Алкионическое

По ту сторону добра и зла, 224

То, что нам, людям «исторического чувства», труднее всего постичь, почувствовать, попробовать на вкус, насладиться, то, к чему в сущности мы относимся с предубеждением и почти враждебно, есть именно совершенство и высшая зрелость в каждой культуре и искусстве, истинно отборное в творениях и людях, их мгновение гладкого моря и алкионической самодостаточности, то золотое и холодное, что свойственно всем законченным вещам. Быть может, наша великая добродетель исторического чувства является необходимым контрастом хорошему или, по крайней мере, наилучшему вкусу, и мы лишь в слабой степени, лишь с трудом и принуждением можем воспроизвести в себе те краткие мгновения высшего счастья и преображения человеческой жизни, которые время от времени вспыхивают здесь и там: те чудеса и мгновения, когда великая сила добровольно останавливалась перед безмерным и безграничным, вкушая избыток тонкого наслаждения, порождаемого моментальным укрощением и окаменением, остановкой и утверждением себя на ещё дрожащей почве. Мера чужда нам, сознаёмся в этом; нас щекочет именно бесконечное, безмерное.

KSA 13, 15[6]

Чувствительность Вагнера — не немецкая: но тем более немецкая повадка у его духовного склада и образа мыслей. Мне прекрасно известно, почему немецким юношам так неописуемо приятно у него в гостях, посреди всей этой вагнеровской глубины, разнообразия, полноты, своеволия, духовной необязательности: ведь там они — как у себя дома! Изнывая от восторга, слышат они, как мягкий рокот доносит из неимоверной дали великие символы и загадки. И их не раздражает, если то и дело на душу накатывает что-то серое, мерзкое и холодное: они ведь все как один сроднились со скверной погодой, с немецкой погодой!.. Они не чувствуют нехватки того, что зияет нехваткою для нас, других: остроумия, огня, изящности; логики широкого охвата; задорной духовности; алкионического счастья; сияющего неба с его созвездиями и переливами света...

Казус Вагнер, 10

Они слушают с дрожью, как великие символы звучат в его искусстве из туманной дали тихим громом; они не сердятся, если порою в нём бывает серо, скверно и холодно. Ведь все они без исключения, подобно самому Вагнеру, сроднились с дурной погодой, немецкой погодой! Вотан — их бог; но Вотан — бог дурной погоды… Они правы, эти немецкие юноши, раз они уже таковы: как могло бы недоставать им в Вагнере того, чего недостаёт нам, иным людям, нам, алкионерам — la gaya scienza; лёгких ног; остроумия, огня, грации; великой логики; танца звёзд; озорной духовности; зарниц юга; гладкого моря — совершенства…

Ecce Homo

Никому и никогда ещё не грезились в качестве примет величия алкионическое, легконогость, постоянное присутствие задорной злости и всё то, что ещё типично для типа Заратустры. Именно в этом пространственном охвате, в этой доступности противоположностям Заратустра ощущает себя наивысшей разновидностью всего сущего…

По ту сторону добра и зла, 295 / Ecce Homo

«Гений сердца, свойственный тому великому Сокрытому, богу-искусителю и прирождённому крысолову совестей, чей голос знает путь в подземелье всякой души, чьё слово и взгляд не обходятся без прозорливости и морщинки соблазна, обладающий мастерством представляться — не тем, что он есть, но тем, что всё более тянет идущих за ним тесниться ближе, внутрь и в глубину... Гений сердца, который заставляет замолкать и учит прислушиваться всё громкое и самодовольное, который разглаживает заскорузлые души, давая им отведать нового желания — лежать тихо, как зеркало, в котором отражается глубокое небо... Гений сердца, который учит неловкую и слишком торопливую руку брать более изящно; который угадывает скрытое и забытое сокровище, каплю доброты и сладкого духа под мутным толстым льдом, служит волшебным жезлом для каждой крупицы золота, долго лежавшей погребённой в темнице из ила и песка... Гений сердца, от прикосновения которого каждый уходит богаче, но не изумлённый милостью и навьюченный чужим добром, а богаче самим собою и самого себя новее; распахнутый, овеянный и выведанный оттепельными ветрами, быть может, не столь уверенный, нежный, хрупкий, расколотый, но полный надежд, ещё безымянных, полный новой воли и новых течений, новых противотечений и противоволений... тот, о ком я только что говорил, не кто иной, как бог Дионис, этот великий и двуликий бог-искуситель (…) и тут бог-искуситель улыбнулся своей алкионической улыбкой…