Нигилизм и бесцельность
Нигилизм как бесцельность
12, 7[61]
Что означает нигилизм? «Бесцельность» (Ziellosigkeit)
12, 9[35]
Нигилизм: никакой цели нет; нет никакого ответа на вопрос: «для чего?»; что означает нигилизм? — что высшие ценности обесцениваются.
[...] Нигилизм — признак усиливающейся власти ума: это нигилизм активный (…) С другой стороны, это — признак силы, не достаточной, чтобы продуктивно установить-таки для себя новую цель, новое предназначение, новую веру.
[...] Нигилизм представляет собою некое патологическое промежуточное состояние (патологично тут это чудовищное обобщение — вывод об отсутствии смысла вообще): всё равно, потому ли, что продуктивные силы еще не достаточны, потому ли, что декаданс медлит, так и не найдя, чем себе помочь.
К генеалогии морали III.28
Если закрыть глаза на аскетический идеал, то человек, животное человек не имело до сих пор никакого смысла. Его существование на земле было лишено цели; «к чему вообще человек?» — представало вопросом, на который нет ответа... Не само страдание было его проблемой, а отсутствие ответа на вопиющий вопрос: «к чему страдать?» Человек, наиболее отважное и наиболее выносливое животное, не отрицает страдания как такового; он желает его, он даже взыскует его, при условии что ему указуют на какой-либо смысл его, какое-либо ради страдания. Бессмысленность страдания, а не страдание, — вот что было проклятием, тяготевшим до сих пор над человечеством.
11, 39[15]
Не пессимизм (форма гедонизма) есть великая опасность, не соизмерение удовольствия и неудовольствия, не то, что человеческая жизнь несет с собой, вероятно, избыток неприятных чувств, — а бессмысленность всего происходящего! (…) Cамый большой страх вызывает то, что мир не имеет больше смысла.
13, 13[3]
К истории европейского нигилизма. (Превратное понимание пессимизма. чего не хватает? По существу: не хватает смысла)
12, 2[100]
Самая большая опасность: всё бессмысленно.
Сумерки идолов
Если имеешь своё «почему» жизни, то поладишь почти со всяким «как». — Человек не стремится к счастью; к нему стремится только англичанин.
Весёлая наука, 343
Величайшее из событий новейшего времени, — «Бог мёртв», вера в христианского Бога сделалась неправдоподобной (unglaubwürdig), — оно начинает отбрасывать теперь свою тень на всю Европу.
Весёлая наука, 357
Шопенгауэр, как философ, был первым сознавшимся и непреклонным атеистом, какой только был у нас, немцев: его вражда к Гегелю имела здесь свою скрытую причину. Небожественность бытия считалась им чем-то данным, непосредственным, непререкаемым; он всякий раз терял свою рассудительность философа и впадал в гнев, когда замечал в ком-либо колебания и изворотливость в этом пункте. Здесь лежит вся его правдивость: безусловно честный атеизм оказывается как раз предпосылкой его постановки проблемы, как некая окончательно и тяжко достигнутая победа европейской совести, как чреватый последствиями акт двухтысячелетнего приучения к истине, которая в завершение запрещает себе ложь в вере в Бога… Очевидно, что, собственно, одержало победу над христианским Богом: сама христианская мораль, все с большей строгостью принимаемое понятие правдивости, утонченность исповедников христианской совести, переведенная и сублимированная в научную совесть, в интеллектуальную чистоплотность любой ценой.
Рассматривать природу, как если бы она была доказательством Божьего блага и попечения; интерпретировать историю к чести божественного разума, как вечное свидетельство нравственного миропорядка и нравственных конечных целей… со всем этим отныне покончено, против этого восстала совесть, это кажется всякой более утонченной совести неприличным, бесчестным, ложью, феминизмом, слабостью, трусостью, — с этой строгостью, и с чем бы еще ни было, мы добрые европейцы и наследники продолжительнейшего и отважнейшего самопреодоления Европы.
Отталкивая от себя таким образом христианскую интерпретацию и осуждая ее «смысл» как фабрикацию фальшивых монет, мы тотчас же со страшной силой сталкиваемся с шопенгауэровским вопросом: имеет ли существование вообще смысл? — вопрос, который нуждается в двух-трех столетиях, чтобы быть полностью и во всей глубине услышанным. То, что Шопенгауэр ответил на этот вопрос сам, было — мне простят это — чем-то скороспелым, юношеским, неким примирением, остановкой и погрязанием в христианско-аскетических моральных перспективах, которым вместе с верой в Бога была заказана вера вообще… Но он поставил вопрос — как добрый европеец, повторяю, а не как немец… Ни Банзен, ни Майнлендер, ни даже Эдуард фон Гартман не дают никакой сколько-нибудь надежной возможности для ответа на вопрос, был ли пессимизм Шопенгауэра, его объятый ужасом взгляд на обезбоженный, глупый, слепой, свихнувшийся и подозрительный мир, его честный ужас… не только исключительным случаем среди немцев, но и немецким событием…
Критика цели
13, 11[97]
Философский нигилист убежден, что мировой процесс бессмыслен и тщетен; а ведь никакого бессмысленного и тщетного бытия не должно быть. Но откуда это: не должно быть? Откуда берется этот «смысл»? эта мерка?
[...] Ведь дело тут сводится к следующей нелепой оценке: характер существования должен доставлять философу удовольствие, иначе это неправильное бытие...
Однако легко понять, что довольство и страдание в общем процессе могут иметь лишь смысл средств, не более: к тому же остается еще спросить, а можем ли мы вообще раскрывать «смысл» и «цель», не является ли вопрос о бессмысленности и её противоположности для нас попросту неразрешимым. —
13, 11[99]
Критика нигилизма
Нигилизм как психологическое состояние должен наступать, во-первых, в результате поисков во всём происходящем «смысла», которого там нет: так что ищущий в конечном счете падает духом. Нигилизм тогда есть осознание долгой растраты силы, мука «тщетности», неуверенность, невозможность хоть как-то оправиться, чем-то утешиться — стыд перед самим собой, точно слишком долго обманывал самого себя...
А вот чем мог бы этот смысл обернуться: «исполнением» некоего высшего нравственного канона во всем происходящем, нравственным миропорядком; или приростом любви и гармонии в связях живых существ; или приближением к состоянию всеобщего счастья; или даже путем к всеобщему состоянию Ничто — цель всегда остается и смыслом. Общее для всех этих представлений: нечто достигается благодаря подобному процессу, — и вот теперь мы понимаем, что становление ни к чему не приходит, что ничего им не достигается... Отсюда разочарование в мнимой цели становления как причина нигилизма: разочарование в отношении какой-то совершенно определенной цели либо в принципе осознание несостоятельности всех прежних гипотез о целях, затрагивающих всё «мировое развитие» (— человек уже не сотрудник, тем паче не средоточие становления)
12, 7[1]
Издревле мы вкладывали ценность поступка, человеческого характера, жизни в преднамеренность, в цель, ради которой действовали (…) Мы, кажется, все больше осознаем всю неумышленность и бесцельность происходящего. Тем самым, очевидно, готовится некое всеобщее обесценивание: «Смысла нет ни в чем» — эта меланхолическая сентенция звучит как «Всякий смысл заключен в преднамеренности, а если, скажем, никакой преднамеренности нету и в помине, то в помине нету и никакого смысла».
Тот, кто придерживался такой оценки, был вынужден перемещать ценность жизни в какую-то «жизнь после смерти»; или же — в поступательное развитие идей, либо человечества, либо народа, либо чего-то сверхчеловеческого; тут, однако, он попадал в целевой progressus in infinitum, а в конце концов ощущал потребность обеспечить себе какое-нибудь место в «мировом процессе» (с тою, надо думать, дисдемонистическои перспективой, что этот процесс идет в небытие).
А нужно, напротив того, подвергнуть понятие «цели» строжайшей критике: надо осознать, что поступок никогда не бывает обусловлен какою-нибудь целью; что цель и средство — способ истолкования, при котором подчеркиваются и выделяются определенные моменты происходящего, а делается это в ущерб другим, и притом их подавляющему большинству; что всякий раз, когда поступок совершается с определенной целью, происходит что-то коренным образом другое; что в отношении любого целесообразного поступка дело обстоит так же, как и с мнимою целесообразностью жара, излучаемого солнцем: расточается неимоверная масса, а «смысл» и «цель» имеет какая-то исчезающе малая ее часть; что «цель» с ее «средствами» — обозначение чудовищно неопределенное: оно, конечно, может командовать в качестве предписания, в качестве «воли» (…) чтобы получить право приписывать единственно известной нам «цели» роль «причины поступка»: но, в сущности, у нас такого права нет.
[...] И, наконец, почему бы «цели» не быть побочным явлением в ряду метаморфоз действующих сил, вызывающих целесообразный поступок, — каким-то предначертанным в сознании бледным символом, служащим нам для ориентации в происходящем, служащим даже в качестве симптома процесса, а не его причины? Но тем самым мы подвергли критике саму волю: разве не заблуждение считать причиною то, что внезапно осознается нами как волевой акт? Разве все явления сознания — не всего лишь результирующие явления, последние звенья цепи, в своей последовательности, развертывающейся в пределах единого поля сознания, обусловливающих друг друга, однако, мнимо? Это ведь, вполне возможно, иллюзия.
Создавать цели
12, 2[109]
«Бессмысленность происходящего»: вера в это — следствие уразумения неправильности прежних интерпретаций, обобщение уныния и немощи — не необходимая вера.
Как неучтив человек: где не видит смысла, давай его отрицать!
12, 6[9]
Если нет во всей истории человеческих судеб никакой цели, нам надо вложить туда какую-нибудь цель: ведь, допустим, нам нужна какая-то цель, а с другой стороны, мы поняли иллюзорность некой имманентной цели и конечной точки пути. А цели нам нужны потому, что нам нужна воля, образующая наш хребет. «Воля» как возмещение ущерба за «веру», то есть за представление о том, что есть некая божья воля, воля того, кто собирается с нами что-то сделать...
13, 11[104]
Если ясно представляешь себе «почему?» своей жизни, то легко смиряешься с ее «как?». (…) первый признак неверия в «почему?», в цель и смысл, это нехватка воли
(…) Уметь поставить себе цель ———
12, 6[15]
He искать смысла в вещах — а вкладывать его туда!
Обходиться без целей
12, 9[60]
Промежуточный период нигилизма — когда сил перевернуть ценности и обожествить, оправдать становление, видимый мир в качестве единственного, еще не хватает.
13, 11[6]
Тот погибнет, кто на причины оглядывается.
12, 9[60]
Насколько кто-то может обойтись без смысла в вещах, насколько выдерживает жизнь в бессмысленном мире — это и есть мерило силы воли: ведь сам человек организует лишь малую часть этого мира.
13, 11[82]
Смысл становления в каждое мгновение должен быть полным, достигнутым, завершенным.
12, 10[138]
В качестве цели была превратно понята разновидность средства: а жизнь и рост ее власти, напротив, принижены до степени средства.
Если нам нужно было установить какую-то достаточно далекую цель жизни, то она не могла бы совпадать ни с одной категорией сознательной жизни; скорее уж, она должна была бы еще объявить любую из них своим средством...
13, 11[83]
Задача прясть дальше на веретене жизни всю ее цепочку, да так, чтобы нить становилась все крепче и мощней, — вот настоящая задача. Но вы только гляньте, как сердце, душа, добродетель, дух вступают между собой в форменный сговор с тем, чтобы извратить эту принципиальную задачу: словно они являются целью...
[...] Чем же объективно измеряется ценность? Единственно количеством более или менее усиленной и организованной власти, тем, что происходит во всем происходящем, воля к большему...