Нигилизм и обесцененность

Нигилизм и ценности

13, 11[119]

Я пишу о том, что наступает: надвигается нигилизм (…) Я не хвалю здесь, я не порицаю само то, что он наступает: по-моему, налицо один из величайших кризисов, момент глубочайшего опамятования человека: сможет ли он от него оправиться, сможет ли совладать с кризисом — вопрос его силы.

Современный человек пробы ради верит то в одну, то в другую ценность, и снова ее бросает: круг отживших, брошенных ценностей становится всё полней; всё сильней ощущается ценностное зияние и нищета; движение это неудержимо — хоть и была предпринята попытка замедления с большим размахом —

Наконец, он решается на критику ценностей вообще; он узнаёт их происхождение; узнаёт достаточно, чтоб не верить ни в одну из них (…)

То, что я расскажу, — история двух следующих столетий...

13, 11[100]

Высшие ценности, в служении которым надлежало жить человеку, особенно когда они помыкали им самым тяжким и разорительным образом, — эти социальные ценности, с целью усиления их тона, будто бы речь шла о командах, отдаваемых Богом, некогда были возведены над человеком и названы «реальностью», «истинным» миром, надеждой и миром грядущим. Теперь, когда выясняется убогое происхождение этих ценностей, вселенная кажется нам, как следствие, обесцененной, утратившей «смысл»... но это лишь промежуточное состояние.

12, 9[60]

Нигилист — это такой человек, который считает, что мир, каков он есть, быть не должен, а мир, каким он должен быть, не существует.

12, 2[127]

Ошибочно считать, что причина этого нигилизма кроется в «социальных бедах», «физиологическом вырождении», или, тем более, в разложении. Они, конечно, допускают совершенно различные толкования. Но нигилизм кроется в одном-единственном, определенном толковании — в христианско-моральном.

13, 22[24]

Нигилизм как неизбежное следствие христианства, морали и философского понятия истины

12, 5[71]

Среди сил, которые взрастила мораль, была правдивость: она-то наконец и обращается против морали, обнаруживает её телеологию, её заинтересованный взгляд, — и осознание этой давно укоренённой, почти неизбывной лживости действует отныне как стимулирующее средство. Стимулирующее нигилизм. Теперь мы видим у себя потребности, которые долго взращивала моральная интерпретация, — мы видим их неистинность. А это ведь то, на чём, казалось, держится вся ценность, ради чего мы вообще терпим жизнь. Этот антагонизм — не ценить то, что нам известно в реальности, и более не сметь ценить то, что к ней могли бы прилгать — порождает процесс распада.

Радикальные точки зрения сменяются не умеренными, а снова радикальными, только перевёрнутыми. Когда вера в Бога и естественный моральный порядок более невозможны, вера в абсолютную имморальность природы, в бесцельность и бессмысленность выступает как психологически необходимый аффект. Нигилизм появляется теперь не потому, что отвращение к бытию стало больше, чем раньше, а потому, что возникло сомнение в «осмысленности» зла, да и самого бытия. Одна интерпретация погибла; но поскольку она считалась той самой интерпретацией, кажется, будто в бытии нет вообще никакого смысла, будто всё напрасно (…)

Итак, мораль защищала от отчаяния и прыжка в ничто жизнь тех людей и сословий, которые терпели насилие и были угнетены (…) Мораль предохраняла обойдённых жизнью от нигилизма, признавая за каждым бесконечную ценность, метафизическую ценность, и встраивала в некоторый порядок, который не совпадал с ранговым порядком мирской власти: она учила покорности, смирению и т.д. Допустим, что вера в эту мораль иссякнет — тогда обделённые лишатся своего утешения — и погибнут (…) А именно, они сами будут направлять себя к гибели — инстинктивно, в рамках отбора всего того, чему надлежит разрушаться (…) воля к разрушению как частный случай еще более глубокого инстинкта, инстинкта саморазрушения, воли к ничто (…) Поражённый таким проклятием уже не испугается никакого поступка: не пассивно угасать, нет! но заставить угаснуть всё сущее, настолько бессмысленное и бесцельное.

Вера в мировое единство (13, 11[99])

Теперь мы понимаем, что становление ни к чему не приходит, что ничего им не достигается... Отсюда разочарование в мнимой цели становления как причина нигилизма: разочарование в отношении какой-то совершенно определенной цели либо в принципе осознание несостоятельности всех прежних гипотез о целях, затрагивающих всё «мировое развитие» (— человек уже не сотрудник, тем паче не средоточие становления)

(…) Нигилизм как психологическое состояние наступает… когда во всём происходящем и за всем происходящим предполагают цельность, систематизацию, даже организацию: так что жаждущая изумления и преклонения душа может упиваться целостным представлением какой-то высшей формы господства и управления (— если это душа логика, то для примирения со вселенной ей довольно уже одной только абсолютной последовательности и диалектики природы...). Род единства, некоторая форма «монизма»: и вследствие этой веры человек проникается глубоким ощущением сопричастности и зависимости от бесконечно превосходящего его целого, служит модусом Божества. «Благо всеобщего требует самоотдачи единичного»... но вглядись — нет никакого такого всеобщего! В сущности, человек утратил веру в свою ценность, раз через него не действует бесконечно ценное целое: иными словами, он измыслил такое целое, чтобы суметь уверовать в собственную ценность.

Вера в универсальный сенсорий (12, 10[138])

В отношении неимоверного многообразия взаимной поддержки и взаимной вражды, каковою является общая жизнь всякого организма, мир его сознания, состоящий из эмоций, намерений, почитании, — это лишь малый фрагмент. У нас нет никакого права считать этот фрагмент, сознание — целью, назначением целостного феномена жизни: очевидно, что этот рост сознательности — лишь еще одно средство в развитии и расширении власти жизни.

Поэтому полагать наслаждение, или духовность, или нравственность, или еще какую деталь сферы сознания в качестве высшей ценности, а то даже и оправдывать исходя из них «мир», было бы наивно. Это мое главное возражение против всяческих философско-морализирующих космо- и теодицей, против всех этих «целей» и высших ценностей прежней философии и религиозной философии. В качестве цели была превратно понята разновидность средства: а жизнь и рост ее власти, напротив, принижены до степени средства.

Если нам нужно было установить какую-то достаточно далекую цель жизни, то она не могла бы совпадать ни с одной категорией сознательной жизни; скорее уж, она должна была бы еще объявить любую из них своим средством...

(…) Основная ошибка тут неизменно в том, что сознательность мы полагаем в качестве мерила, в качестве наиболее ценного состояния жизни, а не в качестве орудия и одной из сторон совокупной жизни: короче говоря, направляем взгляд в ошибочную перспективу a parte ad totum. По этой-то причине все философы инстинктивно и стремятся вообразить какое-то универсальное сознание, сознательную совокупную жизнь и воление всего того, что происходит, — «духа», «Бога».

Им, однако, надо сказать, что именно таким образом они существование превращают в чудовище; и что «Бог» и универсальный сенсорий непременно будут тем самым, ради чего придется осудить существование... И как раз устранив такое целе- и средствополагающее универсальное сознание, мы получаем огромное облегчение — тем самым мы больше не чувствуем, что вынуждены быть пессимистами... Самым серьезным нашим возражением против существования было бытие Бога...

Вера в категории разума (13, 11[99])

Как только человек догадывается, что тот мир состряпан только ради психологических потребностей и что он не имеет на то совершенно никакого права, тут же возникает последняя форма нигилизма, включающая неверие в метафизический мир — запрещающая себе веру в истинный мир. С этой позиции реальность становления допускается как единственная реальность, человек запрещает себе любого рода вылазки в миры иные, к ложным божествам — но не выносит и этого мира, который уже не отвергнуть...

— Что, по сути дела, произошло? Было достигнуто ощущение обесцененности, как только стало ясно, что совокупный характер существования не может истолковываться ни понятием «цели», ни понятием «единства», ни понятием «истины».

(…) Что, если мы попытаемся отказать им в доверии? Удастся нам обесценить эти три категории — тогда доказательство их неприложимости ко вселенной уже не будет основанием для обесценивания самой вселенной.

Вывод: вера в категории разума есть причина нигилизма — мы сравнивали ценность мира с категориями, которые относятся к чисто вымышленному миру.

Заключительный вывод: все ценности, которыми до сих пор мы сначала пытались сделать мир ценным для нас и под конец тем самым и обесценили, когда они оказались неприменимы, — все эти ценности, при психологической ревизии, представляются результатами определенных перспектив их полезности для поддержания и усиления человеческих формаций господства: они лишь ложно спроецированы в саму сущность вещей. По-прежнему в ответе за это — гиперболическая наивность человека, объявляющего себя смыслом и мерой ценности вещей...

Обесцененность

12, 9[35]

Нигилизм — признак усиливающейся власти ума: это нигилизм активный

(…) С другой стороны, это — признак силы, не достаточной, чтобы продуктивно установить-таки для себя новую цель, новое предназначение, новую веру.

Максимума своей соотносительной силы он достигает в виде насилия, разрушения: в виде активного нигилизма. Его противоположность — нигилизм утомленный, прекративший свои атаки: и самая известная его форма — буддизм; это нигилизм пассивный.

Нигилизм представляет собою некое патологическое промежуточное состояние (патологично тут это чудовищное обобщение — вывод об отсутствии смысла вообще): всё равно, потому ли, что продуктивные силы еще не достаточны, потому ли, что декаданс медлит, так и не найдя, чем себе помочь.

12, 9[35]

Что не бывает никакой истины, никакого абсолютного характера вещей, никакой «вещи самой по себе»

— это уже точно нигилизм, да еще в самом крайнем проявлении. Он видит ценность вещей как раз в том, что этой ценности не соответствует и не соответствовала никакая реальность, что <она —> лишь симптом силы того, кто ее устанавливает, упрощение в интересах жизни

12, 5[71]

Ценность такого кризиса в том, что он очищает, что он сгоняет вместе родственные элементы и принуждает их губить друг друга, что он приводит людей противоположных взглядов к общим задачам, даже среди них выявляя слабейших и нерешительных, что он даёт толчок к установлению рангового порядка на основании силы, с точки зрения здоровья, определяя повелителей как повелителей и повинующихся как повинующихся. Разумеется, в стороне от всех существующих общественных порядков.

12, 9[39]

Ценности и их изменение — тο и другое соотносится с приростом власти того, кто их полагает

степень неверия, свойственного допустимой «свободе мысли», как выражение прироста власти

«нигилизм» как идеал высочайшей мощи духа, преизбытка жизни: наполовину разрушительный, наполовину иронический

12, 9[41]

Что такое вера? Как она возникает? Любая вера — это принятие чего-то за истину.

Самою крайней формой нигилизма было бы вот что: что любая вера, любое принятие за истину ложны с неизбежностью — поскольку мира истинного вообще не бывает. Стало быть: некая образованная перспективою видимость, коренящаяся в нас (поскольку мы постоянно нуждаемся в мире суженном, сокращенном, упрощенном)

— что меру нашей силы составляет то, насколько мы в состоянии признаться себе в этой видимости, в неизбежности лжи, но от этого отнюдь не погибнуть.

Поэтому нигилизм, будучи отрицанием некоего истинного мира, некоего бытия, мог бы стать божественным образом мышления: ———

Новые ценности

13, 11[411]

Ибо зачем обманываться в смысле названия, желанного этому евангелию будущего! «Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей» — данной формулой заявлено о встречном движении, что касается принципа и задачи: о движении, которое когда-то в будущем сменит означенный законченный нигилизм, но для которого последний служит предпосылкой — логически и психологически, — которое только и может возникнуть после него и из него. Ибо почему появление нигилизма отныне неизбежно? Потому что наши прежние, бывшие доселе в ходу ценности — вот что делает в нем свой последний вывод; потому что нигилизм есть до конца додуманная логика всех наших великих ценностей и идеалов, — потому что надо сначала изведать нигилизм, чтобы докопаться, в чем же была ценность сих «ценностей»... Нам еще пригодятся новые ценности...

13, 11[83]

Задача прясть дальше на веретене жизни всю ее цепочку, да так, чтобы нить становилась все крепче и мощней, — вот настоящая задача. Но вы только гляньте, как сердце, душа, добродетель, дух вступают между собой в форменный сговор с тем, чтобы извратить эту принципиальную задачу: словно они являются целью...

(…) Чем же объективно измеряется ценность? Единственно количеством более или менее усиленной и организованной власти, тем, что происходит во всем происходящем, воля к большему...

Предисловие: Человеческое, слишком человеческое

Ты должен был научиться понимать неизбежную несправедливость в каждом за и против, несправедливость, неотъемлемую от жизни, саму жизнь как обусловленную перспективностью и её несправедливостью. Но прежде всего ты должен был воочию убедиться, где несправедливость всегда бывает сильнее: как раз там, где жизнь развита меньше всего, ограниченнее всего, скуднее всего и примитивнее всего — и всё-таки не может не понимать себя в качестве цели и меры вещей, в угоду своему сохранению исподтишка, мелочно и неустанно дробя и ставя под сомнение всё более высокое, более объёмное, более богатое, — ты должен был увидеть проблему иерархии своими глазами, и то, как власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь.

13, 15[2]

Жизнь «восходящая» и жизнь нисходящая: высшие свои потребности и та, и другая пишут для себя на скрижалях ценностей.

13, 15[13]

Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его.

Я учу говорить Да всему, что сообщает силу, что ее собирает, что <внушает> гордость

(…) Длительные раздумья над физиологией утомления побудили меня задаться вопросом, сколь далеко мнения утомленных проникли в мир ценностей.

Ответ, к которому я пришел, был предельно обескураживающим — даже для меня самого, знающего толк во всем странном: я обнаружил, что все высшие ценностные суждения, захватившие господство над человечеством, по крайней мере над одомашненным человечеством, восходят к мнениям утомленных.

(…) Богом назвали то, что обессиливает, что учит бессилию, что заражает бессилием... я нашел, что «добрый человек» — это форма самоутверждения декаданса.

До основания перечеркнуть процесс отбора лучших из рода, его очищение от отребья — вот это-то до сих пор par excellence и называлось добродетелью...

Расы, породы гибнут не из-за порока, а из-за своего невежества: они гибнут, потому что не распознают утомления как именно утомления: физиологическая путаница — причина всяческого зла

(…) Больные члены необходимо ампутировать: первейшая мораль общества.

(…) Презираю тех, которые требуют от общества, чтобы оно обезопасило себя от своих вредителей. Этого далеко не достаточно. Общество — это тело, ни одному члену которого нельзя болеть, если оно не хочет вообще попасть в беду: больной, гниющий член необходимо ампутировать, и я назову своими именами подлежащие ампутации типы в обществе...

Следует отдать должное злому року, тому року, что говорит слабому: погибни...

Богом назвали противление року, — то, что испортило человечество, то, из-за чего оно загнило... Не должно упоминать имени Божьего всуе...

Мы не признаём, что существует воля (не говоря уж о «свободной воле»).

Мы уничтожили почти все психологические понятия, за которые цеплялась прежняя психология, — а это значит, и философия!

Мы не признаем сознание как единство и способность.

(…) Мое сочинение обращено против всех естественных типов декаданса: я в самом полном объеме изучил феномены нигилизма.