Δημόδοκος, Σωκράτης, Θεάγης
Δημόδοκος: ὦ Σώκρατες, ἐδεόμην ἄττα σοι ἰδιολογήσασθαι, εἰ σχολή: κἂν εἰ ἀσχολία δὲ μὴ πάνυ τις μεγάλη, ὅμως ἐμοῦ ἕνεκα ποίησαι σχολήν.
Σωκράτης: ἀλλὰ καὶ ἄλλως τυγχάνω σχολάζων, καὶ δὴ σοῦ γε ἕνεκα καὶ πάνυ. ἀλλ' εἴ τι βούλει λέγειν, ἔξεστιν.
Δημόδοκος: βούλει οὖν δεῦρο εἰς τὴν τοῦ Διὸς τοῦ ἐλευθερίου στοὰν ἐκποδὼν ἀποχωρήσωμεν;
Σωκράτης: εἰ σοὶ δοκεῖ.
Δημόδοκος: ἴωμεν δή. ὦ Σώκρατες, πάντα τὰ φυτὰ κινδυνεύει τὸν αὐτὸν τρόπον ἔχειν, καὶ τὰ ἐκ τῆς γῆς φυόμενα καὶ τὰ ζῷα τά τε ἄλλα καὶ ἅνθρωπος. καὶ γὰρ ἐν τοῖς φυτοῖς ῥᾷστον ἡμῖν τοῦτο γίγνεται, ὅσοι τὴν γῆν γεωργοῦμεν, τὸ παρασκευάσασθαι πάντα τὰ πρὸ τοῦ φυτεύειν καὶ αὐτὸ τὸ φυτεῦσαι: ἐπειδὰν δὲ τὸ φυτευθὲν βιῷ, μετὰ τοῦτο θεραπεία τοῦ φύντος καὶ πολλὴ καὶ χαλεπὴ καὶ δύσκολος
γίγνεται. οὕτω δὲ ἔχειν ἔοικε καὶ τὸ περὶ τῶν ἀνθρώπων: ἀπὸ τῶν ἐμαυτοῦ ἐγὼ πραγμάτων τεκμαίρομαι καὶ ἐς τἆλλα. καὶ γὰρ ἐμοὶ ἡ τοῦ ὑέος τουτουΐ, εἴτε φυτείαν εἴτε παιδοποιίαν δεῖ αὐτὴν ὀνομάζειν, πάντων ῥᾴστη γέγονεν, ἡ δὲ τροφὴ δύσκολός τε καὶ ἀεὶ ἐν φόβῳ περὶ αὐτοῦ δεδιότι. τὰ μὲν οὖν ἄλλα πολλὰ ἂν εἴη λέγειν, ἡ δὲ νῦν παροῦσα ἐπιθυμία τούτῳ πάνυ με φοβεῖ—ἔστι μὲν γὰρ οὐκ ἀγεννής, σφαλερὰ δέ—ἐπιθυμεῖ γὰρ δὴ οὗτος ἡμῖν, ὦ Σώκρατες, ὥς
φησι, σοφὸς γενέσθαι. δοκῶ γάρ μοι, τῶν ἡλικιωτῶν τινες αὐτοῦ καὶ δημοτῶν, εἰς τὸ ἄστυ καταβαίνοντες, λόγους τινὰς ἀπομνημονεύοντες διαταράττουσιν αὐτόν, οὓς ἐζήλωκεν καὶ πάλαι μοι πράγματα παρέχει, ἀξιῶν ἐπιμεληθῆναί με ἑαυτοῦ καὶ χρήματα τελέσαι τινὶ τῶν σοφιστῶν, ὅστις αὐτὸν σοφὸν ποιήσει. ἐμοὶ δὲ τῶν μὲν χρημάτων καὶ ἔλαττον
μέλει, ἡγοῦμαι δὲ τοῦτον οὐκ εἰς μικρὸν κίνδυνον ἰέναι οἷ σπεύδει. τέως μὲν οὖν αὐτὸν κατεῖχον παραμυθούμενος: ἐπειδὴ δὲ οὐκέτι οἷός τέ εἰμι, ἡγοῦμαι κράτιστον εἶναι πείθεσθαι αὐτῷ, ἵνα μὴ πολλάκις ἄνευ ἐμοῦ συγγενόμενός τῳ διαφθαρῇ. νῦν οὖν ἥκω ἐπ' αὐτὰ ταῦτα, ἵνα τῳ τούτων τῶν σοφιστῶν δοκούντων εἶναι συστήσω τουτονί. σὺ οὖν ἡμῖν εἰς καλὸν παρεφάνης, ᾧ ἂν ἐγὼ μάλιστα ἐβουλόμην περὶ τῶν τοιούτων μέλλων πράξειν συμβουλεύσασθαι. ἀλλ' εἴ τι ἔχεις συμβουλεύειν ἐξ ὧν ἐμοῦ ἀκήκοας, ἔξεστί τε
καὶ χρή.
Σωκράτης: ἀλλὰ μὲν δή, ὦ Δημόδοκε, καὶ λέγεταί γε συμβουλὴ ἱερὸν χρῆμα εἶναι. εἴπερ οὖν καὶ ἄλλη ἡτισοῦν ἐστιν ἱερά, καὶ αὕτη ἂν εἴη περὶ ἧς σὺ νῦν συμβουλεύῃ: οὐ γὰρ ἔστι περὶ ὅτου θειοτέρου ἂν ἄνθρωπος βουλεύσαιτο ἢ περὶ παιδείας καὶ αὑτοῦ καὶ τῶν αὑτοῦ οἰκείων. πρῶτον μὲν οὖν ἐγώ τε καὶ σὺ συνομολογήσωμεν τί ποτε οἰόμεθα τοῦτο εἶναι περὶ οὗ βουλευόμεθα: μὴ γὰρ πολλάκις ἐγὼ
μὲν ἄλλο τι αὐτὸ ὑπολαμβάνω, σὺ δὲ ἄλλο, κἄπειτα πόρρω που τῆς συνουσίας αἰσθώμεθα γελοῖοι ὄντες, ἐγώ τε ὁ συμβουλεύων καὶ σὺ ὁ συμβουλευόμενος, μηδὲν τῶν αὐτῶν ἡγούμενοι.
Δημόδοκος: ἀλλά μοι δοκεῖς ὀρθῶς λέγειν, ὦ Σώκρατες, καὶ ποιεῖν χρὴ οὕτω.
Σωκράτης: καὶ λέγω γε ὀρθῶς, οὐ μέντοι παντάπασί γε: σμικρὸν γάρ τι μετατίθεμαι. ἐννοῶ γὰρ μὴ καὶ ὁ μειρακίσκος οὗτος οὐ τούτου ἐπιθυμεῖ οὗ ἡμεῖς αὐτὸν οἰόμεθα
ἐπιθυμεῖν ἀλλ' ἑτέρου, εἶτ' αὖ ἡμεῖς ἔτι ἀτοπώτεροι ὦμεν περὶ ἄλλου του βουλευόμενοι. ὀρθότατον οὖν μοι δοκεῖ εἶναι ἀπ' αὐτοῦ τούτου ἄρχεσθαι, διαπυνθανομένους ὅτι καὶ ἔστιν οὗ ἐπιθυμεῖ.
Δημόδοκος: κινδυνεύει γοῦν οὕτω βέλτιστον εἶναι ὡς σὺ λέγεις.
Σωκράτης: εἰπὲ δή μοι, τί καλὸν ὄνομα τῷ νεανίσκῳ; τί αὐτὸν προσαγορεύωμεν;
Δημόδοκος: Θεάγης ὄνομα τούτῳ, ὦ Σώκρατες.
Σωκράτης: καλόν γε, ὦ Δημόδοκε, τῷ ὑεῖ τὸ ὄνομα ἔθου καὶ
ἱεροπρεπές. εἰπὲ δὴ ἡμῖν, ὦ Θέαγες, ἐπιθυμεῖν φῂς σοφὸς γενέσθαι, καὶ ἀξιοῖς σου τὸν πατέρα τόνδε ἐξευρεῖν ἀνδρός τινος συνουσίαν τοιούτου ὅστις σε σοφὸν ποιήσει;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: σοφοὺς δὲ καλεῖς πότερον τοὺς ἐπιστήμονας, περὶ ὅτου ἂν ἐπιστήμονες ὦσιν, ἢ τοὺς μή;
Θεάγης: τοὺς ἐπιστήμονας ἔγωγε.
Σωκράτης: τί οὖν; οὐκ ἐδιδάξατό σε ὁ πατὴρ καὶ ἐπαίδευσεν ἅπερ ἐνθάδε οἱ ἄλλοι πεπαίδευνται, οἱ τῶν καλῶν κἀγαθῶν πατέρων ὑεῖς, οἷον γράμματά τε καὶ κιθαρίζειν καὶ παλαίειν καὶ τὴν ἄλλην ἀγωνίαν;
Θεάγης: ἐμέ γε.
Σωκράτης: ἔτι οὖν οἴει τινὸς ἐπιστήμης ἐλλείπειν, ἧς προσήκει ὑπὲρ σοῦ τὸν πατέρα ἐπιμεληθῆναι;
Θεάγης: ἔγωγε.
Σωκράτης: τίς ἐστιν αὕτη; εἰπὲ καὶ ἡμῖν, ἵνα σοι χαρισώμεθα.
Θεάγης: οἶδεν καὶ οὗτος, ὦ Σώκρατες—ἐπεὶ πολλάκις ἐγὼ αὐτῷ εἴρηκα—ἀλλὰ ταῦτα ἐξεπίτηδες πρὸς σὲ λέγει, ὡς δὴ οὐκ εἰδὼς οὗ ἐγὼ ἐπιθυμῶ: τοιαῦτα γὰρ ἕτερα καὶ πρὸς ἐμὲ μάχεταί τε καὶ οὐκ ἐθέλει με οὐδενὶ συστῆσαι.
Σωκράτης: ἀλλὰ τὰ μὲν ἔμπροσθέν σοι ἦν πρὸς τοῦτον ῥηθέντα
ὥσπερ ἄνευ μαρτύρων λεγόμενα: νυνὶ δὲ ἐμὲ ποίησαι μάρτυρα, καὶ ἐναντίον ἐμοῦ κάτειπε τίς ἐστιν αὕτη ἡ σοφία ἧς ἐπιθυμεῖς. φέρε γάρ, εἰ ἐπεθύμεις ταύτης ᾗ οἱ ἄνθρωποι τὰ πλοῖα κυβερνῶσιν, καὶ ἐγώ σε ἐτύγχανον ἀνερωτῶν: “ὦ Θέαγες, τίνος ἐνδεὴς ὢν σοφίας μέμφῃ τῷ πατρὶ ὅτι οὐκ ἐθέλει σε συνιστάναι παρ' ὧν ἂν σὺ σοφὸς γένοιο;” τί ἄν μοι ἀπεκρίνω; τίνα αὐτὴν εἶναι; ἆρα οὐ κυβερνητικήν;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: εἰ δὲ ἐπιθυμῶν ταύτην τὴν σοφίαν εἶναι σοφὸς ᾗ τὰ ἅρματα κυβερνῶσιν εἶτ' ἐμέμφου τῷ πατρί, ἐμοῦ αὖ ἐρωτῶντος τίς ἐστιν αὕτη ἡ σοφία, τίνα ἂν ἀπεκρίνω αὐτὴν εἶναι; ἆρ' οὐχὶ ἡνιοχικήν;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἧς δὲ δὴ νῦν τυγχάνεις ἐπιθυμῶν, πότερον ἀνώνυμός τίς ἐστιν ἢ ἔχει ὄνομα;
Θεάγης: οἶμαι ἔγωγε ἔχειν.
Σωκράτης: πότερον οὖν αὐτὴν μὲν οἶσθα, οὐ μέντοι τό γε ὄνομα, ἢ καὶ τὸ ὄνομα;
Θεάγης: καὶ τὸ ὄνομα ἔγωγε.
Σωκράτης: τί οὖν ἔστιν; εἰπέ.
Θεάγης: τί δὲ ἄλλο, ὦ Σώκρατες, αὐτῇ ὄνομά τις φαίη ἂν εἶναι ἀλλ' ἢ σοφίαν;
Σωκράτης: οὐκοῦν καὶ ἡ ἡνιοχεία σοφία ἐστίν; ἢ ἀμαθία δοκεῖ σοι εἶναι;
Θεάγης: οὐκ ἔμοιγε.
Σωκράτης: ἀλλὰ σοφία;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἧι τί χρώμεθα; οὐχ ᾗ ἵππων ἐπιστάμεθα ζεύγους ἄρχειν;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: οὐκοῦν καὶ ἡ κυβερνητικὴ σοφία ἐστίν;
Θεάγης: ἔμοιγε δοκεῖ.
Σωκράτης: ἆρ' οὐχ αὕτη ᾗ πλοίων ἐπιστάμεθα ἄρχειν;
Θεάγης: αὕτη μὲν οὖν.
Σωκράτης: ἧς δὲ δὴ σὺ ἐπιθυμεῖς ἡ σοφία τίς ἐστιν; ᾗ τίνος
ἐπιστάμεθα ἄρχειν;
Θεάγης: ἐμοὶ μὲν δοκεῖ, ᾗ τῶν ἀνθρώπων.
Σωκράτης: μῶν ᾗ τῶν καμνόντων;
Θεάγης: οὐ δῆτα.
Σωκράτης: ἰατρικὴ γὰρ αὕτη ἐστίν: ἦ γάρ;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἀλλ' ᾗ τῶν ᾀδόντων ἐπιστάμεθα ἐν τοῖς χοροῖς ἄρχειν;
Θεάγης: οὔ.
Σωκράτης: μουσικὴ γὰρ αὕτη γε;
Θεάγης: πάνυ γε.
Σωκράτης: ἀλλ' ᾗ τῶν γυμναζομένων ἐπιστάμεθα ἄρχειν;
Θεάγης: οὔ.
Σωκράτης: γυμναστικὴ γὰρ αὕτη γε;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἀλλ' ᾗ τῶν τί ποιούντων; προθυμοῦ εἰπεῖν ὥσπερ ἐγὼ σοὶ τὰ ἔμπροσθεν.
Θεάγης: ἧι τῶν ἐν τῇ πόλει, ἔμοιγε δοκεῖ.
Σωκράτης: οὐκοῦν ἐν τῇ πόλει εἰσὶν καὶ οἱ κάμνοντες;
Θεάγης: ναί, ἀλλ' οὐ τούτων λέγω μόνον, ἀλλὰ καὶ τῶν ἄλλων τῶν ἐν τῇ πόλει.
Σωκράτης: ἆρά γε μανθάνω ἣν λέγεις τέχνην; δοκεῖς γάρ μοι λέγειν οὐχ ᾗ τῶν θεριζόντων ἐπιστάμεθα ἄρχειν καὶ τρυγώντων καὶ τῶν φυτευόντων καὶ σπειρόντων καὶ ἁλοώντων: αὕτη μὲν γὰρ γεωργική, ᾗ τούτων ἄρχομεν. ἦ γάρ;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: οὐδέ γε οἶμαι ᾗ τῶν πριζόντων καὶ τρυπώντων καὶ ξεόντων καὶ τορνευόντων συμπάντων ἐπιστάμεθα ἄρχειν, οὐ ταύτην λέγεις: αὕτη μὲν γὰρ οὐ τεκτονική;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἀλλ' ἴσως ᾗ τούτων τε πάντων καὶ αὐτῶν τῶν γεωργῶν καὶ τῶν τεκτόνων καὶ τῶν δημιουργῶν ἁπάντων καὶ τῶν ἰδιωτῶν καὶ τῶν γυναικῶν καὶ ἀνδρῶν, ταύτην ἴσως λέγεις τὴν σοφίαν.
Θεάγης: ταύτην πάλαι, ὦ Σώκρατες, βούλομαι λέγειν.
Σωκράτης: ἔχεις οὖν εἰπεῖν, Αἴγισθος ὁ Ἀγαμέμνονα ἀποκτείνας ἐν Ἄργει ἆρα τούτων ἦρχεν ὧν σὺ λέγεις, τῶν τε δημιουργῶν καὶ ἰδιωτῶν καὶ ἀνδρῶν καὶ γυναικῶν συμπάντων, ἢ ἄλλων τινῶν;
Θεάγης: οὔκ, ἀλλὰ τούτων.
Σωκράτης: τί δὲ δή; Πηλεὺς ὁ Αἰακοῦ ἐν Φθίᾳ οὐ τῶν αὐτῶν τούτων ἦρχεν;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: Περίανδρον δὲ τὸν Κυψέλου ἄρχοντα ἐν Κορίνθῳ ἤδη ἀκήκοας γενέσθαι;
Θεάγης: ἔγωγε.
Σωκράτης: οὐ τῶν αὐτῶν τούτων ἄρχοντα ἐν τῇ αὑτοῦ πόλει;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: τί δὲ Ἀρχέλαον τὸν Περδίκκου, τὸν νεωστὶ τοῦτον ἄρχοντα ἐν Μακεδονίᾳ; οὐ τῶν αὐτῶν ἡγῇ τούτων ἄρχειν;
Θεάγης: ἔγωγε.
Σωκράτης: Ἱππίαν δὲ τὸν Πεισιστράτου ἐν τῇδε τῇ πόλει ἄρξαντα τίνων οἴει ἄρξαι; οὐ τούτων;
Θεάγης: πῶς γὰρ οὔ;
Σωκράτης: εἴποις ἂν οὖν μοι τίνα ἐπωνυμίαν ἔχει Βάκις τε καὶ Σίβυλλα καὶ ὁ ἡμεδαπὸς Ἀμφίλυτος;
Θεάγης: τίνα γὰρ ἄλλην, ὦ Σώκρατες, πλήν γε χρησμῳδοί;
Σωκράτης: ὀρθῶς λέγεις. ἀλλὰ καὶ τούσδε μοι οὕτω πειρῶ ἀποκρίνασθαι, τίνα ἐπωνυμίαν ἔχει Ἱππίας καὶ Περίανδρος διὰ τὴν αὐτὴν ἀρχήν;
Θεάγης: οἶμαι μὲν τύραννοι: τί γὰρ ἄλλο;
Σωκράτης: οὐκοῦν ὅστις ἐπιθυμεῖ τῶν ἀνθρώπων τῶν ἐν τῇ πόλει συμπάντων ἄρχειν, τῆς αὐτῆς ἀρχῆς τούτοις ἐπιθυμεῖ, τυραννικῆς, καὶ τύραννος εἶναι;
Θεάγης: φαίνεται.
Σωκράτης: οὐκοῦν ταύτης ἐπιθυμεῖν σὺ φῄς;
Θεάγης: ἔοικέν γε ἐξ ὧν ἐγὼ εἶπον.
Σωκράτης: ὦ μιαρέ, τυραννεῖν ἄρα ἡμῶν ἐπιθυμῶν πάλαι
ἐμέμφου τῷ πατρὶ ὅτι σε οὐκ ἔπεμπεν εἰς [διδασκάλου] τυραννοδιδασκάλου τινός; καὶ σύ, ὦ Δημόδοκε, οὐκ αἰσχύνῃ πάλαι εἰδὼς οὗ ἐπιθυμεῖ οὗτος, καὶ ἔχων ὅθι πέμψας αὐτὸν δημιουργὸν ἂν ἐποίησας τῆς σοφίας ἧς ἐπιθυμεῖ, ἔπειτα φθονεῖς τε αὐτῷ καὶ οὐκ ἐθέλεις πέμπειν; ἀλλὰ νῦν—ὁρᾷς; — ἐπειδὴ ἐναντίον ἐμοῦ κατείρηκέ σου, κοινῇ βουλευώμεθα ἐγώ τε καὶ σὺ ἐς τίνος ἂν αὐτὸν πέμποιμεν καὶ διὰ τὴν τίνος συνουσίαν σοφὸς ἂν γένοιτο τύραννος;
Δημόδοκος: ναὶ μὰ Δία, ὦ Σώκρατες, βουλευώμεθα δῆτα, ὡς δοκεῖ γέ μοι βουλῆς δεῖν περὶ τούτου οὐ φαύλης.
Σωκράτης: ἔασον, ὠγαθέ. διαπυθώμεθα αὐτοῦ πρῶτον ἱκανῶς.
Δημόδοκος: πυνθάνου δή.
Σωκράτης: τί οὖν ἂν εἰ Εὐριπίδῃ τι προσχρησαίμεθα, ὦ Θέαγες; Εὐριπίδης γάρ πού φησιν— “σοφοὶ τύραννοι τῶν σοφῶν συνουσίᾳ:” εἰ οὖν ἔροιτό τις τὸν Εὐριπίδην: “ὦ Εὐριπίδη, τῶν τί
σοφῶν συνουσίᾳ φῂς σοφοὺς εἶναι τοὺς τυράννους;” ὥσπερ ἂν εἰ εἰπόντα— “σοφοὶ γεωργοὶ τῶν σοφῶν συνουσίᾳ,” ἠρόμεθα “τῶν τί σοφῶν;” τί ἂν ἡμῖν ἀπεκρίνατο; ἆρ' ἂν ἄλλο τι ἢ τῶν τὰ γεωργικά;
Θεάγης: οὔκ, ἀλλὰ τοῦτο.
Σωκράτης: τί δὲ εἰ εἶπε— “σοφοὶ μάγειροι τῶν σοφῶν συνουσίᾳ,” εἰ ἠρόμεθα: “τῶν τί σοφῶν;” τί ἂν ἡμῖν ἀπεκρίνατο; οὐχ ὅτι τῶν μαγείρων;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: τί δ' εἰ— “σοφοὶ παλαισταὶ τῶν σοφῶν συνουσίᾳ” εἶπεν, εἰ ἠρόμεθα: “τῶν τί σοφῶν;” ἆρα οὐκ ἂν τῶν
παλαίειν ἔφη;
Θεάγης: ναί.
Σωκράτης: ἐπειδὴ δὲ εἶπε— “σοφοὶ τύραννοι τῶν σοφῶν συνουσίᾳ,” ἡμῶν ἐρωτώντων: “τῶν τί σοφῶν λέγεις, ὦ Εὐριπίδη;” τί ἂν φαίη; ποῖα ἂν εἶναι ταῦτα;
Θεάγης: ἀλλὰ μὰ Δί' οὐκ οἶδ' ἔγωγε.
Σωκράτης: ἀλλὰ βούλει ἐγώ σοι εἴπω;
Θεάγης: εἰ σὺ βούλει.
Σωκράτης: ταῦτ' ἐστὶν ἅπερ ἔφη Ἀνακρέων τὴν Καλλικρίτην ἐπίστασθαι: ἢ οὐκ οἶσθα τὸ ᾆσμα;
Θεάγης: ἔγωγε.
Σωκράτης: τί οὖν; τοιαύτης τινὸς καὶ σὺ συνουσίας ἐπιθυμεῖς
ἀνδρὸς ὅστις τυγχάνει ὁμότεχνος ὢν Καλλικρίτῃ τῇ Κυάνης καὶ “ἐπίσταται τυραννικά,” ὥσπερ ἐκείνην ἔφη ὁ ποιητής, ἵνα καὶ σὺ ἡμῖν τύραννος γένῃ καὶ τῇ πόλει;
Θεάγης: πάλαι, ὦ Σώκρατες, σκώπτεις καὶ παίζεις πρός με.
Σωκράτης: τί δέ; οὐ ταύτης φῂς τῆς σοφίας ἐπιθυμεῖν ᾗ πάντων ἂν τῶν πολιτῶν ἄρχοις; τοῦτο δὲ ποιῶν ἄλλο τι ἢ τύραννος ἂν εἴης;
Θεάγης: εὐξαίμην μὲν ἂν οἶμαι ἔγωγε τύραννος γενέσθαι,
μάλιστα μὲν πάντων ἀνθρώπων, εἰ δὲ μή, ὡς πλείστων: καὶ σύ γ' ἂν οἶμαι καὶ οἱ ἄλλοι πάντες ἄνθρωποι—ἔτι δέ γε ἴσως μᾶλλον θεὸς γενέσθαι—ἀλλ' οὐ τούτου ἔλεγον ἐπιθυμεῖν.
Σωκράτης: ἀλλὰ τί δή ἐστί ποτε οὗ ἐπιθυμεῖς; οὐ τῶν πολιτῶν φῂς ἄρχειν ἐπιθυμεῖν;
Θεάγης: οὐ βίᾳ γε οὐδ' ὥσπερ οἱ τύραννοι ἀλλ' ἑκόντων, ὥσπερ καὶ οἱ ἄλλοι οἱ ἐν τῇ πόλει ἐλλόγιμοι ἄνδρες.
Σωκράτης: ἆρά γε λέγεις ὥσπερ Θεμιστοκλῆς καὶ Περικλῆς καὶ Κίμων καὶ ὅσοι τὰ πολιτικὰ δεινοὶ γεγόνασιν;
Θεάγης: νὴ Δία τούτους λέγω.
Σωκράτης: τί οὖν εἰ τὰ ἱππικὰ ἐτύγχανες ἐπιθυμῶν σοφὸς
γενέσθαι; παρὰ τίνας ἂν ἀφικόμενος ᾠήθης δεινὸς ἔσεσθαι ἱππεύς; ἦ παρ' ἄλλους τινὰς ἢ τοὺς ἱππικούς;
Θεάγης: μὰ Δία οὐκ ἔγωγε.
Σωκράτης: ἀλλὰ παρ' αὐτοὺς αὖ τοὺς δεινοὺς ὄντας ταῦτα, καὶ οἷς εἰσίν τε ἵπποι καὶ χρῶνται ἑκάστοτε καὶ οἰκείοις καὶ ἀλλοτρίοις πολλοῖς.
Θεάγης: δῆλον ὅτι.
Σωκράτης: τί δὲ εἰ τὰ ἀκοντιστικὰ σοφὸς ἐβούλου γενέσθαι; οὐ παρὰ τοὺς ἀκοντιστικοὺς ᾤου ἂν ἐλθὼν σοφὸς ἔσεσθαι τούτους, οἷς ἔστιν τε ἀκόντια καὶ πολλοῖς καὶ ἀλλοτρίοις καὶ
οἰκείοις ἑκάστοτε χρῶνται ἀκοντίοις;
Θεάγης: ἔμοιγε δοκεῖ.
Σωκράτης: λέγε δή μοι: ἐπεὶ δὲ δὴ τὰ πολιτικὰ βούλει σοφὸς γενέσθαι, οἴει παρ' ἄλλους τινὰς ἀφικόμενος σοφὸς ἔσεσθαι ἢ τοὺς πολιτικοὺς τούτους, τοὺς αὐτούς τε δεινοὺς ὄντας τὰ πολιτικὰ καὶ χρωμένους ἑκάστοτε τῇ τε αὑτῶν πόλει καὶ ἄλλαις πολλαῖς, καὶ Ἑλληνίσιν προσομιλοῦντας πόλεσιν καὶ βαρβάροις; ἢ δοκεῖς ἄλλοις τισὶν συγγενόμενος σοφὸς ἔσεσθαι ταῦτα ἅπερ οὗτοι, ἀλλ' οὐκ αὐτοῖς τούτοις;
Θεάγης: ἀκήκοα γάρ, ὦ Σώκρατες, οὕς σέ φασιν λέγειν τοὺς λόγους, ὅτι τούτων τῶν πολιτικῶν ἀνδρῶν οἱ ὑεῖς οὐδὲν βελτίους εἰσὶν ἢ οἱ τῶν σκυτοτόμων: καί μοι δοκεῖς ἀληθέστατα λέγειν ἐξ ὧν ἐγὼ δύναμαι αἰσθέσθαι. ἀνόητος ἂν οὖν εἴην εἰ οἰοίμην τινὰ τούτων ἐμοὶ μὲν ἂν παραδοῦναι τὴν αὑτοῦ σοφίαν, τὸν δὲ ὑὸν τὸν αὑτοῦ μηδὲν ὠφελῆσαι, εἴ τι οἷός τ' ἦν εἰς ταῦτα ὠφελεῖν ἄλλον ὁντιναοῦν ἀνθρώπων.
Σωκράτης: τί οὖν ἄν, ὦ βέλτιστε ἀνδρῶν, χρήσαιο σαυτῷ, εἴ σοι ἐπειδὴ γένοιτο ὑὸς τοιαῦτα πράγματα παρέχοι, καὶ φαίη
μὲν ἂν ἐπιθυμεῖν ἀγαθὸς γενέσθαι ζωγράφος, καὶ μέμφοιτο σοὶ τῷ πατρὶ ὅτι οὐκ ἐθέλεις ἀναλίσκειν εἰς αὐτὸν τούτων αὐτῶν ἕνεκα ἀργύριον, τοὺς δὲ δημιουργοὺς αὐτοῦ τούτου, τοὺς ζωγράφους, ἀτιμάζοι τε καὶ μὴ βούλοιτο παρ' αὐτῶν μανθάνειν; ἢ τοὺς αὐλητάς, βουλόμενος αὐλητὴς γενέσθαι, ἢ τοὺς κιθαριστάς; ἔχοις ἂν αὐτῷ ὅτι χρῷο καὶ ὅποι πέμποις ἄλλοσε μὴ ἐθέλοντα παρὰ τούτων μανθάνειν;
Θεάγης: μὰ Δία οὐκ ἔγωγε.
Σωκράτης: νῦν οὖν ταὐτὰ ταῦτα αὐτὸς πρὸς τὸν πατέρα ποιῶν θαυμάζεις, καὶ μέμφῃ εἰ ἀπορεῖ ὅτι σοι χρήσηται καὶ ὅποι πέμποι; ἐπεὶ Ἀθηναίων γε τῶν καλῶν κἀγαθῶν τὰ πολιτικὰ ὅτῳ ἂν βούλῃ συστήσομέν σε, ὅς σοι προῖκα συνέσται: καὶ ἅμα μὲν ἀργύριον οὐκ ἀναλώσεις, ἅμα δὲ πολὺ μᾶλλον εὐδοκιμήσεις παρὰ τοῖς πολλοῖς ἀνθρώποις ἢ ἄλλῳ τῳ συνών.
Θεάγης: τί οὖν, ὦ Σώκρατες; οὐ καὶ σὺ τῶν καλῶν κἀγαθῶν εἰ ἀνδρῶν; εἰ γὰρ σύ μοι ἐθέλοις συνεῖναι, ἐξαρκεῖ καὶ οὐδένα ἄλλον ζητῶ.
Σωκράτης: τί τοῦτο λέγεις, Θέαγες;
Δημόδοκος: ὦ Σώκρατες, οὐ μέντοι κακῶς λέγει, καὶ ἅμα μὲν ἐμοὶ χαριῇ: ὡς ἐγὼ οὐκ ἔσθ' ὅτι τούτου μεῖζον ἂν ἕρμαιον ἡγησαίμην, ἢ εἰ οὗτός τε ἀρέσκοιτο τῇ σῇ συνουσίᾳ καὶ σὺ ἐθέλοις τούτῳ συνεῖναι. καὶ μέντοι καὶ αἰσχύνομαι λέγειν ὡς σφόδρα βούλομαι. ἀλλ' ἐγὼ ἀμφοτέρων ὑμῶν δέομαι, σέ τ' ἐθέλειν τούτῳ συνεῖναι καὶ σὲ μὴ ζητεῖν ἄλλῳ μηδενὶ συγγενέσθαι ἢ Σωκράτει: καί με πολλῶν καὶ φοβερῶν ἀπαλλάξετε
φροντίδων. ὡς νῦν πάνυ φοβοῦμαι ὑπὲρ τούτου μή τινι ἄλλῳ ἐντύχῃ οἵῳ τοῦτον διαφθεῖραι.
Θεάγης: μηκέτι νῦν, ὦ πάτερ, ὑπέρ γ' ἐμοῦ φοβοῦ, εἴπερ οἷός τ' εἶ πεῖσαι τοῦτον τὴν ἐμὴν συνουσίαν προσδέξασθαι.
Δημόδοκος: πάνυ καλῶς λέγεις. ὦ Σώκρατες, πρὸς σὲ δ' ἂν ἤδη εἴη ὁ μετὰ τοῦτο λόγος: ἐγὼ γάρ σοι ἕτοιμός εἰμι, ὡς διὰ βραχέων εἰπεῖν, καὶ ἐμὲ καὶ τὰ ἐμὰ ὡς οἷόν τε οἰκειότατα παρέχειν, ὅτου ἂν δέῃ ἔμβραχυ, ἐὰν Θεάγη τουτονὶ
ἀσπάζῃ τε καὶ εὐεργετῇς ὅτι ἂν οἷός τε ᾖς.
Σωκράτης: ὦ Δημόδοκε, τὸ μὲν ἐσπουδακέναι σε οὐ θαυμάζω, εἴπερ οἴει ὑπ' ἐμοῦ μάλιστ' ἄν σοι τοῦτον ὠφεληθῆναι—οὐ γὰρ οἶδα ὑπὲρ ὅτου ἄν τις νοῦν ἔχων μᾶλλον σπουδάζοι ἢ ὑπὲρ ὑέος αὑτοῦ ὅπως ὡς βέλτιστος ἔσται—ὁπόθεν δὲ ἔδοξέ σοι τοῦτο, ὡς ἐγὼ ἂν μᾶλλον τὸν σὸν ὑὸν οἷός τ' εἴην ὠφελῆσαι πρὸς τὸ πολίτην ἀγαθὸν γενέσθαι ἢ σὺ αὐτός, καὶ ὁπόθεν οὗτος ᾠήθη ἐμὲ μᾶλλον ἢ σὲ αὐτὸν ὠφελήσειν, τοῦτο
πάνυ θαυμάζω. σὺ γὰρ πρῶτον μὲν πρεσβύτερος εἶ ἐμοῦ, ἔπειτα πολλὰς ἤδη ἀρχὰς καὶ τὰς μεγίστας Ἀθηναίοις ἦρξας, καὶ τιμᾷ ὑπὸ Ἀναγυρασίων τε τῶν δημοτῶν πολὺ μάλιστα καὶ ὑπὸ τῆς ἄλλης πόλεως οὐδενὸς ἧττον: ἐμοὶ δὲ τούτων οὐδὲν ἐνορᾷ οὐδέτερος ὑμῶν. ἔπειτα εἰ ἄρα τῆς μὲν τῶν πολιτικῶν ἀνδρῶν συνουσίας Θεάγης ὅδε καταφρονεῖ, ἄλλους δέ τινας ζητεῖ οἳ παιδεύειν ἐπαγγέλλονται οἷοί τε εἶναι νέους ἀνθρώπους, ἔστιν ἐνταῦθα καὶ Πρόδικος ὁ Κεῖος καὶ Γοργίας
ὁ Λεοντῖνος καὶ πῶλος ὁ Ἀκραγαντῖνος καὶ ἄλλοι πολλοί, οἳ οὕτω σοφοί εἰσιν ὥστε εἰς τὰς πόλεις ἰόντες πείθουσι τῶν νέων τοὺς γενναιοτάτους τε καὶ πλουσιωτάτους—οἷς ἔξεστιν τῶν πολιτῶν ᾧ ἂν βούλωνται προῖκα συνεῖναι— τούτους πείθουσιν ἀπολείποντας τὰς ἐκείνων συνουσίας αὐτοῖς συνεῖναι, προσκατατιθέντας ἀργύριον πάνυ πολὺ μισθόν, καὶ χάριν πρὸς τούτοις εἰδέναι. τούτων τινὰς εἰκὸς ἦν προαιρεῖσθαι καὶ τὸν ὑόν σου καὶ αὐτὸν σέ, ἐμὲ δ' οὐκ
εἰκός: οὐδὲν γὰρ τούτων ἐπίσταμαι τῶν μακαρίων τε καὶ καλῶν μαθημάτων—ἐπεὶ ἐβουλόμην ἄν—ἀλλὰ καὶ λέγω δήπου ἀεὶ ὅτι ἐγὼ τυγχάνω ὡς ἔπος εἰπεῖν οὐδὲν ἐπιστάμενος πλήν γε σμικροῦ τινος μαθήματος, τῶν ἐρωτικῶν. τοῦτο μέντοι τὸ μάθημα παρ' ὁντινοῦν ποιοῦμαι δεινὸς εἶναι καὶ τῶν προγεγονότων ἀνθρώπων καὶ τῶν νῦν.
Θεάγης: ὁρᾷς, ὦ πάτερ; ὁ Σωκράτης οὐ πάνυ μοι δοκεῖ [τι] ἔτι ἐθέλειν ἐμοὶ συνδιατρίβειν—ἐπεὶ τό γ' ἐμὸν ἕτοιμον,
ἐὰν οὗτος ἐθέλῃ—ἀλλὰ ταῦτα παίζων πρὸς ἡμᾶς λέγει. ἐπεὶ ἐγὼ οἶδα τῶν ἐμῶν ἡλικιωτῶν καὶ ὀλίγῳ πρεσβυτέρων οἳ πρὶν μὲν τούτῳ συνεῖναι οὐδενὸς ἄξιοι ἦσαν, ἐπειδὴ δὲ συνεγένοντο τούτῳ, ἐν πάνυ ὀλίγῳ χρόνῳ πάντων βελτίους φαίνονται ὧν πρότερον χείρους.
Σωκράτης: οἶσθα οὖν οἷον τοῦτό ἐστιν, ὦ παῖ Δημοδόκου;
Θεάγης: ναὶ μὰ Δία ἔγωγε, ὅτι, ἐὰν σὺ βούλῃ, καὶ ἐγὼ οἷός τ' ἔσομαι τοιοῦτος γενέσθαι οἷοίπερ καὶ ἐκεῖνοι.
Σωκράτης: οὔκ, ὠγαθέ, ἀλλά σε λέληθεν οἷον τοῦτ' ἔστιν, ἐγὼ δέ σοι φράσω. ἔστι γάρ τι θείᾳ μοίρᾳ παρεπόμενον ἐμοὶ ἐκ παιδὸς ἀρξάμενον δαιμόνιον. ἔστι δὲ τοῦτο φωνή, ἣ ὅταν γένηται ἀεί μοι σημαίνει, ὃ ἂν μέλλω πράττειν, τούτου ἀποτροπήν, προτρέπει δὲ οὐδέποτε: καὶ ἐάν τίς μοι τῶν φίλων ἀνακοινῶται καὶ γένηται ἡ φωνή, ταὐτὸν τοῦτο, ἀποτρέπει καὶ οὐκ ἐᾷ πράττειν. καὶ τούτων ὑμῖν μάρτυρας παρέξομαι. Χαρμίδην γὰρ τουτονὶ γιγνώσκετε τὸν καλὸν
γενόμενον, τὸν Γλαύκωνος: οὗτός ποτε ἐτύγχανε ἐμοὶ ἀνακοινούμενος μέλλων ἀσκήσειν στάδιον εἰς Νεμέαν, καὶ εὐθὺς αὐτοῦ ἀρχομένου λέγειν ὅτι μέλλοι ἀσκεῖν ἐγένετο ἡ φωνή, καὶ ἐγὼ διεκώλυόν τε αὐτὸν καὶ εἶπον ὅτι “λέγοντός σου μεταξὺ γέγονέ μοι ἡ φωνὴ ἡ τοῦ δαιμονίου: ἀλλὰ μὴ ἄσκει.” “ἴσως,” ἔφη, “σημαίνει σοι ὅτι οὐ νικήσω: ἐγὼ δὲ κἂν μὴ μέλλω νικᾶν, γυμνασάμενός γε τοῦτον τὸν χρόνον ὠφεληθήσομαι.” ταῦτα εἰπὼν ἤσκει: ἄξιον οὖν πυθέσθαι αὐτοῦ
ἃ αὐτῷ συνέβη ἀπὸ ταύτης τῆς ἀσκήσεως. εἰ δὲ βούλεσθε, τὸν Τιμάρχου ἀδελφὸν Κλειτόμαχον ἔρεσθε τί εἶπεν αὐτῷ Τίμαρχος ἡνίκα ἀποθανούμενος ᾔει εὐθὺ τοῦ δαιμονίου , ἐκεῖνός τε καὶ Εὔαθλος ὁ σταδιοδρομῶν ὃς Τίμαρχον ὑπεδέξατο φεύγοντα: ἐρεῖ γὰρ ὑμῖν ὅτι εἶπεν αὐτῷ ταυτί.
Θεάγης: τί;
Σωκράτης: “ὦ Κλειτόμαχε,” ἔφη, “ἐγὼ μέντοι ἔρχομαι ἀποθανούμενος νυνί, διότι Σωκράτει οὐκ ἤθελον πείθεσθαι.” τί δὴ οὖν ποτε τοῦτο εἶπεν ὁ Τίμαρχος; ἐγὼ φράσω. ὅτε
ἀνίστατο ἐκ τοῦ συμποσίου ὁ Τίμαρχος καὶ Φιλήμων ὁ Φιλημονίδου ἀποκτενοῦντες Νικίαν τὸν Ἡροσκαμάνδρου, ἠπιστάσθην μὲν αὐτὼ μόνω τὴν ἐπιβουλήν, ὁ δὲ Τίμαρχος ἀνιστάμενος πρὸς ἐμὲ εἶπεν, “τί λέγεις,” ἔφη, “ὦ Σώκρατες; ὑμεῖς μὲν πίνετε, ἐμὲ δὲ δεῖ ποι ἐξαναστῆναι: ἥξω δὲ ὀλίγον ὕστερον, ἐὰν τύχω.” καί μοι ἐγένετο ἡ φωνή, καὶ εἶπον πρὸς αὐτόν, “μηδαμῶς,” ἔφην, “ἀναστῇς: γέγονε γάρ μοι τὸ εἰωθὸς σημεῖον τὸ δαιμόνιον.” καὶ ὃς ἐπέσχε.
καὶ διαλιπὼν χρόνον αὖθις ὡρμᾶτο ἰέναι, καὶ ἔφη: “εἶμι δή, Σώκρατες.” αὖθις ἐγένετο ἡ φωνή: αὖθις οὖν αὐτὸν ἠνάγκασα ἐπισχεῖν. τὸ τρίτον, βουλόμενός με λαθεῖν, ἀνέστη οὐκέτι εἰπών μοι οὐδὲν ἀλλὰ λαθών, ἐπιτηρήσας ἄλλοσε τὸν νοῦν ἔχοντα: καὶ οὕτως ᾤχετο ἀπιὼν καὶ διεπράξατο ἐξ ὧν ᾔει ἀποθανούμενος. ὅθεν δὴ τοῦτο εἶπεν πρὸς τὸν ἀδελφὸν ὅπερ νῦν ὑμῖν ἐγώ, ὅτι ἴοι ἀποθανούμενος διὰ τὸ ἐμοὶ ἀπιστῆσαι. ἔτι τοίνυν περὶ τῶν ἐν Σικελίᾳ
πολλῶν ἀκούσεσθον ἃ ἐγὼ ἔλεγον περὶ τῆς διαφθορᾶς τοῦ στρατοπέδου. καὶ τὰ μὲν παρεληλυθότα τῶν εἰδότων ἔστιν ἀκοῦσαι: πεῖραν δ' ἔξεστι νυνὶ λαβεῖν τοῦ σημείου εἰ ἄρα τὶ λέγει. ἐπὶ γὰρ τῇ ἐπὶ στρατείαν ἐξορμῇ Σαννίωνος τοῦ καλοῦ ἐγένετό μοι τὸ σημεῖον, οἴχεται δὲ νῦν μετὰ Θρασύλλου στρατευσόμενος εὐθὺ Ἐφέσου καὶ Ἰωνίας. ἐγὼ οὖν οἴομαι ἐκεῖνον ἢ ἀποθανεῖσθαι ἢ ὁμοῦ τι τούτῳ γ' ἐλᾶν, καὶ περί γε τῆς στρατιᾶς τῆς ἄλλης πάνυ φοβοῦμαι.
ταῦτα δὴ πάντα εἴρηκά σοι, ὅτι ἡ δύναμις αὕτη τοῦ δαιμονίου τούτου καὶ εἰς τὰς συνουσίας τῶν μετ' ἐμοῦ συνδιατριβόντων τὸ ἅπαν δύναται. πολλοῖς μὲν γὰρ ἐναντιοῦται, καὶ οὐκ ἔστι τούτοις ὠφεληθῆναι μετ' ἐμοῦ διατρίβουσιν, ὥστε οὐχ οἷόν τέ μοι τούτοις συνδιατρίβειν: πολλοῖς δὲ συνεῖναι μὲν οὐ διακωλύει, ὠφελοῦνται δὲ οὐδὲν συνόντες. οἷς δ' ἂν συλλάβηται τῆς συνουσίας ἡ τοῦ δαιμονίου δύναμις, οὗτοί εἰσιν ὧν καὶ σὺ ᾔσθησαι: ταχὺ γὰρ παραχρῆμα ἐπιδιδόασιν. καὶ τούτων αὖ τῶν ἐπιδιδόντων
οἱ μὲν καὶ βέβαιον ἔχουσι καὶ παραμόνιμον τὴν ὠφελίαν: πολλοὶ δέ, ὅσον ἂν μετ' ἐμοῦ χρόνον ὦσιν, θαυμάσιον ἐπιδιδόασιν, ἐπειδὰν δέ μου ἀπόσχωνται, πάλιν οὐδὲν διαφέρουσιν ὁτουοῦν. τοῦτό ποτε ἔπαθεν Ἀριστείδης ὁ Λυσιμάχου ὑὸς τοῦ Ἀριστείδου. διατρίβων γὰρ μετ' ἐμοῦ πάμπολυ ἐπεδεδώκει ἐν ὀλίγῳ χρόνῳ: ἔπειτα αὐτῷ στρατεία τις ἐγένετο καὶ ᾤχετο ἐκπλέων, ἥκων δὲ κατελάμβανε μετ' ἐμοῦ διατρίβοντα Θουκυδίδην τὸν Μελησίου ὑὸν τοῦ Θουκυδίδου.
ὁ δὲ Θουκυδίδης τῇ προτεραίᾳ μοι δι' ἀπεχθείας ἐν λόγοις τισὶν ἐγεγόνει: ἰδὼν οὖν με ὁ Ἀριστείδης, ἐπειδὴ ἠσπάσατό τε καὶ τἆλλα διελέχθη, “Θουκυδίδην δέ,” ἔφη, “ἀκούω, ὦ Σώκρατες, σεμνύνεσθαι ἄττα πρός σε καὶ χαλεπαίνειν ὡς τὶ ὄντα.” “ἔστι γάρ,” ἔφην ἐγώ, “οὕτως.” “τί δέ, οὐκ οἶδεν,” ἔφη, “πρὶν σοὶ συγγενέσθαι οἷον ἦν τὸ ἀνδράποδον;” “οὐκ ἔοικέν γε,” ἔφην ἐγώ, “νὴ τοὺς θεούς.” “ἀλλὰ μὴν καὶ αὐτός γε,” ἔφη, “καταγελάστως
ἔχω, ὦ Σώκρατες.” “τί μάλιστα;” ἔφην ἐγώ. “ὅτι,” ἔφη, “πρὶν μὲν ἐκπλεῖν, ὁτῳοῦν ἀνθρώπῳ οἷός τ' ἦ διαλέγεσθαι καὶ μηδενὸς χείρων φαίνεσθαι ἐν τοῖς λόγοις, ὥστε καὶ ἐδίωκον τὰς συνουσίας τῶν χαριεστάτων ἀνθρώπων, νυνὶ δὲ τοὐναντίον φεύγω ἄν τινα καὶ αἰσθάνωμαι πεπαιδευμένον: οὕτως αἰσχύνομαι ἐπὶ τῇ ἐμαυτοῦ φαυλότητι.” “πότερον δέ,” ἦν δ' ἐγώ, “ἐξαίφνης σε προύλιπεν αὕτη ἡ δύναμις ἢ κατὰ σμικρόν;” “κατὰ σμικρόν,” ἦ δ' ὅς.
“ἡνίκα δέ σοι παρεγένετο,” ἦν δ' ἐγώ, “πότερον μαθόντι παρ' ἐμοῦ τι παρεγένετο ἤ τινι ἄλλῳ τρόπῳ;” “ἐγώ σοι ἐρῶ,” ἔφη, “ὦ Σώκρατες, ἄπιστον μὲν νὴ τοὺς θεούς, ἀληθὲς δέ. ἐγὼ γὰρ ἔμαθον μὲν παρά σου οὐδὲν πώποτε, ὡς αὐτὸς οἶσθα: ἐπεδίδουν δὲ ὁπότε σοι συνείην, κἂν εἰ ἐν τῇ αὐτῇ μόνον οἰκίᾳ εἴην, μὴ ἐν τῷ αὐτῷ δὲ οἰκήματι, μᾶλλον δὲ ὁπότε ἐν τῷ αὐτῷ οἰκήματι, καὶ ἔμοιγε ἐδόκουν πολὺ μᾶλλον ὁπότε ἐν τῷ αὐτῷ οἰκήματι ὢν λέγοντός σου βλέποιμι πρὸς
σέ, μᾶλλον ἢ ὁπότε ἄλλοσε ὁρῴην, πολὺ δὲ μάλιστα καὶ πλεῖστον ἐπεδίδουν ὁπότε παρ' αὐτόν σε καθοίμην ἐχόμενός σου καὶ ἁπτόμενος: νῦν δέ,” ἦ δ' ὅς, “πᾶσα ἐκείνη ἡ ἕξις ἐξερρύηκε.”
ἔστιν οὖν, ὦ Θέαγες, τοιαύτη ἡ ἡμετέρα συνουσία: ἐὰν μὲν τῷ θεῷ φίλον ᾖ, πάνυ πολὺ ἐπιδώσεις καὶ ταχύ, εἰ δὲ μή, οὔ. ὅρα οὖν μή σοι ἀσφαλέστερον ᾖ παρ' ἐκείνων τινὶ παιδεύεσθαι οἳ ἐγκρατεῖς αὐτοί εἰσιν τῆς ὠφελίας ἣν ὠφελοῦσιν τοὺς ἀνθρώπους μᾶλλον ἢ παρ' ἐμοῦ ὅτι ἂν τύχῃ τοῦτο πρᾶξαι.
Θεάγης: ἐμοὶ μὲν τοίνυν δοκεῖ, ὦ Σώκρατες, ἡμᾶς οὑτωσὶ ποιῆσαι, ἀποπειραθῆναι τοῦ δαιμονίου τούτου συνόντας ἀλλήλοις. καὶ ἐὰν μὲν παρείκῃ ἡμῖν, ταῦτα βέλτιστα: εἰ δὲ μή, τότε ἤδη παραχρῆμα βουλευσόμεθα ὅτι δράσομεν, εἴτε ἄλλῳ συνεσόμεθα, εἴτε καὶ αὐτὸ τὸ θεῖον τὸ σοὶ γιγνόμενον πειρασόμεθα παραμυθεῖσθαι εὐχαῖσί τε καὶ θυσίαις καὶ ἄλλῳ ὅτῳ ἂν οἱ μάντεις ἐξηγῶνται.
Δημόδοκος: μηκέτι πρὸς ταῦτα ἀντείπῃς, ὦ Σώκρατες, τῷ μειρακίῳ: εὖ γὰρ λέγει Θεάγης.
Σωκράτης: ἀλλ' εἰ δοκεῖ χρῆναι οὕτω ποιεῖν, οὕτω ποιῶμεν.
121a
121b
121c
121d
122a
122b
122c
122d
122e
123a
123b
123c
123d
123e
124a
124b
124c
124d
124e
125a
125b
125c
125d
125e
126a
126b
126c
126d
126e
127a
127b
127c
127d
127e
128a
128b
128c
128d
128e
129a
129b
129c
129d
129e
130a
130b
130c
130d
130e
131a
Демодок, Сократ, Феаг
Демодок. Мне необходимо
было бы поговорить с тобой 1 наедине, мой Сократ,
если у тебя есть время; и если ты не слишком занят, то ради
меня удели время беседе.
Сократ. Но я и так свободен, в особенности же
если я тебе нужен. И если ты хочешь мне что-то сказать,
ничто этому не препятствует.
Демодок. Не желаешь ли пройти со мной отсюда в
портик Зевса Освободителя? 2
Сократ. Как тебе угодно.
Демодок. Пойдем же. Послушай, Сократ, все рожденные существа созданы, по-видимому, на один лад – и растения, поднимающиеся из земли, и животные, в том числе человек 3. В отношении растений нам, землепашцам, легче всего предусмотреть все, что необходимо для их роста и для самой посадки: после того как посаженное растение получает жизнь, начинается длительный, трудный и тяжкий уход за ростком. Похоже, что нечто подобное происходит и с человеком. Я наблюдаю это на примере моих собственных дел и переношу сей
пример на все остальное: ведь появление на свет этого вот моего сына – назвать ли это порождением или созданием – осуществилось весьма легко, воспитать же его – трудное дело, ибо я нахожусь в постоянном за него страхе. Можно было бы упомянуть еще о многом, но и та страсть, коя сейчас им владеет, очень меня пугает; страсть эту нельзя назвать низменной, однако в ней таится великий риск: ведь он, мой Сократ, говорит, что жаждет стать мудрым. Мне кажется, его
сбивают с толку некоторые его сверстники и земляки: посетив столицу, они припоминают услышанные там речи, а он им завидует и уже давно докучает мне, требуя, чтобы я подумал о нем и заплатил деньги кому-либо из софистов, который сделал бы его мудрым 4. Меня же меньше всего заботят деньги, но боюсь, что там, куда ему не терпится отправиться, он подвергнет себя немалой опасности. До сих пор я удерживал его увещаниями;
но поскольку далее удержать его я не в силах, полагаю, что лучше всего будет уступить ему, иначе, общаясь с кем-то без моего ведома, он может погибнуть. Вот почему я и явился сейчас сюда – чтобы отдать его в обучение кому-либо из тех, кто пользуется славой софистов. Ты же в добрый час нам попался навстречу, ибо как раз с тобой мне весьма желательно посоветоваться о том, что я намерен предпринять. И если ты способен извлечь совет из того, что сейчас от меня услышал, ты можешь и должен мне его дать.
Сократ. Поистине, Демодок, говорят, что совет – это святая вещь 5. И если он свят во всяком ином деле, то уж тем более в том, о котором ты сейчас со мною советуешься: ведь нет ничего более божественного в решениях людей, чем то, что касается воспитания – самого ли человека или членов его семьи. Но сначала нам надо с тобой договориться, как именно мы определим, о чем мы советуемся, дабы не выходило, что я разумею одно, ты же – другое, и потом, зайдя чересчур далеко в беседе, мы не показались бы сами себе смешными – и я, дающий тебе советы, и ты, их выслушивающий, – потому что ни по одному вопросу не придем к согласию.
Демодок. Мне кажется, ты
прав, Сократ, и поступить надо именно так.
Сократ. Да, я прав, но не вполне: кое-что –
совсем немногое – я изменю. Мне представляется, что
юноша этот жаждет не того, что мы предполагаем, но совсем
другого, и тогда мы окажемся еще большими чудаками, держа
совет не о том. Поэтому, думается мне, самым правильным
будет начать с него самого, выспросив у него, чего же
именно он желает.
Демодок. По-видимому, лучше всего сделать так,
как ты предлагаешь.
Сократ. Скажи же мне, как
звучит прекрасное имя юноши? Как мне к нему обращаться?
Демодок. Его имя Феаг, мой Сократ.
Сократ. Красивое имя дал ты, Демодок, сыну и
благочестивое 6. Скажи же
нам, Феаг: ты утверждаешь, что хочешь стать мудрым и
доверяешь твоему отцу избрать человека, общение с которым
сделало бы тебя таким?
Феаг. Да.
Сократ. Называешь ли ты мудрыми людей, знающих
свое дело или не знающих?
Феаг. Конечно, знающих.
Сократ. Что же, разве не обучил тебя отец тому,
чему обучаются здесь все остальные сыновья благородных
родителей, – грамоте, игре на кифаре, борьбе и другим
видам гимнастических состязаний? 7
Феаг. Обучил, конечно.
Сократ. Значит, ты
считаешь, что тебе недостает какого-то знания, о котором
твоему отцу подобало бы для тебя позаботиться?
Феаг. Да, я так считаю.
Сократ. Какое же это знание? Скажи и нам, чтобы
мы сумели тебе помочь.
Феаг. Отец мой это знает, Сократ, ибо я часто ему
о том говорил, но он умышленно уверяет тебя, будто не
знает, чего я хочу. Подобным же образом он и мне
препятствует, не желая отдать меня никому в обучение.
Сократ. Но ведь то, что
ты раньше ему говорил, было сказано словно бы без
свидетелей; теперь же возьми меня в свидетели и перед лицом
этого свидетеля изложи, что это за премудрость, к которой
ты так стремишься? Например, если бы ты стремился к той,
что позволяет людям стать кормчими на кораблях, и я задал
бы тебе вопрос: “Мой Феаг, в какой мудрости ты нуждаешься и
из-за чего упрекаешь отца, будто он не желает отдать тебя в
обучение людям, от которых бы ты ее перенял?” – что бы
ты мне на это ответил? Как бы ты эту мудрость назвал? Не
искусством ли кораблевождения?
Феаг. Да, так.
Сократ. А если бы ты
упрекал отца за нежелание сделать тебя искусным в
премудрости управления колесницами, а я бы спросил, что это
за премудрость, коей ты жаждешь, как бы ты мне ее назвал?
Не искусством ли управления лошадьми?
Феаг. Да.
Сократ. Ну а та мудрость, к которой ты ныне
стремишься, безымянна или же у нее есть какое-то
имя? 8
Феаг. Думаю, что, конечно, есть.
Сократ. А тебе известна только она сама, без
названия, или же и ее имя?
Феаг. Конечно же и ее имя.
Сократ. Что ж это за имя? Скажи.
Феаг. Но какое иное имя, Сократ, можно ей дать,
кроме имени мудрости?
Сократ. Однако ведь и
управление колесницами – это мудрость? Или тебе
кажется, что это – невежество?
Феаг. Нет, мне так не кажется.
Сократ. Значит, это мудрость?
Феаг. Да.
Сократ. А к чему мы ее применяем? Не к тому ли,
чтобы знать, как следует править упряжкой лошадей?
Феаг. Да, именно к этому.
Сократ. Значит, и искусство кораблевождения
– это мудрость?
Феаг. Мне кажется, да.
Сократ. Не та ли это мудрость, что помогает нам
водить корабли?
Феаг. Именно та.
Сократ. Ну а ты какой жаждешь мудрости? Чем умеем
мы с ее помощью управлять?
Феаг. Мне кажется, людьми.
Сократ. Больными людьми?
Феаг. Разумеется, нет.
Сократ. Ведь это было бы врачебным искусством, не
так ли?
Феаг. Да.
Сократ. Тогда эта твоя мудрость поможет нам
управлять хоровым пением?
Феаг. Нет.
Сократ. Она была бы в этом случае искусством
мусическим, да?
Феаг. Несомненно.
Сократ. Но, значит, мы с ее помощью сможем
управлять гимнастами?
Феаг. Нет.
Сократ. Это было бы ведь искусством гимнастики?
Феаг. Да.
Сократ. Какими, однако, людьми и чем
занимающимися помогает она управлять? Попытайся объяснить
это так, как я тебе объяснял перед этим.
Феаг. Мне кажется, она
помогает управлять гражданами.
Сократ. Но ведь среди граждан есть и больные?
Феаг. Да, но я не только их имею в виду, а и всех
остальных граждан.
Сократ. Кажется, я понимаю, о каком искусстве ты
говоришь. Полагаю, ты имеешь в виду не то, благодаря
которому мы умеем управлять жнецами, сборщиками плодов,
огородниками, сеятелями и молотильщиками: ведь всем этим мы
управляем с помощью искусства земледелия, не так ли?
Феаг. Да, так.
Сократ. Это также и не то
искусство, с помощью которого мы умеем управлять всеми
пильщиками, крепильщиками, строгальщиками и резчиками: ибо
это было бы плотничье искусство, не так ли? 9
Феаг. Да.
Сократ. Но, быть может, ты говоришь о той
мудрости, что помогает управлять и всеми названными
мастерами – земледельцами, плотниками, а также всеми
ремесленниками, вместе взятыми, и вдобавок еще частными
лицами – мужчинами и женщинами?
Феаг. Да, мой Сократ,
именно об этой мудрости я давно уже порываюсь сказать.
Сократ. А можешь ли ты мне ответить: Эгисф,
умертвивший Агамемнона в Аргосе
10, управлял теми
людьми, о ком ты говоришь, – всеми ремесленниками, а
также частными лицами – мужчинами и женщинами –
или кем-то другим?
Феаг. Нет, именно этими лицами.
Сократ. Далее, Пелей, сын Эака, разве не такими
же людьми управлял во Фтии?
11
Феаг. Такими.
Сократ. А о Периандре, сыне Кипсела, ставшем
правителем в Коринфе, ты слыхивал?
12
Феаг. Да, конечно.
Сократ. Разве он не подобными же людьми управлял
в своем городе?
Феаг. Да, подобными.
Сократ. Ну а Архелай, сын Пердикки, тот, что
недавно был правителем Македонии?
13 Разве ты не считаешь,
что и он управлял такими же лицами?
Феаг. Да, считаю.
Сократ. А Гиппий, сын Писистрата, правивший в
нашем городе 14, кем,
полагаешь ты, управлял? Не теми ли самыми?
Феаг. Конечно же теми.
Сократ. А не скажешь ли ты мне, какое прозвище
носят Бакид, а также Сибилла и наш соотечественник Амфилит?
15
Феаг. Какое же иное, мой Сократ, как не прозвище
вещих?
Сократ. Ты верно сказал.
Но попытайся мне также ответить, какое имя получили по
свойству своей власти Гиппий и Периандр?
Феаг. Мне кажется, имя тиранов 16.
Иного и не могло быть.
Сократ. Значит, всякий, кто стремится править
всеми людьми государства, стремится тем самым к подобной
власти над ними – тиранической – и является не
кем иным, как тираном?
Феаг. Это очевидно.
Сократ. Ну а ты сам не стремишься ли к такой
власти?
Феаг. Из сказанного мною выходит, что да.
Сократ. Несчастный, значит, стремясь стать нашим тираном, ты давно уже попрекаешь своего отца за то, что он не посылает тебя к какому-нибудь наставнику в тирании? А ты, Демодок, не стыдно ли тебе, давно знающему, к чему он стремится, и имеющему возможность, послав его в обучение, сделать мастером той премудрости, которой он жаждет, – не стыдно ли тебе отказывать ему в его просьбе? Но теперь, как видишь, он в моем присутствии тебя обвинил; давай же посоветуемся вместе – ты и я, к кому его надо отправить и чья беседа поможет ему стать искусным тираном.
Демодок. Да, мой Сократ,
клянусь Зевсом, давай посоветуемся, ибо мне кажется, что
дело это требует серьезного обсуждения.
Сократ. Постой, добрейший мой! Порасспросим
прежде как следует его самого.
Демодок. Спрашивай же.
Сократ. Что, если мы обратимся к Еврипиду, Феаг?
Ведь Еврипид где-то говорит:
Мудры тираны от общенья с мудрыми 17.
Представь, кто-нибудь спросил бы Еврипида: “Скажи,
Еврипид, в общении с какими мудрецами становятся мудрыми
тираны?” Ведь если бы он сказал, что
Мудры крестьяне от общенья с мудрыми,
и мы спросили бы его: “Мудрыми – в чем?” – как
бы он нам ответил? Не в чем ином, сказал бы он, как в
земледелии?
Феаг. Да, не в чем ином, только в этом.
Сократ. Ну а если бы он сказал:
Ведь повара мудры в общенья с мудрыми,
и мы спросили бы его: “Мудрыми – в чем?” – как
ответил бы он нам на это? “В поварском искусстве!” Не так ли?
Феаг. Да.
Сократ. Ну а если бы он сказал:
Мудры гимнасты от общенья с мудрыми,
и мы спросили бы его: “Мудрыми – в чем?” –
разве не сказал бы он, что в гимнастике?
Феаг. Да.
Сократ. А коли он сказал, что
Мудры тираны от общенья с мудрыми,
и мы спрашиваем его: “О каких мудрецах ты говоришь,
Еврипид?” – что может он нам ответить? О чем здесь
идет речь?
Феаг. Но, клянусь Зевсом, я не знаю.
Сократ. Хочешь ли, я скажу тебе?
Феаг. Да, если тебе угодно.
Сократ. Это та мудрость, которая, как сказал
Анакреонт, была ведома Калликрите
18. Разве ты не знаешь эту песню?
Феаг. Конечно, знаю.
Сократ. Что же, ты
жаждешь общения с таким мужем, который был бы сотоварищем
по мудрости Калликрите, дочери Кианы, и “знал бы все, что
связано с тиранией”, как говорит о ней поэт? Это ли тебе
нужно, чтобы стать тираном – нашим и города?
Феаг. Ты уже давно, Сократ, вышучиваешь меня и
насмехаешься.
Сократ. Как? Разве ты говоришь, что жаждешь не
той премудрости, с помощью которой мог бы управлять всеми
согражданами? А ведь, занимаясь этим, ты был бы не кем
иным, как тираном.
Феаг. Думаю, я мог бы
пожелать стать тираном, и лучше всего над всеми людьми, а
если это невозможно, то над их большинством. Да ведь,
пожалуй, и ты, и все остальные хотели бы этого, а еще более
– стать богами... Но я сказал, что стремлюсь не к этому.
Сократ. Однако что же это такое, к чему ты
стремишься? Разве ты не говорил, что жаждешь управлять
своими согражданами?
Феаг. Но не силой, не так, как правят тираны, а с
добровольного согласия граждан, как поступали и другие
славные мужи нашего города.
Сократ. Ты разумеешь, как Фемистокл, Перикл или
Кимон 19 либо другие
мужи, искушенные в делах государственного правления?
Феаг. Да, клянусь Зевсом, я говорю о них.
Сократ. Ну а если бы ты
жаждал умудриться в верховой езде, то к кому, думаешь ты,
надо было бы тебе обратиться, чтобы стать искусным
наездником? Разве не к мастерам верховой езды?
Феаг. Да, к ним, клянусь Зевсом.
Сократ. Значит, ты обратишься к людям, сведущим в
верховой езде, имеющим лошадей и постоянно пользующимся ими
– и своими, и многими чужими?
Феаг. Ясно, что к ним.
Сократ. Ну а если бы ты пожелал стать умелым в
метанье копья? Как ты считаешь, разве не к копьеметателям
пошел бы ты, чтобы стать искусным в этом деле, – к
людям, владеющим копьями и постоянно пользующимся ими
– своими, а также и многими чужими?
Феаг. Думаю, ты прав.
Сократ. Скажи же мне: если ты желаешь стать
искусным в деле государственного правления, разве, по
твоему разумению, тебе надо отправиться в поисках этой
мудрости к кому-то другому, а не к тем государственным
мужам, что искушены в политике и привыкли управлять и своим
городом, и многими другими, имея связи как с эллинскими,
так и с варварскими государствами?
20 Неужели ты думаешь,
что станешь мудрым в их искусстве, общаясь не с ними
самими, а с какими-то другими людьми?
Феаг. Но я слышал, Сократ, от людей, будто ты
говоришь в своих беседах, что сыновья этих государственных
мужей ничуть не лучше, чем сыновья сапожников
21. И мне кажется, ты
здесь в высшей степени прав, насколько я могу об этом
судить.
Значит, я был бы весьма
неразумен, если бы считал, что кто-то из них может передать
мне свою мудрость, коль скоро он ничем не оказался полезен
родному сыну, – если только вообще он мог в этом
отношении быть полезным кому-либо из людей.
Сократ. В таком случае, достойнейший мой, что бы
ты сделал сам, если бы перед тобой после рождения сына
встала эта задача? Если бы он говорил тебе, что жаждет
стать хорошим живописцем, и упрекал тебя, своего отца, в
том, что ты не желаешь на это тратиться, а сам в то же
время ни в грош не ставил бы мастеров живописи и не желал
бы у них учиться?
Или, стремясь
стать флейтистом, презирал бы таких мастеров либо
кифаристов, коли хотел бы стать кифаристом? Знал бы ты, как
ему помочь и к кому его послать, если бы он не пожелал у
них обучаться?
Феаг. Клянусь Зевсом, нет.
Сократ. А теперь,
поступая точно так же по отношению к своему отцу, ты
удивляешься и коришь его, когда он не знает, что с тобой
делать и к кому тебя посылать? Что, если мы определим тебя
к кому-либо из достойных афинян, сведущих в делах
государства, который занимался бы с тобою даром? Тогда ты и
денег бы не потратил и обрел гораздо большую славу в глазах
большинства людей, чем если бы общался с кем-то другим.
Феаг. За чем же дело стало, Сократ? Разве ты не
принадлежишь к достойнейшим людям? Если ты пожелаешь со
мной заниматься, я буду доволен и не стану искать никого
другого.
Сократ. Что это ты
говоришь, Феаг?
Демодок. Он говорит совсем неплохо, Сократ, и мне
его слова по душе. Я не представляю себе большей удачи, чем
если бы он удовольствовался твоим обществом и ты сам
пожелал бы с ним общаться. Я даже стесняюсь сказать,
насколько мне это желанно. Но прошу вас обоих – тебя,
чтобы ты согласился на это общение, и тебя, мой сын, чтобы
ты не искал никакого иного общества, кроме Сократова. Этим
вы избавите меня от многих ужасных забот. Я ведь очень
боюсь, как бы он не связался с кем-то другим, кто мог бы
его развратить.
Феаг. Так не бойся же за
меня теперь, отец, если только ты в состоянии убедить
Сократа, чтобы он принял меня в обучение.
Демодок. Ты говоришь прекрасно. Сократ, теперь
моя речь к тебе: я готов, говоря кратко, предоставить тебе
и себя, и все мне самое близкое – одним словом, все, в
чем ты нуждаешься, если ты будешь мил с Феагом и
облагодетельствуешь его насколько сможешь.
Сократ. Я не удивляюсь твоему стремлению, Демодок, коль скоро ты считаешь, что он извлечет благодаря мне большую пользу; ведь я не знаю, к чему бы здравомыслящий человек мог приложить большее усердие, чем к тому, чтобы сделать своего сына сколь возможно лучшим. Однако я весьма дивлюсь, с чего ты вздумал, будто я более тебя способен помочь твоему сыну стать достойным гражданином, а также почему он сам считает меня более способным помочь ему, чем тебя. Ведь ты, прежде всего, старше меня; затем, ты уже отправлял множество самых высоких государственных должностей среди афинян и пользуешься высоким почетом как среди своих земляков-анагирассцев 22, так и – не меньшим – среди прочих афинских граждан.
Во мне же никто из вас не мог бы усмотреть ничего подобного. Поэтому если наш Феаг пренебрегает общением с государственными мужами и ищет других людей, объявляющих, что они могут обучать юношей, то есть ведь и Продик Кеосский, и Горгий из Леонтии, и Пол-акрагантец 23,
да и многие другие, настолько мудрые, что они, приходя в города, убеждают благороднейших среди юношей, да и самых богатых (несмотря на то, что у тех есть полная возможность даром общаться с кем угодно из их сограждан), – убеждают их, оставив прежние знакомства, беседовать с ними и вдобавок доложить к этому весьма немалые деньги да еще и свою благодарность. Было бы естественно, если бы ты и твой сын избрали кого-нибудь из них; ко мне же обращаться с такой просьбой не подобает: я ведь не знаю ни одной из этих счастливых и прекрасных наук – хоть и желал бы.
И я всегда
утверждаю, что, как говорится, я полный неуч во всем, кроме
разве одной совсем небольшой науки – науки любви. В
этой же науке я заявляю себя более искусным, чем кто бы то
ни было из людей – как прошлых времен, так и нынешних.
Феаг. Ты видишь, отец? Мне кажется, Сократ не
очень-то готов пока со мной заниматься, хотя я с моей
стороны готов, лишь бы он пожелал. Но он говорит нам это
шутя.
Я ведь знаю своих
сверстников и людей несколько старшего возраста, которые до
общения с ним ничего собой не представляли, а после того,
как у него поучились, за весьма малый срок показали себя
лучшими людьми, чем те, в сравнении с кем они ранее были хуже.
Сократ. А знаешь ли ты, в чем тут дело, сын
Демодока?
Феаг. Да, клянусь Зевсом, ибо, если ты пожелаешь,
и я смогу стать таким, как они.
Сократ. Нет, мой милый, ты не знаешь, как это бывает на деле; но я расскажу тебе. Благодаря божественной судьбе с раннего детства мне сопутствует некий гений – это голос, который, когда он мне слышится, всегда, что бы я ни собирался делать, указывает мне отступиться, но никогда ни к чему меня не побуждает 24. И если, когда кто-нибудь из моих друзей советуется со мной, мне слышится этот голос, он точно таким же образом предупреждает меня и не разрешает действовать. Я могу вам представить тому свидетелей. Вы знаете ведь того красавца Хармида, сына Главкона; однажды он советовался со мной, стоит ли ему пробежать ристалище в Немее 25.
И не успел он начать говорить о своем желании состязаться, как я услышал голос и стал удерживать его от этого намерения такими словами: “Когда ты говорил, – сказал я, – мне послышался голос моего гения: тебе не следует состязаться”. “Быть может, – отвечал он, – голос указывает тебе, что я не одержу победу? Но даже если я не стану победителем, я использую время для упражнения”. Как он сказал, так и сделал.
Стоит послушать его рассказ о
том, чем для него эти упражнения кончились. А если желаете,
спросите Клитомаха, брата Тимарха, что сказал ему Тимарх,
когда вопреки вещему голосу пошел на смерть он и бегун
Еватл 26, принявший его
– беглеца. Скажет вам Клитомах, что тот ему говорил...
Феаг. Что?
Сократ. “Мой Клитомах, мне предстоит вот сейчас
умереть, потому что я не захотел послушать Сократа”. А
почему так сказал Тимарх? Я объясню.
Однажды во время пира поднялись со своего места Тимарх и Филемон, сын Филемонида, с намерением убить Никия, сына Героскамандра 27. Об этом замысле было ведомо лишь им двоим, но Тимарх, вставая, мне молвил: “Ну как, Сократ? Вы продолжайте пить, мне же нужно идти. Я приду попозже, если встречу удачу”. А мне в это время был голос, и я ему отвечал: “Ни в коем случае не вставай! Мой гений подает мне обычный знак”. И он остался. Но по прошествии некоторого времени он снова вскочил, чтоб идти, говоря: “Я все же иду, Сократ”.
И снова мне послышался голос, и я опять заставил его остаться. В третий раз, желая скрыть это от меня, он встал, не говоря мне ни слова, тайком, выждав, когда я был занят другими мыслями. И так он удалился и выполнил то, из-за чего должен был потом умереть. Потому-то он и сказал своему брату то, что я передал вам сейчас – мол, он умрет оттого, что мне не поверил. А еще вы можете услышать от многих участников сицилийского дела, что я сказал по поводу гибели войска 28.
Но дела, случившиеся когда-то, можно узнать от свидетелей; вы же имеете возможность испытать мое знамение в настоящем – значит ли оно что-то в действительности. Ведь оно явилось мне при выступлении в поход красавца Санниона, а воюет он теперь вместе с Фрасиллом 29 против Ионии и Эфеса. И я думаю, что он либо умрет, либо испытает другую смертную муку, да и за все остальное войско я опасаюсь.
Все это я сказал тебе к тому, что великая сила этого божественного знамения распространяется и на тех людей, что постоянно со мною общаются. Ведь многим эта сила противится, и для таких от бесед со мной нет никакой пользы, ибо и я не в силах с ними общаться. Многим же она не препятствует проводить со мной время, но они из этого не извлекают никакой пользы. А те, кому сила моего гения помогает со мною общаться, – их и ты знаешь – делают очень быстро успехи.
И опять-таки из этих занимающихся с успехом одни получают прочную и постоянную пользу, а многие другие, пока они со мной, удивительно преуспевают, когда же отходят от меня, снова становятся похожими на всех прочих. Так случилось, например, с Аристидом, сыном Лисимаха, Аристидова сына: общаясь со мной, он сделал за короткое время весьма большие успехи; но потом он отправился в какой-то поход и вышел на судах в море; когда же он возвратился, то застал в беседе со мной Фукидида, сына Мелесия, Фукидидова сына 30, – а Фукидид этот накануне был раздражен против меня из-за какого-то разговора.
Аристид, увидев меня, поздоровался и, побеседовав со мною о том о сем, говорит: “А ведь я слышал, Сократ, что Фукидид заносится перед гобою и бранит тебя, словно он что-то собой представляет”. “Но так оно и есть”, – говорю я. “Как, – отвечает, – невдомек ему разве, что он был за жалкая душонка раньше, чем стал близок с тобой?” “Видимо, пот, – говорю я, – клянусь богами!” “Но и сам-то я, – говорит он, – оказался смешон, Сократ!” “Почему же так?” – спрашиваю.
“Да потому, что до моего отплытия я был способен разговаривать с любым человеком и показывал себя не худшим собеседником, чем кто бы то ни было другой, а потому и гнался за обществом самых тонких людей; теперь же я, напротив, избегаю образованных людей, лишь только учую, что они таковы: настолько совещусь я собственной никчемности”. “А сразу ли, – спрашиваю я, – покинула тебя эта способность или постепенно?” “Постепенно”, – отвечает он.
“Ну а когда она была при тебе, – спросил я, – ты имел ее благодаря занятиям со мной или по какой-то другой причине?” “Скажу тебе, мой Сократ, – отвечал он, – невероятную вещь, однако истинную, клянусь богами! Ведь, как ты знаешь сам, я от тебя совсем ничему не научился; но я делал успехи, когда находился вместе с тобой и даже если был с тобой не в одном и том же помещении, а всего лишь в одном с тобой доме; а еще более преуспевал я, когда находился с тобой в одном помещении, и уже гораздо больше, казалось мне, когда, находясь с тобой в одной комнате, я смотрел на тебя, говорящего, а не глядел в это время в сторону;
самые же великие и многочисленные
успехи сопутствовали мне, когда, сидя рядом с тобою, я
тесно к тебе прикасался. Теперь же, – заключил он,
– вся эта способность излилась из меня прочь”.
Вот, мой Феаг, с чем сопряжено общение со мной. Если
божеству будет угодно, ты добьешься весьма больших успехов,
и быстро, если же нет, то – нет. Так что смотри, не
безопаснее ли тебе учиться у кого-либо из тех, кто сами
владеют пользой, приносимой им людям, чем у меня, где все
это подвержено случаю.
Феаг. А по-моему,
Сократ, нам надо поступить таким образом: давай испытаем
твоего гения, общаясь друг с другом; и если он будет к нам
благосклонен, тем лучше. Если же нет, мы тотчас же тогда
посоветуемся, что нам делать: обратиться ли к другому
человеку или же попытаться умилостивить являющееся тебе
божество мольбами, жертвоприношениями и всеми средствами,
указанными прорицателями.
Демодок. Больше не возражай, мой Сократ, на слова
мальчика: хорошо ведь сказал Феаг.
Сократ. Что ж, если вам представляется это
верным, так и поступим.
Перевод С.Я. Шейнман-Топштейн.
В кн.: Платон. Диалоги. М.: "Мысль", 1986.
Примечания А.А. Тахо-Годи
"Феаг" всей античностью приписывался раннему Платону. Он
был включен в число его подлинных сочинений ритором
Фрасиллом (I в. н.э.), знатоком творчества Платона. Тем не
менее критика XIX в. решительно взяла под сомнение
подлинность "Феага". Однако вполне вероятно, что перед нами
диалог еще молодого Платона. Возможно также, что автор
"Феага" принадлежал к платоновской школе или к стоическим
платоникам эпохи эллинизма, интересовавшимся гаданиями,
предсказаниями, мантикой (ср., напр., сочинения философа и
писателя I в. н.э. Плутарха на эту тему), что находит
отражение в диалоге. Но все-таки в первую очередь "Феаг"
интересен как наивная попытка разобраться в "даймоническом"
феномене Сократа как основе его философии идей и философии
жизни (см. прим. 24). Примечательно то, что здесь
сократовский "даймоний" оказывается активной силой,
обращенной на внешний мир, избирающей для своего
воздействия единомышленников Сократа и наделяющей их
особенной силой философствования.
В диалоге участвуют Сократ, Демодок (см.: Демодок) и сын
последнего Феаг. Демодок, богатый землевладелец, в
"Апологии Сократа" упоминается как отец двух братьев,
Парала и Феага, близких к Сократу. Демодок присутствовал на
суде во время заключительной речи Сократа.
Занимавший некогда важные должности, теперь он стар (он
старше Сократа) и живет на покое под Афинами. Заботясь о
воспитании своего сына Феага, Демодок прибыл с ним в Афины
в поисках ученого софиста. Он встречает на дороге Сократа и
заводит с ним беседу в надежде на добрый совет. Они
уединяются в портике Зевса Освободителя (см. прим. 2). Феаг
оказывается так увлечен Сократом и сведениями о его гении
("даймоне"), помогающем преуспеть его слушателям, что готов
идти в обучение только к этому удивительному человеку.
Однако, по словам Сократа, гений, способствуя одним,
обделяет своим вниманием других, и сила гения, умножая
мудрость подлинных учеников, лишает своей помощи
неспособных к философии. Феаг готов подвергнуть испытанию
свою судьбу.
Действие диалога происходит, видимо, между 410 и 400 гг.
(см. прим. 29).
Феаг упоминается среди слушателей и друзей Сократа в
"Апологии Сократа" (33е) наряду со своим братом Парадом, а
также Критобулом. Эсхином, Платоном. Аполлодором. В
Государстве VI 496с Сократ, беседуя с Адимантом, братом
Платона, о тех, кто достойным образом занимается
философией, вспоминает, в частности. Феага, у которого,
однако, "все решительно уклонилось к тому, чтобы отпасть от
философии" из-за его увлечения делами государства. Правда,
слабое здоровье помешало Феагу проявить себя в политике.
Умер Феаг, по-видимому, как раз в дни процесса над Сократом.
1 Поговорить с тобой
наедине: в ориг.
ίδιολογέσασθαι
– глагол, не употреблявшийся в аттической прозе, но
относящийся к более позднему времени.
2 Портик Зевса
Освободителя (Элевтерия) находился в северо-западном
предместье Афин, Керамике. Демодок, видимо, прибыл в Афины
через Дипилонские ворота (может быть, из Пирея), отделявшие
внешний (за пределами городских стен) Керамик (где была
расположена Академия Платона) от внутреннего (в самом
городе), где рядом с портиком Зевса как раз и состоялась
встреча Демодока и Сократа.
3 Сравнивая человека
с растением, Демодок аргументирует свою мысль в
сократическом духе: с помощью простейшего примера,
знакомого ему как земледельцу. Ср. сопоставление
неправильно воспитываемого ребенка с кривым деревом в
Протагоре 325d (см. также Критон, прим. 9).
4 Философы-софисты
обучали молодежь за большие деньги (см.: Апология Сократа,
прим. 9). Поскольку название "софист" происходит в
древнегреч. от σοφός, т.е.
"мудрый", вполне понятно, почему Феаг, желая стать мудрым,
хочет обратиться к софистам. Об имени "софист" см.:
Протагор, прим. 13.
5 Схолиаст (древний
комментатор) называет это выражение "поговоркой" и
ссылается на то, что комедиограф Аристофан приводит ее в
"Амфиарае" (р. 287 Hermann).
6 Феаг
(θεάγης) – букв.:
почитающий божество (θεός – бог,
αζομαι, αζω – почитаю, благоговею).
7 См.: Критон, прим.
13.
8 Теперь Сократ
начинает беседовать с Феагом, пользуясь своим постоянным
методом вопросов и ответов, т.е. тем, что Платон называет
диалектикой (см. также: Апология Сократа, прим. 24). Как
обычно, Сократ хочет установить общее, родовое понятие
– в данном случае общее понятие мудрости – в его
отличии от частных проявлений. Ср. рассуждение в "Пире" о
понятии любви и творчества (205b-d).
9 См.: Критон, прим. 9.
10 Эгисф, сын
Фиеста (см.: Кратил, прим. 22) из царского рода Танталидов,
вступил в связь с Клитемнестрой, супругой своего
двоюродного брата Агамемнона и, убив его с ее помощью,
захватил власть в Микенах, где и правил семь лет, пока не
был убит Орестом, сыном Агамемнона.
11 Пелей, сын
Эака и Эндеиды, внук Зевса и отец Ахилла, – герой,
участвовавший в походе аргонавтов. Обычно изображается
престарелым супругом морской богини Фетиды. Владения его
находятся во Фтии – в Фессалии на севере Греции.
12 Периандр из
Коринфа (ок. 660 – ок. 585) считался в Греции
одним из семи мудрецов (см.: Гиппий больший, прим. 2).
Однако, по некоторым свидетельствам, вместо него значится
Мисон (см.: Протагор, прим. 57). Периандру приписывали
изречение: "Забота – все", или "Прежде всего –
забота".
13 Архелай (?
– 399), сын македонского царя Пердикки II и
рабыни (см.: Элиан. Пестрые рассказы / Пер. С.
Поляковой. М.; Л., 1963, XII 43), был деспотом и вместе с
тем покровителем искусств. При его дворе жили поэты,
музыканты и художники. Там находился, в частности, в
последние годы жизни знаменитый греческий трагик Еврипид
(480-406), который был вынужден в 408 г. уехать из Афин. В
Македонии он написал трагедии "Ифигения в Авлиде" и
"Вакханки". Приглашал Архелай и Сократа, но тот отказался
(как отказался он и от аналогичных предложений Скопаса
Краннонского (Фессалия) и Еврилоха Ларисского). Архелай был
убит в 399 г.
14 Гиппий, сын
афинского тирана Писистрата, после смерти отца
унаследовал власть в Афинах вместе с братом Гиппархом.
Вынужден был покинуть Аттику, когда туда вторглись
спартанцы во главе с царем Клеоменом.
15 Бакид
– популярный прорицатель из Беотии (имя его
Βάκις связано, видимо, с глаголом
βάζω – вещать; ср. также лат.
vates – прорицатель, поэт, наделенный особым
вдохновением). В VI в., во времена Писистрата и его
преемников, был известен также Бакидов сборник прорицаний.
Геродот с большим доверием относился к прорицаниям Бакида
(VIII 20, 77, 96). Сибилла, или Сивилла, легендарная
прорицательница, дочь Зевса, по преданию, обитала в
Дельфах. Имя ее стало нарицательным для женщин, якобы
наделенных божественным даром пророчества. До Платона дошли
сведения о сивилле Эритрейской – Герофиле, жене или
сестре бога Аполлона (см.: Кратил, прим. 59). Наиболее
знаменитые оракулы Аполлона были в Трое, Кларосе, Колофоне,
Дельфах и на Делосе. Вергилию известна сивилла Кумекая в
Италии, которую отождествляли с Эритрейской. В "Энеиде"
Вергилия (песня VI) она пророчествует Энею великое будущее.
Всего древние знали десять Сивилл. Существуют так
называемые Сивиллины книги – 14 книг (IX и X не дошли)
прорицаний и изречений эллинистического времени
(Sibyllinische Weissagungen. Urtext und Obersetzung / Ed.
A.Kurfess. München, 1951). Амфилит,
предсказатель из Акарнании, долго жил в Афинах. О его
предсказании Писистрату см. у Геродота I 62 // История. В 9
кн. / Пер. и прим. Г.А.Стратановского. Л., 1972. См. также:
Алкивиад I, прим. 10.
16 Определение типов
власти (всего пять) и их видов дает Аристотель (Политика IV
4, 1291b 15-8, 1295а 24). В тирании он выделяет три
вида. Первые два основаны на законе и добровольном
признании власти, которая по существу своему деспотична,
третий противоречит желанию граждан и соответствует
неограниченной абсолютной монархии. Платон в "Государстве"
рассматривает четыре главных типа власти и промежуточные ее
формы (VIII 544a-е). См.: Государство, кн. VIII, прим. 3-12.
17 Пер.
С.Я.Шейнман-Топштейн. Стихи, приписываемые Платоном
Еврипиду (см. прим. 13) не только здесь, но и в
"Государстве" (VIII 568b), есть и у Софокла (ок. 496-406):
fr. 13 N.-Sn. О том, что подобные стихи имелись у Еврипида,
свидетельствуют античные комментаторы (р. 357 Hermann).
Однако среди дошедших до нас фрагментов Еврипида их нет.
18 Анакреонт
(VI в.), древнегреческий поэт из Ионии (Малая Азия, г.
Теос), воспевал легкую, вечно новую любовь, которая
пребывает с поэтом вплоть до старости. О собрании
фрагментов Анакреонта и их переводах на русский язык см.:
Федр, прим. 15. См. также: Гиппарх, прим. 1. О
Калликрите, дочери Кианы, в дошедших фрагментах
Анакреонта не говорится.
19 Фемистокл
(ок. 525 – ок. 460), сын Неокла, афинский
государственный деятель и полководец, был главой партии
радикалов в греко-персидской войне. Он создал сильный
морской флот, укрепил Афины, основал гавань Пирей (493),
разбил при Саламине мощный флот персов (см.: Менексен,
прим. 26). Умер в изгнании (см.: Горгий, прим. 73).
Перикл (ок. 469-429), сын Ксантиппа, знаменитый
афинский государственный деятель и полководец, глава партии
демократов, способствовал военному и культурному возвышению
Афин. При нем Акрополь принял свой классический вид, а
время его правления в Афинах, славящееся своим искусством и
театром, называется "веком Перикла". Умер от чумы в Афинах
в начале Пелопоннесской войны (см.: Плутарх. Перикл
// Сравнительные жизнеописания. Т. 1-2. М., 1961-1963. Т.
1; см. также: Алкивиад II, прим. 1; Менексен, прим. 8, 10 и
11; Горгий, прим. 69.). Кимон (ок. 504-449), сын
Мильтиада (см.: Горгий, прим. 56), видный афинский
государственный деятель и полководец времени
греко-персидской войны (см.: Менексен, прим. 28), был одним
из основателей морского союза греческих полисов во главе с
Афинами. См. также: Горгий, прим. 72.
20 Греки называли
всех неэллинов, говорящих на чуждом грекам языке,
варварами. Последним, как считалось, был свойствен низкий
культурный уровень, на чем и основывалось представление о
естественном господстве греков над варварами (ср. "Ифигению
в Авлиде" Еврипида, где героиня произносит монолог,
прославляющий греков перед лицом варваров – троянцев:
"Грек – цари, а варвар – гнися! Неприлично
гнуться грекам перед варваром на троне", 1400 сл., пер.
И.Ф.Анненского). Заметим, что и для египтян, считавших себя
"древнейшим народом на свете" (Геродот 112), другие
народы, говорящие на своем языке, тоже были варварами (там
же II 158). Такую же позицию занимали потом и римляне по
отношению к народам, с которыми воевали. Но в дальнейшем,
ассимилировав завоеванных варваров, римляне называли так
главным образом диких, не покорившихся их силе германцев.
21 Ср. Менон 93b
– 94е, где говорится, что доблестные люди (Перикл и
Фукидид) могут дать своим сыновьям прекрасное образование,
но добродетели научить их не могут; а также Протагор 328с,
где говорится, что сыновья благородных отцов зачастую
отнюдь не похожи на своих родителей. См. также: Критон,
прим. 13.
22 Из этих слов
видно, что Демодок происходит из Анагиры, которую схолиаст
относит к дему (округу) Эантида (р. 288 Hermann).
23 О Продике и
Горгий см.: Апология Сократа, прим. 9.
Пол-акрагантец (из Акраганта, или Агригента) –
ученик Горгия вместе с Периклом и Исократом (см.: Евтидем,
прим. 58), одно из действующих лиц диалога "Горгий".
24 См.: Апология
Сократа, прим. 34. О воздействии гения не только на
самого Сократа, но и на его друзей говорится только в "Феаге".
25 Хармид, сын
Главкона, дядя Платона, был братом его матери
Периктионы. Ему посвящен диалог "Хармид". Немея
– долина в области Арголида на юге Греции (п-ов
Пелопоннес), где находилось святилище Немейского Зевса и
где Геракл, по преданию, убил немейского льва. Здесь
устраивались общегреческие Немейские игры, участники
которых состязались в мусическом мастерстве, пении гимнов,
ристании, гимнастике. Наградой служил, по одним сведениям,
оливковый венок из священной рощи Зевса, по другим –
венок из листьев сельдерея. Греки любили аромат и зелень
сельдерея, укропа, петрушки. Народные песни (Poetae melici
graeci / Ed. D.Page. Oxford, 1962. Carmina 852, l, 2) и
греческая лирика (Сафо) воспевали их наряду с фиалкой и
розой (Fr. 191 L.-Р.). О сельдерее упоминает Пиндар (Nem.
IV 88 Snell-Maehler), который посвятил последнюю из четырех
книг своих "Од" победителям на Немейских играх. См. также:
Пиндар. Вакхилид. Оды. Фрагменты / Издание
подготовил М.Л.Гаспаров. М., 1980.
26 О Клитомахе,
Тимархе и Еватле других сведений нет.
27 О Филемоне,
сыне Филемонида, и Никий, сыне Героскамандра,
других сведений нет.
28 Сицилийское
дело, или экспедиция (415-413), – один из
драматических эпизодов Пелопоннесской войны (см.: Менексен,
прим. 31). Афинский флот из 134 кораблей был отправлен для
захвата Сицилии и Южной Италии, чтобы нанести урон Спарте.
Несмотря на победу у стен Сиракуз, афинский флот был
осажден в гавани спартанскими кораблями (которыми
командовал Гилипп) и их союзниками, объединившимися с
Сиракузами и другими городами Сицилии. Афинским воинам, а
их было около 40 тыс., пришлось отступать сушей, где они,
отбиваясь от врагов, умирали от голода и жажды. Почти все
воины были перебиты или захвачены в плен и проданы в
рабство. Стратеги Никий (см.: Лахет, прим. 2) и Демосфен,
проявившие большую самоотверженность и храбрость, были
приговорены к смерти и лишили себя жизни накануне казни
(см.: Плутарх. Никий // Сравнительные жизнеописания.
Т. 2. Подробнее об этих событиях см.: Фукидид.
История, кн. VI-VII). См. также.: Лахет, прим. 30 и 33.
29 О Саннионе
других сведений нет. Фрасилл, афинский полководец,
выдвинулся в 411 г. как защитник демократии. В 410-409 гг.
отбил наступление спартанцев на Афины, но в Ионии (Малая
Азия) потерпел поражение. Он один из десяти стратегов
– участников морского сражения при Аргинузских
островах; был казнен в числе других шести стратегов,
вернувшихся после победы в Афины (подробнее см.: Апология
Сократа, прим. 36). Так как Сократу еще не известна
печальная судьба Фрасилла, можно предполагать, что действие
диалога происходит между 410 и 406 гг. См. также: Аксиох,
прим. 22.
30 Аристид, сын
Лисимаха (см.: Лахет, прим. 1), друга и товарища отца
Сократа (см.: Лахет 180е), был внуком Аристида, видного
полководца и государственного деятеля эпохи
греко-персидских войн, прославленного за бескорыстие,
справедливость и скромность (см.: Плутарх. Аристид
// Сравнительные жизнеописания. Т. 1; см. также: Менексен,
прим. 27). Фукидид, сын Мелесия (см.: Лахет, прим.
3), глава аристократической партии, слывший в свое время
человеком незапятнанной репутации, был внуком Фукидида,
известного полководца и оратора (см.: Лахет, прим. 7).
Внуки, однако, вполне заурядные люди, ничем не походили на
своих знаменитых дедов. Аристид и Фуквдид вместе с
сыновьями Перикла и Фемистокла – действующие лица
диалога "Менон". На их примере Платон показывает, что
хорошее образование, полученное от родителей, не делает
человека доблестным (см.: Менон 93b – 94е, а также
прим. 35 и 38). Характерно, что никчемность Аристида и
Фукидида служила препятствием воздействию на них даже
Сократа и его вещего голоса. Следовательно, действенность
гения Сократа зависит от способностей и моральных качеств
обучающегося.