Fatum und Geschichte.

April 1862.

Gedanken.
Osterferien 1862. FWNietzsche.

Wenn wir mit freiem, unbefangenem Blick die christliche Lehre und Kirchengeschichte anschauen könnten, so würden wir manche den allgemeinen Ideen widerstrebende Ansichten ausspre[c]hen müssen. Aber so, von unsern ersten Tagen an eingeengt in das Joch der Gewohnheit und der Vorurtheile, durch die Eindrücke unsrer Kindheit in der natürlichen Entwicklung unsers Geistes gehemmt und in der Bildung unsres Temperaments bestimmt, glauben wir es fast als Vergehn betrachten zu müssen, wenn wir einen freieren Standpunkt wählen, um von da aus ein unparteiisches und der Zeit angemessenes Urtheil über Religion und Christentum fällen zu können.

Ein solcher Versuch ist nicht das Werk einiger Wochen, sondern eines Lebens.

Denn wie vermöchte man die Autorität zweier Jahrtausende, die Bürgschaft der geistreichsten Männer aller Zeiten durch die Resultate jugendlichen Grübelns vernichten, wie vermöchte man sich mit Pfantasien und unreifen Ideen über alle jene in die Weltgeschichte tief eingreifenden Wehen und Segnungen einer Religionsentwicklung hinwegsetzen?

Es ist vollends eine Vermessenheit, philosophische Probleme lösen zu wollen, über die ein Meinungskampf seit meheren Jahrtausenden geführt ist: Ansichten umzustürzen, die den Menschen nach dem Glauben der geistreichsten Männer erst zum wahren Menschen erheben: Naturwissenschaft mit Philosophie zu einigen, ohne auch nur die Hauptergebnisse beider zu kennen: endlich aus Naturwissenschaft und Geschichte ein System des Reellen aufzustellen, während die Einheit der Weltgeschichte und die principiellsten Grundlagen sich dem Geiste noch nicht offenbart haben.

Sich in das Meer des Zweifels hinauszuwagen, ohne Kompaß und Führer ist Thorheit und Verderben für unentwickelte Köpfe; die Meisten werden von Stürmen verschlagen, nur sehr wenige entdecken neue Länder.

Aus der Mitte des unermeßlichen Ideenozeans sehnt man sich dann oft nach dem festen Lande zurück: wie oft überschlich mich nicht bei fruchtlosen Spekulationen die Sehnsucht zur Geschichte und Naturwissenschaft!

Geschichte und Naturwissenschaft, die wundervollen Vermächtnisse unsrer ganzen Vergangenheit, die Verkünderinnen unsrer Zukunft, sie allein sind die sichern Grundlagen, auf denen wir den Thurm unsrer Spekulation bauen können.

Wie oft erschien mir nicht unsre ganze bisherige Philosophie als ein babylonischer Thurmbau; in den Himmel hineinzuragen, ist das Ziel aller großen Bestrebungen; das Himmelreich auf Erde heißt fast dasselbe.

Eine unendliche Gedankenverwirrung im Volke ist das trostlose Resultat; es stehen noch große Umwälzungen bevor, wenn die Menge erst begriffen hat, daß das ganze Christenthum sich auf Annahmen gründet; die Existenz Gottes, Unsterblichkeit Bibelautorität, Inspiration und anderes werden immer Probleme bleiben. Ich habe alles zu leugnen versucht: o, niederreißen ist leicht, aber aufbauen! Und selbst niederreißen scheint leichter, als es ist; wir sind durch die Eindrücke unsrer Kindheit, die Einflüsse unsrer Eltern, unsrer Erziehung so in unserm Innersten bestimmt, daß jene tief eingewurzelten Vorurtheile sich nicht so leicht durch Vernunftgründe oder bloßen Willen herausreißen lassen. Die Macht der Gewohnheit, das Bedürfniß nach Höherem, der Bruch mit allem Bestehenden, Auflösung aller Formen der Gesellschaft, der Zweifel, ob nicht zweitausend Jahre schon die Menschheit durch ein Trugbild irre geleitet, das Gefühl der eignen Vermessenheit und Tollkühnheit: das alles kämpft einen unentschiedenen Kampf, bis endlich schmerzliche Erfahrungen, traurige Ereignisse unser Herz wieder zu dem alten Kinderglauben zurückführen. Den Eindruck aber zu beobachten, den solche Zweifel auf das Gemüth machen, das muß einem Jedem ein Beitrag zu seiner eignen Kulturgeschichte sein. Es ist nicht anders denkbar, als daß auch etwas haften bleibt, ein Ergebniß aller jener Spekulation, was nicht immer ein Wissen, sondern auch ein Glaube sein kann, ja was selbst ein moralisches Gefühl bisweilen anregt oder niederdrückt.

Wie die Sitte als ein Ergebniß einer Zeit, eines Volkes, einer Geistesrichtung dasteht, so ist die Moral das Resultat einer allgemeinen Menschheitsentwicklung. Sie ist die Summe aller Wahrheiten für unsre Welt; möglich, daß sie in der unendlichen Welt nicht mehr bedeutet, als das Ergebniß einer Geistesrichtung in der unsrigen: möglich, daß aus den Wahrheitsresultaten der einzelnen Welten sich wieder eine Universalwahrheit entwickelt!

Wissen wir doch kaum, ob die Menschheit selbst nicht nur eine Stufe, eine Periode im Allgemeinen, im Werdenden ist, ob sie nicht eine willkürliche Erscheinung Gottes. Ist nicht vielleicht der Mensch nur die Entwicklung des Steines durch das Medium Pflanze, Thier? Wäre hier schon seine Vollendung erreicht und läge hierin nicht auch Geschichte? Hat dies ewige Werden nie ein Ende? Was sind die Triebfedern dieses großen Uhrwerks? Sie sind verborgen, aber sie sind dieselben in der großen Uhr, die wir Geschichte nennen. Das Zifferblatt sind die Ereignisse. Von Stunde zu Stunde rückt der Zeiger weiter, um nach Zwölfen seinen Gang von Neuem anzufangen; eine neue Weltperiode bricht an.

Und könnte man als jene Triebfedern nicht die immanente Humanität nehmen? (Dann wären beide Ansichten vermittelt.) Oder lenken höhre Rücksichten und Pläne das Ganze? Ist der Mensch nur Mittel oder ist er Zweck?

Für uns Zweck, für uns ist Veränderung da, für uns giebt es Epochen und Perioden. Wie könnten auch wir höhre Pläne sehen. Wir sehen nur, wie aus derselben Quelle, aus der Humanität sich unter den äußern Eindrücken Ideen bilden; wie diese Leben und Gestalt gewinnen; Gemeingut aller, Gewissen, Pflichtgefühl werden; wie der ewige Produktionstrieb sie als Stoff zu neuen verarbeitet, wie sie das Leben gestalten, die Geschichte regieren; wie sie im Kampf von einander annehmen und wie aus dieser Mischung neue Gestaltungen hervorgehn. Ein Kämpfen und Wogen verschiedenster Strömungen mit Ebbe und Fluth, alle dem ewigen Ozeane zu.

Alles bewegt sich in ungeheuren immer weiter werdenden Kreisen um einander; der Mensch ist einer der innersten Kreise. Will er die Schwingungen der äußern ermessen, so muß er von sich und den nächst weitern Kreise[n] auf noch umfassendere abstrahieren. Diese nächst weitern sind Völker-, Gesellschaft- und Menschheitsgeschichte. Das gemeinsame Centrum aller Schwingungen, den unendlich kleinen Kreis zu suchen, ist Aufgabe der Naturwissenschaft; jetzt erkennen wir, da der Mensch zugleich in sich und für sich jenes Centrum sucht, welche einzige Bedeutsamkeit Geschichte und Naturwissenschaft für uns haben müssen.

Indem der Mensch aber in den Kreisen der Weltgeschichte mit fortgerissen wird, entsteht jener Kampf des Einzelwillens mit dem Gesammtwillen; hier liegt jenes unendlich wichtige Problem angedeutet, die Frage um Berechtigung des Individuums zum Volk, des Volkes zur Menschheit, der Menschheit zur Welt; hier auch das Grundverhältniß von Fatum und Geschichte.

Die höchste Auffassung von Universalgeschichte ist für den Menschen unmöglich; der große Historiker aber wird ebenso wie der große Philosoph Prophet; denn beide abstrahieren von inneren Kreisen auf äußere. Dem Fatum aber ist seine Stellung noch nicht gesichert; werfen wir noch einen Blick auf das Menschenleben, um seine Berechtigung im Einzelnen und damit im Gesammten zu erkennen.

Was bestimmt unser Lebensglück? Haben wir es den Ereignissen zu danken, von deren Wirbel wir fortgerissen werden? Oder ist nicht vielmehr unser Temperament gleichsam der Farbenton aller Ereignisse? Tritt uns nicht alles im Spiegel unsrer eignen Persönlichkeit entgegen? Und geben nicht die Ereignisse gleichsam nur die Tonart unsres Geschickes an, während die Stärke und Schwäche, mit der es uns trifft, lediglich von unsern Temperament abhängt? Frage geistreiche Mediziner, sagt Emerson, wie viel Temperament nicht entscheidet und was es überhaupt nicht entscheidet?

Unser Temperament aber ist nichts als unser Gemüth, auf dem sich die Eindrücke unsrer Verhältnisse und Ereignisse ausgeprägt haben. Was ist es, was die Seele so vieler Menschen mit Macht zu dem Gewöhnlichen niederzieht und einen höhern Ideenaufflug so erschwert? Ein fatalistischer Schädel- und Rückgratsbau, der Stand und die Natur ihrer Eltern, das Alltägliche ihrer Verhältnisse, das Gemeine ihrer Umgebung, selbst das Eintönige ihrer Heimat. Wir sind beeinflußt worden, ohne die Kraft zu einer Gegenwirkung in uns zu tragen, ohne selbst zu erkennen, daß wir beeinflußt sind. Es ist ein schmerzliches Gefühl, seine Selbständigkeit in einem unbewußten Annehmen von äußern Eindrücken aufgegeben, Fähigkeiten der Seele durch die Macht der Gewohnheit erdrückt und wider Willen die Keime zu Verirrungen in die Seele gegraben zu haben.

In höherm Maßstabe finden wir dies alles in der Völkergeschichte wieder. Viele Völker, von denselben Ereignissen getroffen, sind doch auf die verschiedenste Art beeinflußt worden.

Es ist deshalb Beschränktheit, der ganzen Menschheit irgend eine spezielle Form des Staates oder der Gesellschaft gleichsam mit Stereotypen aufdrucken zu wollen; alle socialen und communistischen Ideen leiden an diesem Irrtum. Denn der Mensch ist nie derselbe wieder; sobald es aber möglich wäre, durch einen starken Willen die ganze Weltvergangenheit umzustürzen, sofort träten wir in die Reihe unabhängiger Götter, und Weltgeschichte hieße dann für uns nicht[s] als ein träumerisches Selbstentrücktsein; der Vorhang fällt, und der Mensch findet sich wieder, wie ein Kind mit Welten spielend, wie ein Kind, das beim Morgenglühn aufwacht und sich lachend die furchtbaren Träume von der Stirne streicht.

Der freie Wille erscheint als das Fessellose, Willkürliche; er ist das unendlich Freie, Schweifende, der Geist. Das Fatum aber ist eine Notwendigkeit, wenn wir nicht glauben sollen, daß die Weltgeschichte ein Traumesirren, die unsäglichen Wehen der Menschheit Einbildungen, wir selbst Spielbälle unsrer Phantasien sind. Fatum ist die unendliche Kraft des Widerstandes gegen den freien Willen; freier Wille ohne Fatum ist ebenso wenig denkbar, wie Geist ohne Reelles Gutes ohne Bößes. Denn erst der Gegensatz macht die Eigenschaft.

Das Fatum predigt immer wieder den Grundsatz: “Die Ereignisse sind es, die die Ereignisse bestimmen.” Wäre dies der einzig wahre Grundsatz, so ist der Mensch ein Spielball dunkel wirkender Kräfte, unverantwortlich für seine Fehler, überhaupt frei von moralischen Unterschieden, ein notwendiges Glied in einer Kette. Glücklich, wenn er seine Lage nicht durchschaut, wenn er nicht convulsivisch in den Fesseln zuckt, die ihn umstricken, wenn er nicht mit wahnsinniger Lust die Welt und ihren Mechanismus zu verwirren trachtet!

Vielleicht ist in ähnlicher Weise, wie der Geist nur die unendlich kleinste Substanz, das Gute nur die subtilste Entwicklung des Bößen aus sich heraus sein kann, der freie Wille nichts als die höchste Potenz des Fatums. Weltgeschichte ist dann Geschichte der Materie, wenn man die Bedeutung dieses Wortes unendlich weit nimmt. Denn es muß noch höhere Principien geben, vor denen alle Unterschiede in eine große Einheitlichkeit zusammenfließen, vor denen alles Entwicklung, Stufenfolge ist, alles einem ungeheuren Ozeane zuströmt, wo sich alle Entwicklungshebel der Welt wiederfinden, vereinigt, verschmolzen, all-eins. —

Фатум и история

Апрель 1862

Мысли
Пасхальные каникулы 1862. ФВНицше

Если бы мы могли поглядеть на христианское учение и церковную историю свободным, непредвзятым взглядом, то нам пришлось бы высказать некоторые воззрения, не укладывающиеся в рамки всеобщих идей. Но теперь, когда мы с первых же дней жизни стеснены ярмом привычки и предрассудков, заторможены в естественном развитии нашего духа впечатлениями детства, а развитие нашего темперамента заранее предначертано, нам кажется, что мы чуть ли не впадем в преступление, если изберем более свободную точку зрения, чтобы, исходя из нее, выносить объективные и отвечающие духу времени суждения о религии и христианстве.

Такая попытка — дело не нескольких недель, а целой жизни.

Ведь как же можно отвергнуть авторитет двух тысячелетий, ручательства наиболее глубоких мыслителей всех эпох, основываясь на результатах юношеских раздумий, как можно фантазиями и незрелыми идеями перескочить через все эти глубоко запечатленные в мировой истории веяния и благословенные плоды развития целой религии?

Полная самонадеянность — стремиться решать философские проблемы, вызывавшие в течение нескольких тысяч лет борьбу мнений; опровергать воззрения, которые, как верили наиболее глубокие мыслители, только и делают человека настоящим человеком; соединять естествознание с философией, не зная хотя бы их главных результатов; наконец, строить на основе естествознания и истории систему реальности, когда духу еще не открылись единство мировой истории и <ее> самые принципиальные основы.

Рискнуть пуститься в море сомнений без компаса и кормчего — со стороны незрелых умов есть глупость и испорченность; большую их часть бури отнесут далеко-далеко, и лишь немногие откроют новые земли.

И тогда из далей неизмеримого океана идей часто стремишься вернуться назад, на твердую землю: как часто во время бесплодных спекуляций на меня нападала тоска по истории и естествознанию!

История и естествознание, чудесные завещания всего нашего прошлого, провозвестники нашего будущего — только они представляют собою надежные основания, на которых мы сможем построить башню своего умозрения.

Как часто вся наша прежняя философия представала мне в виде стройки Вавилонской башни; проникнуть повыше в небеса — вот цель всех великих устремлений; царство небесное на земле означает почти то же самое.

Невообразимая путаница мыслей у народа — вот неутешительный результат; предстоит совершиться великим переворотам, прежде чем толпа впервые поймет, что все христианство зиждется на гипотезах; существование Бога, бессмертие, авторитет Библии, откровение свыше и прочее навсегда останутся проблемами. Я пытался все это отвергнуть; о, ломать легко, но строить! И даже ломать кажется делом более легким, чем оно есть; мы настолько предопределены в своей глубочайшей основе благодаря впечатлениям детства, влиянию родителей, воспитанию, что связанные с этим глубоко укоренившиеся предрассудки не так-то легко вырвать с помощью доводов разума или одним волевым усилием. Власть привычки, потребность в чем-то более высоком, разрыв со всем установленным, упразднение всех форм общества, сомнение в том, не блуждает ли человечество наугад вот уже две тысячи лет из-за некоей иллюзии, ощущение собственной дерзости и безрассудной отваги: все это ведет друг с другом безрезультатную борьбу, пока, наконец, болезненные переживания, печальные события не возвращают наше сердце к старой детской вере. Но наблюдение над впечатлением, производимым подобными сомнениями на душу, для каждого должно оказаться вкладом в его собственную культурную историю. Никак не может быть иначе, чем чтобы в памяти от этого осталось хоть что-то как итог всего упомянутого умозрения, — этим итогом не всегда бывает знание, но может быть также вера, мало того, даже то, что подчас вызывает или подавляет моральное чувство.

Как обычай представляет собой итог эпохи, народа, течения умов, так мораль — результат всего развития человечества. Она есть сумма истин для нашего мира; возможно, в мире бесконечном она значит не более чем итог такого-то течения умов в нашем мире: а возможно, из результатов истины отдельных миров, в свою очередь, складывается одна универсальная истина!

Ведь нам неизвестно, не является ли само человечество всего лишь ступенью, периодом во всеобщем становлении, не представляет ли оно собой преднамеренное явление Бога. А может быть, человек — лишь продолжение камня через посредствующее звено — растение, животное? Может быть, он уже достиг здесь своего окончательного вида и не так же ли обстоит дело с историей? Или у этого вечного становления никогда не будет конца? Каковы движущие пружины этого великого часового механизма? Они скрыты, но они те же в великих часах, которые мы называем историей. Циферблат — это ее события. От часа к часу стрелка передвигается дальше, чтобы после двенадцати начать свой ход заново; тогда наступает новый мировой период.

А нельзя ли эти движущие пружины понимать как имманентную гуманность? (Это подкрепляло бы оба воззрения.) Или все в целом направляется более высокими соображениями и планами? Является ли человек лишь средством или он — цель?

Для нас — цель, для нас существует изменение, для нас имеются эпохи и периоды. Куда уж нам разглядеть более высокие планы. Мы видим только, как из того же источника, из гуманности, под внешним воздействием образуются идеи, как эти идеи обретают жизнь и облик; возникают — общее благосостояние, совесть, чувство долга; как вечное продуктивное влечение все снова перерабатывает их в качестве материала, как они формируют жизнь, правят историей; как они, борясь, принимают что-то друг от друга и как от этого смешения порождаются новые образования. Борьба и бурление самых различных потоков с приливами и отливами, и все они текут в вечный океан.

Все движется друг вокруг друга по неимоверным, все более широким кругам, и человек — один из самых внутренних кругов. Если он хочет измерить размах внешних кругов, ему надо абстрагироваться от себя и от ближайших, более широких кругов, к еще более широким. Эти, ближайшие к нему более широкие круги — история народов, общества и человечества. Искать общий центр всех размахов, бесконечно малый круг, — это задача естествознания; сейчас, когда человек ищет этот центр одновременно в себе и для себя, мы познаём, насколько уникальной значимостью должны обладать для нас история и естествознание.

Но поскольку человек все дальше вовлекается в круги мировой истории, возникает борьба воли отдельной и воли совокупной; здесь лежит зародыш бесконечно важной проблемы, вопрос о правомочности индивида по отношению к народу, народа — к человечеству, человечества — к миру; и здесь же — фундаментальная связь фатума и истории.

Высшее понимание универсальной истории для человека невозможно; но великий историк, как и великий философ, — пророк; ведь оба абстрагируют от внутренних кругов к внешним. Но фатуму его позиция еще не обеспечена; бросим еще один взгляд на человеческую жизнь, чтобы понять ее правомочность в отдельности, а тем самым и в совокупности.

Что обеспечивает нам счастье в жизни? Следует ли нам благодарить за него события, водоворот которых нас уносит? Или, напротив, наш темперамент составляет как бы цветовой тон всех событий? Не имеем ли мы дело со всем в зеркале своей собственной личности? Не задают ли события нашей судьбе как бы лишь тональность, в то время как сила и слабость, с какими судьба нас затрагивает, зависят исключительно от нашего темперамента? Спроси у глубоко мыслящих врачей, говорит Эмерсон, насколько важен темперамент и важен ли он вообще.

А наш темперамент — не что иное, как чувство, на котором запечатлелись наши обстоятельства и случившиеся с нами события. В чем тут бывает дело, когда души столь многих людей с силой припадают к привычному, чрезвычайно затрудняя высокий полет идей? Виновны бывают фатальное строение черепа и позвоночника, сословие и характер родителей, будничная стихия жизни, пошлая среда, даже унылый пейзаж родных мест. Мы воспринимаем влияния, не имея силы противодействовать им, даже не понимая, что воспринимаем влияния. Обидно чувствовать, что теряешь свою самостоятельность в бессознательном приятии внешних впечатлений, в подавлении душевных способностей силой привычки и против своей воли сея в своей душе зародыши ее искажений.

Все то же самое, но в большем масштабе, мы видим в истории наций. Многие народы, затронутые одними и теми же событиями, испытали на себе, тем не менее, воздействия различного рода.

Поэтому стремление как бы отштамповать все человечество какой-нибудь особенной формой государства или общества выдает ограниченность; этим заблуждением страдают все социальные и коммунистические идеи. Ведь человек <в ходе истории> никогда не воспроизводится в одном и том же виде; а если бы было возможно каким-то огромным волевым усилием перевернуть всю прошедшую мировую историю, мы тотчас вошли бы в ряд независимых богов, и всемирная история означала бы тогда для нас не более чем какое-то мечтательное самозабвение; занавес падает, и человек вновь приходит в себя, словно дитя, играющее мирами, словно дитя, что, пробуждаясь на рассвете и со смехом проводя ладонью по лбу, забывает страшные сны.

Свободная воля предстает как нечто раскованное, произвольное; она есть что-то бесконечно свободное, блуждающее, она есть дух. Фатум же — это неизбежность, если только мы не поверим, что всемирная история — блуждания во сне, невыразимые метания на ветру человеческих фантазий, а мы сами — игрушки собственного воображения. Фатум — бесконечная сила сопротивления свободной воле; свободную волю так же невозможно представить себе без фатума, как дух — без вещественности, добро — без зла. Ведь качество возникает только благодаря <своей> противоположности.

Фатум все снова и снова проповедует принцип: «События предначертаны событиями». Если бы этот принцип был единственно верным, человек оказался бы игралищем действующих вслепую сил, не несущим ответственности за свои прегрешения, вообще свободным от морального различения, он был бы необходимым звеном в цепи. Его счастье, если он не понимает своего положения, если не бьется, скованный, в конвульсиях, если не жаждет, испытывая безумное наслаждение, спутать мир и его механизм!

Возможно, подобно тому как дух может быть всего лишь продолжением бесконечно малой субстанции, добро — всего лишь изощренной эволюцией зла, и свободная воля есть не что иное, как высшая потенция фатума. Тогда всемирная история — это история материи, если понимать значение этого слова бесконечно широко. Ведь должны существовать еще более высокие принципы, с точки зрения которых все различия сливаются в великое единство, с точки зрения которых все есть развитие, последовательность этапов, все устремляется в один неимоверный океан, где, наконец, приходят к себе все рычаги мирового процесса, соединенные, слитые, все-единые. —