым, но покоренное.

Критерий: чем более ужасны и грандиозны страсти, которые может позволить себе эпоха, народ, личность, потому что в состоянии воспользоваться ими как средствами, тем выше уровень их культуры. (— границы царства зла становятся все более тесными...)

— чем посредственней, слабей, раболепней и трусливей человек, тем больше злого он будет видеть вокруг: царство зла для него необозримо, а человек наиболее подлый будет видеть это царство зла (то есть того, что ему запрещено и находится на вражеской территории) повсюду.

12, 10[21] (1887)

Задержимся на мгновение на этом симптоме высочайшей культуры — назову его пессимизмом силы.

Теперь человеку уже больше не нужно «оправдание несчастья», он с отвращением отворачивается как раз от «оправдыванья»: несчастьем он наслаждается pur, cru, а несчастье бессмысленное находит особенно интересным. Если прежде ему был надобен Бог, то теперь его приводит в восторг мировой хаос без Бога, мир случайного, в котором ужасное, сомнительное, соблазнительное — неотъемлемые его черты...

В подобном состоянии в «оправдании» нуждается именно добро — это означает, что у него должно найтись какое-нибудь полное зла и опасностей подполье — или в нем должна быть какая-нибудь огромная глупость: тогда оно еще может импонировать.

13, 11[31] (1887-88)

Господствующая раса может вырасти только из ужасного и жестокого начала. Проблема: где они, варвары ХХ века? Очевидно, что они проявятся и сплотятся лишь после чудовищных социалистических кризисов, — то будут элементы, которые окажутся способны на величайшую твердость в отношении самих себя и смогут гарантировать самую длинную волю...