ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΤΙ ΤΟ ΖΩΙΟΝ ΚΑΙ ΤΙΣ Ο ΑΝΘΡΩΠΟΣ

1 Ἡδοναὶ καὶ λῦπαι φόβοι τε καὶ θάρρη ἐπιθυμίαι τε καὶ ἀποστροφαὶ καὶ τὸ ἀλγεῖν τίνος ἂν εἶεν; Ἢ γὰρ ψυχῆς, ἢ χρωμένης ψυχῆς σώματι, ἢ τρίτου τινὸς ἐξ ἀμφοῖν. Διχῶς δὲ καὶ τοῦτο· ἢ γὰρ τὸ μῖγμα, ἢ ἄλλο ἕτερον ἐκ τοῦ μίγματος. Ὁμοίως δὲ καὶ τὰ ἐκ τούτων τῶν παθημάτων γινόμενα καὶ πραττόμενα καὶ δοξαζόμενα. Καὶ οὖν καὶ διάνοια καὶ δόξα ζητητέαι, πότερα ὧν τὰ πάθη, ἢ αἱ μὲν οὕτως, αἱ δὲ ἄλλως. Καὶ τὰς νοήσεις δὲ θεωρητέον, πῶς καὶ τίνος, καὶ δὴ καὶ αὐτὸ τοῦτο τὸ ἐπισκοποῦν καὶ περὶ τούτων τὴν ζήτησιν καὶ τὴν κρίσιν ποιούμενον τί ποτ’ ἂν εἴη. Καὶ πρότερον τὸ αἰσθάνεσθαι τίνος; Ἐντεῦθεν γὰρ ἄρχεσθαι προσήκει, ἐπείπερ τὰ πάθη ἤ εἰσιν αἰσθήσεις τινὲς ἢ οὐκ ἄνευ αἰσθήσεως.

2 Πρῶτον δὲ ψυχὴν ληπτέον, πότερον ἄλλο μὲν ψυχή, ἄλλο δὲ ψυχῇ εἶναι. Εἰ γὰρ τοῦτο, σύνθετόν τι ἡ ψυχὴ καὶ οὐκ ἄτοπον ἤδη δέχεσθαι αὐτὴν καὶ αὐτῆς εἶναι τὰ πάθη τὰ τοιαῦτα, εἰ ἐπιτρέψει καὶ οὕτως ὁ λόγος, καὶ ὅλως ἕξεις καὶ διαθέσεις χείρους καὶ βελτίους. Ἤ, εἰ ταὐτόν ἐστι ψυχὴ καὶ τὸ ψυχῇ εἶναι, εἶδός τι ἂν εἴη ψυχὴ ἄδεκτον τούτων ἁπασῶν τῶν ἐνεργειῶν, ὧν ἐποιστικὸν ἄλλῳ, ἑαυτῷ δὲ συμφυᾶ ἔχον τὴν ἐνέργειαν ἐν ἑαυτῷ, ἥντινα ἂν φήνῃ ὁ λόγος. Οὕτω γὰρ καὶ τὸ ἀθάνατον ἀληθὲς λέγειν, εἴπερ δεῖ τὸ ἀθάνατον καὶ ἄφθαρτον ἀπαθὲς εἶναι, ἄλλῳ ἑαυτοῦ πως διδόν, αὐτὸ δὲ παρ’ ἄλλου μηδὲν ἢ ὅσον παρὰ τῶν πρὸ αὐτοῦ ἔχειν, ὧν μὴ ἀποτέτμηται κρειττόνων ὄντων. Τί γὰρ ἂν καὶ φοβοῖτο τοιοῦτον ἄδεκτον ὂν παντὸς τοῦ ἔξω; Ἐκεῖνο τοίνυν φοβείσθω, ὃ δύναται παθεῖν. Οὐδὲ θαρρεῖ τοίνυν· τούτοις γὰρ θάρρος, οἷς ἂν τὰ φοβερὰ μὴ παρῇ; Ἐπιθυμίαι τε, αἳ διὰ σώματος ἀποπληροῦνται κενουμένου καὶ πληρουμένου, ἄλλου τοῦ πληρουμένου καὶ κενουμένου ὄντος; Πῶς δὲ μίξεως; Ἢ τὸ οὐσιῶδες ἄμικτον. Πῶς δὲ ἐπεισαγωγῆς τινων; Οὕτω γὰρ ἂν σπεύδοι εἰς τὸ μὴ εἶναι ὅ ἐστι. Τὸ δ’ ἀλγεῖν ἔτι πόρρω. Λυπεῖσθαι δὲ πῶς ἢ ἐπὶ τίνι; Αὔταρκες γὰρ τό γε ἁπλοῦν ἐν οὐσίᾳ, οἷόν ἐστι μένον ἐν οὐσίᾳ τῇ αὑτοῦ. Ἥδεται δὲ προσγενομένου τίνος, οὐδενὸς οὐδ’ ἀγαθοῦ προσιόντος; Ὃ γάρ ἐστιν, ἔστιν ἀεί. Καὶ μὴν οὐδὲ αἰσθήσεται οὐδὲ διάνοια οὐδὲ δόξα περὶ αὐτό· αἴσθησις γὰρ παραδοχὴ εἴδους ἢ καὶ πάθους σώματος, διάνοια δὲ καὶ δόξα ἐπ’ αἴσθησιν. Περὶ δὲ νοήσεως ἐπισκεπτέον πῶς, εἰ ταύτην αὐτῇ καταλείψομεν· καὶ περὶ ἡδονῆς αὖ καθαρᾶς, εἰ συμβαίνει περὶ αὐτὴν μόνην οὖσαν.

3 Ἀλλὰ γὰρ ἐν σώματι θετέον ψυχήν, οὖσαν εἴτε πρὸ τούτου, εἴτ’ ἐν τούτῳ, ἐξ οὗ καὶ αὐτῆς ζῷον τὸ σύμπαν ἐκλήθη. Χρωμένη μὲν οὖν σώματι οἷα ὀργάνῳ οὐκ ἀναγκάζεται δέξασθαι τὰ διὰ τοῦ σώματος παθήματα, ὥσπερ οὐδὲ τὰ τῶν ὀργάνων παθήματα οἱ τεχνῖται· αἴσθησιν δὲ τάχ’ ἂν ἀναγκαίως, εἴπερ δεῖ χρῆσθαι τῷ ὀργάνῳ γινωσκούσῃ τὰ ἔξωθεν παθήματα ἐξ αἰσθήσεως· ἐπεὶ καὶ τὸ χρῆσθαι ὄμμασίν ἐστιν ὁρᾶν. Ἀλλὰ καὶ βλάβαι περὶ τὸ ὁρᾶν, ὥστε καὶ λῦπαι καὶ τὸ ἀλγεῖν καὶ ὅλως ὅ τι περ ἂν περὶ τὸ σῶμα πᾶν γίγνηται· ὥστε καὶ ἐπιθυμίαι ζητούσης τὴν θεραπείαν τοῦ ὀργάνου. Ἀλλὰ πῶς ἀπὸ τοῦ σώματος εἰς αὐτὴν ἥξει τὰ πάθη; Σῶμα μὲν γὰρ σώματι ἄλλῳ μεταδώσει τῶν ἑαυτοῦ, σῶμα δὲ ψυχῇ πῶς; Τοῦτο γάρ ἐστιν οἷον ἄλλου παθόντος ἄλλο παθεῖν. Μέχρι γὰρ τοῦ τὸ μὲν εἶναι τὸ χρώμενον, τὸ δὲ ᾧ χρῆται, χωρίς ἐστιν ἑκάτερον· χωρίζει γοῦν ὁ τὸ χρώμενον τὴν ψυχὴν διδούς. Ἀλλὰ πρὸ τοῦ χωρίσαι διὰ φιλοσοφίας αὐτὸ πῶς εἶχεν; Ἢ ἐμέμικτο. Ἀλλὰ εἰ ἐμέμικτο, ἢ κρᾶσίς τις ἦν, ἢ ὡς διαπλακεῖσα, ἢ ὡς εἶδος οὐ κεχωρισμένον, ἢ εἶδος ἐφαπτόμενον, ὥσπερ ὁ κυβερνήτης, ἢ τὸ μὲν οὕτως αὐτοῦ, τὸ δὲ ἐκείνως· λέγω δὲ ἢ τὸ μὲν κεχωρισμένον, ὅπερ τὸ χρώμενον, τὸ δὲ μεμιγμένον ὁπωσοῦν καὶ αὐτὸ ὂν ἐν τάξει τοῦ ᾧ χρῆται, ἵνα τοῦτο ἡ φιλοσοφία καὶ αὐτὸ ἐπιστρέφῃ πρὸς τὸ χρώμενον καὶ τὸ χρώμενον ἀπάγῃ, ὅσον μὴ πᾶσα ἀνάγκη, ἀπὸ τοῦ ᾧ χρῆται, ὡς μὴ ἀεὶ μηδὲ χρῆσθαι.

4 Θῶμεν τοίνυν μεμῖχθαι. Ἀλλ’ εἰ μέμικται, τὸ μὲν χεῖρον ἔσται βέλτιον, τὸ σῶμα, τὸ δὲ χεῖρον, ἡ ψυχή· καὶ βέλτιον μὲν τὸ σῶμα ζωῆς μεταλαβόν, χεῖρον δὲ ἡ ψυχὴ θανάτου καὶ ἀλογίας. Τὸ δὴ ἀφαιρεθὲν ὁπωσοῦν ζωῆς πῶς ἂν προσθήκην λάβοι τὸ αἰσθάνεσθαι; Τοὐναντίον δ’ ἂν τὸ σῶμα ζωὴν λαβὸν τοῦτο ἂν εἴη τὸ αἰσθήσεως καὶ τῶν ἐξ αἰσθήσεως παθημάτων μεταλαμβάνον. Τοῦτο τοίνυν καὶ ὀρέξεται—τοῦτο γὰρ καὶ ἀπολαύσει ὧν ὀρέγεται—καὶ φοβήσεται περὶ αὑτοῦ· τοῦτο γὰρ καὶ οὐ τεύξεται τῶν ἡδέων καὶ φθαρήσεται. Ζητητέον δὲ καὶ τὸν τρόπον τῆς μίξεως, μήποτε οὐ δυνατὸς ᾖ, ὥσπερ ἂν εἴ τις λέγοι μεμῖχθαι λευκῷ γραμμήν, φύσιν ἄλλην ἄλλῃ. Τὸ δὲ «διαπλακεῖσα» οὐ ποιεῖ ὁμοιοπαθῆ τὰ διαπλακέντα, ἀλλ’ ἔστιν ἀπαθὲς εἶναι τὸ διαπλακὲν καὶ ἔστι ψυχὴν διαπεφοιτηκυῖαν μήτοι πάσχειν τὰ ἐκείνου πάθη, ὥσπερ καὶ τὸ φῶς, καὶ μάλιστα, εἰ οὕτω, δι’ ὅλου ὡς διαπεπλέχθαι· οὐ παρὰ τοῦτο οὖν πείσεται τὰ σώματος πάθη, ὅτι διαπέπλεκται. Ἀλλ’ ὡς εἶδος ἐν ὕλῃ ἔσται ἐν τῷ σώματι; Πρῶτον μὲν ὡς χωριστὸν εἶδος ἔσται, εἴπερ οὐσία, καὶ μᾶλλον ἂν εἴη κατὰ τὸ χρώμενον. Εἰ δὲ ὡς τῷ πελέκει τὸ σχῆμα τὸ ἐπὶ τῷ σιδήρῳ, καὶ τὸ συναμφότερον ὁ πέλεκυς ποιήσει ἃ ποιήσει ὁ σίδηρος ὁ οὕτως ἐσχηματισμένος, κατὰ τὸ σχῆμα μέντοι, μᾶλλον ἂν τῷ σώματι διδοῖμεν ὅσα κοινὰ πάθη, τῷ μέντοι τοιούτῳ, τῷ φυσικῷ, ὀργανικῷ, δυνάμει ζωὴν ἔχοντι. Καὶ γὰρ ἄτοπόν φησι τὴν ψυχὴν ὑφαίνειν λέγειν, ὥστε καὶ ἐπιθυμεῖν καὶ λυπεῖσθαι· ἀλλὰ τὸ ζῷον μᾶλλον.

5 Ἀλλὰ τὸ ζῷον ἢ τὸ σῶμα δεῖ λέγειν τὸ τοιόνδε, ἢ τὸ κοινόν, ἢ ἕτερόν τι τρίτον ἐξ ἀμφοῖν γεγενημένον. Ὅπως δ’ ἂν ἔχῃ, ἤτοι ἀπαθῆ δεῖ τὴν ψυχὴν φυλάττειν αὐτὴν αἰτίαν γενομένην ἄλλῳ τοῦ τοιούτου, ἢ συμπάσχειν καὶ αὐτήν· καὶ ἢ ταὐτὸν πάσχουσαν πάθημα πάσχειν, ἢ ὅμοιόν τι, οἷον ἄλλως μὲν τὸ ζῷον ἐπιθυμεῖν, ἄλλως δὲ τὸ ἐπιθυμητικὸν ἐνεργεῖν ἢ πάσχειν. Τὸ μὲν οὖν σῶμα τὸ τοιόνδε ὕστερον ἐπισκεπτέον· τὸ δὲ συναμφότερον οἷον λυπεῖσθαι πῶς; Ἆρα ὅτι τοῦ σώματος οὑτωσὶ διατεθέντος καὶ μέχρις αἰσθήσεως διελθόντος τοῦ πάθους τῆς αἰσθήσεως εἰς ψυχὴν τελευτώσης; Ἀλλ’ ἡ αἴσθησις οὔπω δῆλον πῶς. Ἀλλ’ ὅταν ἡ λύπη ἀρχὴν ἀπὸ δόξης καὶ κρίσεως λάβῃ τοῦ κακόν τι παρεῖναι ἢ αὐτῷ ἤ τινι τῶν οἰκείων, εἶτ’ ἐντεῦθεν τροπὴ λυπηρὰ ἐπὶ τὸ σῶμα καὶ ὅλως ἐπὶ πᾶν τὸ ζῷον γένηται; Ἀλλὰ καὶ τὸ τῆς δόξης οὔπω δῆλον τίνος, τῆς ψυχῆς ἢ τοῦ συναμφοτέρου· εἶτα ἡ μὲν δόξα ἡ περὶ τοῦ κακὸν τὸ τῆς λύπης οὐκ ἔχει πάθος· καὶ γὰρ καὶ δυνατὸν τῆς δόξης παρούσης μὴ πάντως ἐπιγίνεσθαι τὸ λυπεῖσθαι, μηδ’ αὖ τὸ ὀργίζεσθαι δόξης τοῦ ὀλιγωρεῖσθαι γενομένης, μηδ’ αὖ ἀγαθοῦ δόξης κινεῖσθαι τὴν ὄρεξιν. Πῶς οὖν κοινὰ ταῦτα; Ἤ, ὅτι καὶ ἡ ἐπιθυμία τοῦ ἐπιθυμητικοῦ καὶ ὁ θυμὸς τοῦ θυμικοῦ καὶ ὅλως τοῦ ὀρεκτικοῦ ἡ ἐπί τι ἔκστασις. Ἀλλ’ οὕτως οὐκέτι κοινὰ ἔσται, ἀλλὰ τῆς ψυχῆς μόνης· ἢ καὶ τοῦ σώματος, ὅτι δεῖ αἷμα καὶ χολὴν ζέσαι καί πως διατεθὲν τὸ σῶμα τὴν ὄρεξιν κινῆσαι, οἷον ἐπὶ ἀφροδισίων. Ἡ δὲ τοῦ ἀγαθοῦ ὄρεξις μὴ κοινὸν πάθημα ἀλλὰ ψυχῆς ἔστω, ὥσπερ καὶ ἄλλα, καὶ οὐ πάντα τοῦ κοινοῦ δίδωσί τις λόγος. Ἀλλὰ ὀρεγομένου ἀφροδισίων τοῦ ἀνθρώπου ἔσται μὲν ὁ ἄνθρωπος ὁ ἐπιθυμῶν, ἔσται δὲ ἄλλως καὶ τὸ ἐπιθυμητικὸν ἐπιθυμοῦν. Καὶ πῶς; Ἆρα ἄρξει μὲν ὁ ἄνθρωπος τῆς ἐπιθυμίας, ἐπακολουθήσει δὲ τὸ ἐπιθυμητικόν; Ἀλλὰ πῶς ὅλως ἐπεθύμησεν ὁ ἄνθρωπος μὴ τοῦ ἐπιθυμητικοῦ κεκινημένου; Ἀλλ’ ἄρξει τὸ ἐπιθυμητικόν. Ἀλλὰ τοῦ σώματος μὴ πρότερον οὑτωσὶ διατεθέντος πόθεν ἄρξεται;

6 Ἀλλ’ ἴσως βέλτιον εἰπεῖν καθόλου τῷ παρεῖναι τὰς δυνάμεις τὰ ἔχοντα εἶναι τὰ ἐνεργοῦντα κατ’ αὐτάς, αὐτὰς δὲ ἀκινήτους εἶναι χορηγούσας τὸ δύνασθαι τοῖς ἔχουσιν. Ἀλλ’ εἰ τοῦτό ἐστι, πάσχοντος τοῦ ζῴου τὴν αἰτίαν τοῦ ζῆν τῷ συναμφοτέρῳ δοῦσαν αὑτὴν ἀπαθῆ εἶναι τῶν παθῶν καὶ τῶν ἐνεργειῶν τοῦ ἔχοντος ὄντων. Ἀλλ’ εἰ τοῦτο, καὶ τὸ ζῆν ὅλως οὐ τῆς ψυχῆς, ἀλλὰ τοῦ συναμφοτέρου ἔσται; Ἢ τὸ τοῦ συναμφοτέρου ζῆν οὐ τῆς ψυχῆς ἔσται· καὶ ἡ δύναμις δὲ ἡ αἰσθητικὴ οὐκ αἰσθήσεται, ἀλλὰ τὸ ἔχον τὴν δύναμιν. Ἀλλ’ εἰ ἡ αἴσθησις διὰ σώματος κίνησις οὖσα εἰς ψυχὴν τελευτᾷ, πῶς ἡ ψυχὴ οὐκ αἰσθήσεται; Ἢ τῆς δυνάμεως τῆς αἰσθητικῆς παρούσης τῷ ταύτην παρεῖναι αἰσθήσεται. Τί αἰσθήσεται; τὸ συναμφότερον; Ἀλλ’ εἰ ἡ δύναμις μὴ κινήσεται, πῶς ἔτι τὸ συναμφότερον μὴ συναριθμουμένης ψυχῆς μηδὲ τῆς ψυχικῆς δυνάμεως;

7 Ἢ τὸ συναμφότερον ἔστω τῆς ψυχῆς τῷ παρεῖναι οὐχ αὑτὴν δούσης τῆς τοιαύτης εἰς τὸ συναμφότερον ἢ εἰς θάτερον, ἀλλὰ ποιούσης ἐκ τοῦ σώματος τοῦ τοιούτου καί τινος οἷον φωτὸς τοῦ παρ’ αὐτὴν δοθέντος τὴν τοῦ ζῴου φύσιν ἕτερόν τι, οὗ τὸ αἰσθάνεσθαι καὶ τὰ ἄλλα ὅσα ζῴου πάθη εἴρηται. Ἀλλὰ πῶς ἡμεῖς αἰσθανόμεθα; Ἤ, ὅτι οὐκ ἀπηλλάγημεν τοῦ τοιούτου ζῴου, καὶ εἰ ἄλλα ἡμῖν τιμιώτερα εἰς τὴν ὅλην ἀνθρώπου οὐσίαν ἐκ πολλῶν οὖσαν πάρεστι. Τὴν δὲ τῆς ψυχῆς τοῦ αἰσθάνεσθαι δύναμιν οὐ τῶν αἰσθητῶν εἶναι δεῖ, τῶν δὲ ἀπὸ τῆς αἰσθήσεως ἐγγιγνομένων τῷ ζῴῳ τύπων ἀντιληπτικὴν εἶναι μᾶλλον· νοητὰ γὰρ ἤδη ταῦτα· ὡς τὴν αἴσθησιν τὴν ἔξω εἴδωλον εἶναι ταύτης, ἐκείνην δὲ ἀληθεστέραν τῇ οὐσίᾳ οὖσαν εἰδῶν μόνων ἀπαθῶς εἶναι θεωρίαν. Ἀπὸ δὴ τούτων τῶν εἰδῶν, ἀφ’ ὧν ψυχὴ ἤδη παραδέχεται μόνη τὴν τοῦ ζῴου ἡγεμονίαν, διάνοιαι δὴ καὶ δόξαι καὶ νοήσεις· ἔνθα δὴ ἡμεῖς μάλιστα. Τὰ δὲ πρὸ τούτων ἡμέτερα, ἡμεῖς δὴ τὸ ἐντεῦθεν ἄνω ἐφεστηκότες τῷ ζῴῳ. Κωλύσει δὲ οὐδὲν τὸ σύμπαν ζῷον λέγειν, μικτὸν μὲν τὰ κάτω, τὸ δὲ ἐντεῦθεν ὁ ἄνθρωπος ὁ ἀληθὴς σχεδόν· ἐκεῖνα δὲ τὸ λεοντῶδες καὶ τὸ ποικίλον ὅλως θηρίον. Συνδρόμου γὰρ ὄντος τοῦ ἀνθρώπου τῇ λογικῇ ψυχῇ, ὅταν λογιζώμεθα, ἡμεῖς λογιζόμεθα τῷ τοὺς λογισμοὺς ψυχῆς εἶναι ἐνεργήματα.

8 Πρὸς δὲ τὸν νοῦν πῶς; Νοῦν δὲ λέγω οὐχ ἣν ἡ ψυχὴ ἔχει ἕξιν οὖσαν τῶν παρὰ τοῦ νοῦ, ἀλλ’ αὐτὸν τὸν νοῦν. Ἢ ἔχομεν καὶ τοῦτον ὑπεράνω ἡμῶν. Ἔχομεν δὲ ἢ κοινὸν ἢ ἴδιον, ἢ καὶ κοινὸν πάντων καὶ ἴδιον· κοινὸν μέν, ὅτι ἀμέριστος καὶ εἷς καὶ πανταχοῦ ὁ αὐτός, ἴδιον δέ, ὅτι ἔχει καὶ ἕκαστος αὐτὸν ὅλον ἐν ψυχῇ τῇ πρώτῃ. Ἔχομεν οὖν καὶ τὰ εἴδη διχῶς, ἐν μὲν ψυχῇ οἷον ἀνειλιγμένα καὶ οἷον κεχωρισμένα, ἐν δὲ νῷ ὁμοῦ τὰ πάντα. Τὸν δὲ θεὸν πῶς; Ἢ ὡς ἐποχούμενον τῇ νοητῇ φύσει καὶ τῇ οὐσίᾳ τῇ ὄντως, ἡμᾶς δὲ ἐκεῖθεν τρίτους ἐκ τῆς ἀμερίστου, φησί, τῆς ἄνωθεν καὶ ἐκ τῆς περὶ τὰ σώματα μεριστῆς, ἣν δὴ δεῖ νοεῖν οὕτω μεριστὴν περὶ τὰ σώματα, ὅτι δίδωσιν ἑαυτὴν τοῖς σώματος μεγέθεσιν, ὁπόσον ἂν ζῷον ᾖ ἕκαστον, ἐπεὶ καὶ τῷ παντὶ ὅλῳ, οὖσα μία· ἤ, ὅτι φαντάζεται τοῖς σώμασι παρεῖναι ἐλλάμπουσα εἰς αὐτὰ καὶ ζῷα ποιοῦσα οὐκ ἐξ αὐτῆς καὶ σώματος, ἀλλὰ μένουσα μὲν αὐτή, εἴδωλα δὲ αὐτῆς διδοῦσα, ὥσπερ πρόσωπον ἐν πολλοῖς κατόπτροις. Πρῶτον δὲ εἴδωλον αἴσθησις ἡ ἐν τῷ κοινῷ· εἶτα ἀπὸ ταύτης αὖ πᾶν ἄλλο εἶδος λέγεται ψυχῆς, ἕτερον ἀφ’ ἑτέρου ἀεί, καὶ τελευτᾷ μέχρι γεννητικοῦ καὶ αὐξήσεως καὶ ὅλως ποιήσεως ἄλλου καὶ ἀποτελεστικοῦ ἄλλου παρ’ αὐτὴν τὴν ποιοῦσαν ἐπεστραμμένης αὐτῆς τῆς ποιούσης πρὸς τὸ ἀποτελούμενον.

9 Ἔσται τοίνυν ἐκείνης ἡμῖν τῆς ψυχῆς ἡ φύσις ἀπηλλαγμένη αἰτίας κακῶν, ὅσα ἄνθρωπος ποιεῖ καὶ πάσχει· περὶ γὰρ τὸ ζῷον ταῦτα, τὸ κοινόν, καὶ κοινόν, ὡς εἴρηται. Ἀλλ’ εἰ δόξα τῆς ψυχῆς καὶ διάνοια, πῶς ἀναμάρτητος; Ψευδὴς γὰρ δόξα καὶ πολλὰ κατ’ αὐτὴν πράττεται τῶν κακῶν. Ἢ πράττεται μὲν τὰ κακὰ ἡττωμένων ἡμῶν ὑπὸ τοῦ χείρονος—πολλὰ γὰρ ἡμεῖς—ἢ ἐπιθυμίας ἢ θυμοῦ ἢ εἰδώλου κακοῦ· ἡ δὲ τῶν ψευδῶν λεγομένη διάνοια φαντασία οὖσα οὐκ ἀνέμεινε τὴν τοῦ διανοητικοῦ κρίσιν, ἀλλ’ ἐπράξαμεν τοῖς χείροσι πεισθέντες, ὥσπερ ἐπὶ τῆς αἰσθήσεως πρὶν τῷ διανοητικῷ ἐπικρῖναι ψευδῆ ὁρᾶν συμβαίνει τῇ κοινῇ αἰσθήσει. Ὁ δὲ νοῦς ἢ ἐφήψατο ἢ οὔ, ὥστε ἀναμάρτητος. Ἢ οὕτω δὲ λεκτέον, ὡς ἡμεῖς ἢ ἐφηψάμεθα τοῦ ἐν τῷ νῷ νοητοῦ ἢ οὔ. Ἢ τοῦ ἐν ἡμῖν· δυνατὸν γὰρ καὶ ἔχειν καὶ μὴ πρόχειρον ἔχειν. Διείλομεν δὴ τὰ κοινὰ καὶ τὰ ἴδια τῷ τὰ μὲν σωματικὰ καὶ οὐκ ἄνευ σώματος εἶναι, ὅσα δὲ οὐ δεῖται σώματος εἰς ἐνέργειαν, ταῦτα ἴδια ψυχῆς εἶναι, καὶ τὴν διάνοιαν ἐπίκρισιν ποιουμένην τῶν ἀπὸ τῆς αἰσθήσεως τύπων εἴδη ἤδη θεωρεῖν καὶ θεωρεῖν οἷον συναισθήσει, τήν γε κυρίως τῆς ψυχῆς τῆς ἀληθοῦς διάνοιαν· νοήσεων γὰρ ἐνέργεια ἡ διάνοια ἡ ἀληθὴς καὶ τῶν ἔξω πολλάκις πρὸς τἄνδον ὁμοιότης καὶ κοινωνία. Ἀτρεμήσει οὖν οὐδὲν ἧττον ἡ ψυχὴ πρὸς ἑαυτὴν καὶ ἐν ἑαυτῇ· αἱ δὲ τροπαὶ καὶ ὁ θόρυβος ἐν ἡμῖν παρὰ τῶν συνηρτημένων καὶ τῶν τοῦ κοινοῦ, ὅ τι δήποτέ ἐστι τοῦτο, ὡς εἴρηται, παθημάτων.

10 Ἀλλ’ εἰ ἡμεῖς ἡ ψυχή, πάσχομεν δὲ ταῦτα ἡμεῖς, ταῦτα ἂν εἴη πάσχουσα ἡ ψυχὴ καὶ αὖ ποιήσει ἃ ποιοῦμεν. Ἢ καὶ τὸ κοινὸν ἔφαμεν ἡμῶν εἶναι καὶ μάλιστα οὔπω κεχωρισμένων· ἐπεὶ καὶ ἃ πάσχει τὸ σῶμα ἡμῶν ἡμᾶς φαμεν πάσχειν. Διττὸν οὖν τὸ ἡμεῖς, ἢ συναριθμουμένου τοῦ θηρίου, ἢ τὸ ὑπὲρ τοῦτο ἤδη· θηρίον δὲ ζῳωθὲν τὸ σῶμα. Ὁ δ’ ἀληθὴς ἄνθρωπος ἄλλος ὁ καθαρὸς τούτων τὰς ἀρετὰς ἔχων τὰς ἐν νοήσει αἳ δὴ ἐν αὐτῇ τῇ χωριζομένῃ ψυχῇ ἵδρυνται, χωριζομένῃ δὲ καὶ χωριστῇ ἔτι ἐνταῦθα οὔσῃ· ἐπεὶ καί, ὅταν αὕτη παντάπασιν ἀποστῇ, καὶ ἡ ἀπ’ αὐτῆς ἐλλαμφθεῖσα ἀπελήλυθε συνεπομένη. Αἱ δ’ ἀρεταὶ αἱ μὴ φρονήσει, ἔθεσι δὲ ἐγγινόμεναι καὶ ἀσκήσεσι, τοῦ κοινοῦ· τούτου γὰρ αἱ κακίαι, ἐπεὶ καὶ φθόνοι καὶ ζῆλοι καὶ ἔλεοι. Φιλίαι δὲ τίνος; Ἢ αἱ μὲν τούτου, αἱ δὲ τοῦ ἔνδον ἀνθρώπου.

11 Παίδων δὲ ὄντων ἐνεργεῖ μὲν τὰ ἐκ τοῦ συνθέτου, ὀλίγα δὲ ἐλλάμπει ἐκ τῶν ἄνω εἰς αὐτό. Ὅταν δ’ ἀργῇ εἰς ἡμᾶς, ἐνεργεῖ πρὸς τὸ ἄνω· εἰς ἡμᾶς δὲ ἐνεργεῖ, ὅταν μέχρι τοῦ μέσου ἥκῃ. Τί οὖν; Οὐχ ἡμεῖς καὶ πρὸ τούτου; Ἀλλ’ ἀντίληψιν δεῖ γενέσθαι· οὐ γάρ, ὅσα ἔχομεν, τούτοις χρώμεθα ἀεί, ἀλλ’ ὅταν τὸ μέσον τάξωμεν ἢ πρὸς τὰ ἄνω ἢ πρὸς τὰ ἐναντία, ἢ ὅσα ἀπὸ δυνάμεως ἢ ἕξεως εἰς ἐνέργειαν ἄγομεν. Τὰ δὲ θηρία πῶς τὸ ζῷον ἔχει; Ἢ εἰ μὲν ψυχαὶ εἶεν ἐν αὐτοῖς ἀνθρώπειοι, ὥσπερ λέγεται, ἁμαρτοῦσαι, οὐ τῶν θηρίων γίνεται τοῦτο, ὅσον χωριστόν, ἀλλὰ παρὸν οὐ πάρεστιν αὐτοῖς, ἀλλ’ ἡ συναίσθησις τὸ τῆς ψυχῆς εἴδωλον μετὰ τοῦ σώματος ἔχει· σῶμα δὴ τοιόνδε οἷον ποιωθὲν ψυχῆς εἰδώλῳ· εἰ δὲ μὴ ἀνθρώπου ψυχὴ εἰσέδυ, ἐλλάμψει ἀπὸ τῆς ὅλης τὸ τοιοῦτον ζῷον γενόμενόν ἐστιν.

12 Ἀλλ’ εἰ ἀναμάρτητος ἡ ψυχή, πῶς αἱ δίκαι; Ἀλλὰ γὰρ οὗτος ὁ λόγος ἀσυμφωνεῖ παντὶ λόγῳ, ὅς φησιν αὐτὴν καὶ ἁμαρτάνειν καὶ κατορθοῦν καὶ διδόναι δίκας καὶ ἐν Ἅιδου καὶ μετενσωματοῦσθαι. Προσθετέον μὲν οὖν ὅτῳ τις βούλεται λόγῳ· τάχα δ’ ἄν τις ἐξεύροι καὶ ὅπῃ μὴ μαχοῦνται. Ὁ μὲν γὰρ τὸ ἀναμάρτητον διδοὺς τῇ ψυχῇ λόγος ἓν ἁπλοῦν πάντη ἐτίθετο τὸ αὐτὸ ψυχὴν καὶ τὸ ψυχῇ εἶναι λέγων, ὁ δ’ ἁμαρτεῖν διδοὺς συμπλέκει μὲν καὶ προστίθησιν αὐτῇ καὶ ἄλλο ψυχῆς εἶδος τὸ τὰ δεινὰ ἔχον πάθη· σύνθετος οὖν καὶ τὸ ἐκ πάντων ἡ ψυχὴ αὐτὴ γίνεται καὶ πάσχει δὴ κατὰ τὸ ὅλον καὶ ἁμαρτάνει τὸ σύνθετον καὶ τοῦτό ἐστι τὸ διδὸν δίκην αὐτῷ, οὐκ ἐκεῖνο. Ὅθεν φησί· τεθεάμεθα γὰρ αὐτήν, ὥσπερ οἱ τὸν θαλάττιον Γλαῦκον ὁρῶντες. Δεῖ δὲ περικρούσαντας τὰ προστεθέντα, εἴπερ τις ἐθέλει τὴν φύσιν, φησίν, αὐτῆς ἰδεῖν, εἰς τὴν φιλοσοφίαν αὐτῆς ἰδεῖν, ὧν ἐφάπτεται καὶ τίσι συγγενὴς οὖσά ἐστιν ὅ ἐστιν. Ἄλλη οὖν ζωὴ καὶ ἄλλαι ἐνέργειαι καὶ τὸ κολαζόμενον ἕτερον· ἡ δὲ ἀναχώρησις καὶ ὁ χωρισμὸς οὐ μόνον τοῦδε τοῦ σώματος, ἀλλὰ καὶ ἅπαντος τοῦ προστεθέντος. Καὶ γὰρ ἐν τῇ γενέσει ἡ προσθήκη· ἢ ὅλως ἡ γένεσις τοῦ ἄλλου ψυχῆς εἴδους. Τὸ δὲ πῶς ἡ γένεσις, εἴρηται, ὅτι καταβαινούσης, ἄλλου του ἀπ’ αὐτῆς γινομένου τοῦ καταβαίνοντος ἐν τῇ νεύσει. Ἆρ’ οὖν ἀφίησι τὸ εἴδωλον; Καὶ ἡ νεῦσις δὲ πῶς οὐχ ἁμαρτία; Ἀλλ’ εἰ ἡ νεῦσις ἔλλαμψις πρὸς τὸ κάτω, οὐχ ἁμαρτία, ὥσπερ οὐδ’ ἡ σκιά, ἀλλ’ αἴτιον τὸ ἐλλαμπόμενον· εἰ γὰρ μὴ εἴη, οὐκ ἔχει ὅπῃ ἐλλάμψει. Καταβαίνειν οὖν καὶ νεύειν λέγεται τῷ συνεζηκέναι αὐτῇ τὸ ἐλλαμφθὲν παρ’ αὐτῆς. Ἀφίησιν οὖν τὸ εἴδωλον, εἰ μὴ ἐγγὺς τὸ ὑποδεξάμενον· ἀφίησι δὲ οὐ τῷ ἀποσχισθῆναι, ἀλλὰ τῷ μηκέτι εἶναι· οὐκέτι δέ ἐστιν, ἐὰν ἐκεῖ βλέπῃ ὅλη. Χωρίζειν δὲ ἔοικεν ὁ ποιητὴς τοῦτο ἐπὶ τοῦ Ἡρακλέους τὸ εἴδωλον αὐτοῦ διδοὺς ἐν Ἅιδου, αὐτὸν δὲ ἐν θεοῖς εἶναι ὑπ’ ἀμφοτέρων τῶν λόγων κατεχόμενος, καὶ ὅτι ἐν θεοῖς καὶ ὅτι ἐν Ἅιδου· ἐμέρισε δ’ οὖν. Τάχα δ’ ἂν οὕτω πιθανὸς ὁ λόγος εἴη· ὅτι δὴ πρακτικὴν ἀρετὴν ἔχων Ἡρακλῆς καὶ ἀξιωθεὶς διὰ καλοκἀγαθίαν θεὸς εἶναι, ὅτι πρακτικός, ἀλλ’ οὐ θεωρητικὸς ἦν, ἵνα ἂν ὅλος ἦν ἐκεῖ, ἄνω τέ ἐστι καὶ ἔτι ἐστί τι αὐτοῦ καὶ κάτω.

13 Τὸ δὲ ἐπισκεψάμενον περὶ τούτων ἡμεῖς ἢ ἡ ψυχή; Ἢ ἡμεῖς, ἀλλὰ τῇ ψυχῇ. Τὸ δὲ «τῇ ψυχῇ» πῶς; Ἆρα τῷ ἔχειν ἐπεσκέψατο; Ἢ ᾗ ψυχή. Οὐκοῦν κινήσεται; Ἢ κίνησιν τὴν τοιαύτην δοτέον αὐτῇ, ἣ μὴ σωμάτων, ἀλλ’ ἔστιν αὐτῆς ζωή. Καὶ ἡ νόησις δὲ ἡμῶν οὕτω, ὅτι καὶ νοερὰ ἡ ψυχὴ καὶ ζωὴ κρείττων ἡ νόησις, καὶ ὅταν ψυχὴ νοῇ, καὶ ὅταν νοῦς ἐνεργῇ εἰς ἡμᾶς· μέρος γὰρ καὶ οὗτος ἡμῶν καὶ πρὸς τοῦτον ἄνιμεν.

I. 1. О том, что есть животное и что есть человек^*

1 Удовольствия и скорби, страхи и дерзания, влечения и отвращения, боль — чьи они?¹ Или души, или души, пользующейся телом, или чего-то третьего, что из обоих. Последнее двояко: или это — сама смесь, либо нечто иное, происшедшее из смеси. Это же относится и к тому, что возникает из этих страстей: и к поступкам, и к мнениям. Должно исследовать: есть ли рассуждения и мнения некие страсти, или же одни осуществляются таким образом, а другие — иным. Должно увидеть, как осуществляются умозрения и чьи они, должно увидеть также и само взирающее, того, кто исследует и выносит об этом суждения. И, прежде всего, чье ощущение? Должно отсюда начать, ибо страсти есть или некие ощущения, или не без ощущений.

2 Сначала должно взять душу: есть ли душа — одно, а бытие душой — иное? Если это так, то душа есть нечто составленное и уже не будет ничего нелепого в том, что она принимает эти страсти и существует ими (если даже и учение допускает это), вообще, душа тогда принимает худшие или лучшие состояния и расположения. Если же тождественны душа и ее бытие,² то она будет неким эйдосом, не приемлющим всех тех действий, которые она производит, воздействуя на иное. Тогда в себе душа будет иметь срощенными с собою те действия, которые проявляет в ней логос. Ибо таким именно образом мы истинно говорим о бессмертном, если только в самом деле бессмертное и нетленное должно быть бесстрастным, отдавая себя как-то иному, само же от иного отнюдь ничего не приемля, исключая, конечно, тех, что прежде него, тех могущественных сущих, от которых оно было отсечено. Чего могло бы бояться то, что не приемлет ничего из существующего вовне? Итак, пусть боится тот, кто может страдать. И далее, оно не храбрится, ибо как могла бы присутствовать отвага в том, что не изведало страхов? И как могли бы в нем быть желания, удовлетворяющиеся посредством тела — опустошающегося и наполняющегося, — если то, что опустошается и наполняется, от него отлично? Как оно могло бы вступать в смешение, если оно сущностно несмешано? Как могли бы в нем быть какие-то нововведения? Ведь не будет же оно усиливаться быть тем, что оно не есть. Боль от него также далека. И как могла бы приключиться ему скорбь, и о чем оно могло бы скорбеть? Сущностно простое — самодостаточно, насколько оно пребывает в своей сущности. Увеличением чего оно стало бы наслаждаться, если нет никакого приходящего к нему извне блага? То, что оно есть, оно есть всегда. Никакого ощущения, рассуждения или мнения не связано с ним, ибо ощущение есть принятие эйдоса или претерпевание тела,³ рассуждение же и мнение — при ощущении. Нужно рассмотреть, как же обстоит дело с мышлением, если мы его предоставим душе; и, опять же, чистое удовольствие, если оно случается, когда она остается одна.

3 Однако, должно полагать душу в теле (существует ли она прежде него или в нем), ибо из соединения того и другого «вызвано целое животное».⁴ Из того, что душа пользуется телом как орудием, не возникает необходимости принимать ей свойства тела, как и ремесленник не получает их от своих инструментов. Ощущение, пожалуй, необходимо, если необходимо пользоваться орудием для познания из ощущений внешних душе свойств; [необходимо в том же смысле, в каком] пользование глазами есть видение. Но зрению может быть нанесен вред, возможны и скорбь, и боль, и вообще все то, что может случиться со всем телом; потому же возникают и желания, когда душа стремится угодить своему орудию. Но каким образом приходят от тела к ней страсти? Одно тело может передать другому что-то ему свойственное, но как тело может передать что-либо душе? [Констатация этого факта] равносильна утверждению, что одна вещь должна претерпевать то, что претерпевает другая. Однако, одно — используемое, другое — пользователь, каждый из них — порознь; действительно, тот, кто полагает, что душа пользуется телом [как орудием], разделяет их. Но как они существовали до того, как философия разделила душу и тело? — Как смесь. Но если они были смешаны, они были либо слиты, либо сплетены,⁵ или были они как неделимый эйдос, или как эйдос, связанный [с материей], так же как кормчий [с кораблем], или одна часть души — таким образом, а другая — другим. Я утверждаю, что одна часть — отдельна, именно та, которая пользуется [телом], другая же — как-то связана с ней и находится в чине того, чем пользуются. Стало быть, философия должна обратить эту низшую часть к той, которая пользуется, и увести пользующуюся часть от того, чем она пользуется, поскольку это не всецело необходимо, может ведь и не всегда пользоваться.

4 Допустим, однако, что это есть что-то смешанное. Тогда худшее — тело — будет улучшено, а другое — душа — ухудшена. Тело будет улучшено участием в жизни, душа же ухудшена смертностью и неразумием. Как же получается, что душа, лишенная жизни, берет в прибавку себе ощущение? И, напротив, как тело, беря жизнь, становится ощущающим и участвующим в тех страстях, что возникают из ощущений? Именно поэтому желать будет тело, ибо наслаждаться желаемым будет оно, и именно оно будет бояться за себя — бояться, что не получит удовольствий и погибнет. Должно исследовать и способ этого сплетения, посмотреть, не является ли он невозможным: не так ли о нем говорят, как о смешении белого цвета с линией — иных друг другу природ. Эта «сплетенность» не делает сплетенных претерпевающими одно и то же, но в этом сплетении сплетено именно [со страстным] бесстрастное, так что душа, распространившись [в теле], не претерпевает его страстей, так же как свет, в особенности, если она была сплетена с целым [телом]; такое сплетение не делает [бесстрастное] претерпевающим телесные страсти. Но не будет ли душа так же пребывать в теле, как эйдос в материи? Прежде всего, она будет как отделимый эйдос, если она в самом деле есть сущность, а это более всего подобает ей, как той, что пользуется. Если же она как форма топора на железе,⁶ так что вместе они создают топор, то действовать будет железо: таким вот образом оформленное железо, согласно форме; конечно, потому нам лучше всего придать телу все общие [психофизические] страсти; но не просто телу, но такому вот телу, телу созданному природой и приспособленному быть орудием, телу имеющему возможность жизни.⁷ Ибо нелепо, как говорит Аристотель, «утверждать, что душа ткёт», как нелепо утверждать, что душа желает и скорбит, ведь это более относится к животному.

5 Должно, однако, сказать, что есть животное: или такое вот тело, или нечто общее [душе и телу], или нечто иное, третье, возникшее из обоих.⁸ Как же это могло бы быть, ведь душа или бесстрастна, или является причиной возникновения в ином, либо сама со-страдает телу. Если же она страдает, то либо испытывает те же самые страсти, либо какие-то подобные; иным образом действует или страдает желающее [начало души]. Мы должны будем рассмотреть «такое вот» тело позднее; но каким образом составленное из обоих может, например, страдать? Не потому ли, что тело расположено таким именно способом и свои страдания передает посредством ощущений в душу, где ощущения и завершаются? Но еще не ясно, как осуществляются ощущения. Но может быть скорбь имеет начало в мнении и суждении,⁹ что какое-то зло присутствует или в нас самих, или в чем-то нам свойственном, и оттуда уже скорбь [распространяется] и на тело, и, вообще, на все животное? Но еще не ясно, чье мнение — души или составленного; кроме того, мнение о зле не имеет в себе переживания скорби, ибо возможно, что присутствие мнения не вызовет скорби, как следствия, и, опять же, возникновение мнения о том, что нас презирали, может не вызвать гнева, а мнение о наличии блага может не подвигнуть к желанию блага. Как же осуществляются эти общие [душе и телу движения]? Может быть так, что желание принадлежит желательной части души, и гнев — гневной, и, вообще, всякое выхождение вовне — стремящейся части души? Но, таким образом, эти движения уже не будут общими, но будут всецело принадлежать только душе. Или же они все-таки будут принадлежать телу, ибо кровь и желчь должны кипеть, и тело должно прийти в определенное состояние, как в случае любовного желания. Однако, стремление к благу не будет общей для тела и души страстью, но только страстью душевной, это же верно и относительно других желаний, так что [наше] учение не может все [желания] отнести к общему. Стремление к любовным утехам будет принадлежать человеку, который желает, с другой стороны — это стремление будет принадлежать стремящейся [части души] стремящегося. Как же это? Неужели человек начинает желать, и за ним следует его желательная часть? Но как человек может желать, если желательная часть уже не подвигнулась? Тогда желательная часть будет начинать. Но как она начнет, если тело не расположится прежде соответственным образом?

6 Но, возможно, лучше сказать, что в целом, благодаря присутствию сил души, наличны и обладатели, действующие согласно им, сами же силы при этом неподвижны и только наделяют способностью [действовать] своих обладателей. Но если это так, тогда, когда живое существо претерпевает, причина жизни, дающая себя составленному, пребывает бесстрастной, а претерпевания и действия относятся к обладающему ими. Но если это так, то жизнь как таковая будет принадлежать не душе, но составленному: жизнь соединенного не будет жизнью души, будет воспринимать не сила восприятия, но то, что обладает силой восприятия. Но если ощущение есть движение, проходящее через тело и завершающееся в душе, почему же душа не будет ощущать? Когда присутствует сила ощущения, то составленное существо будет ощущать, благодаря самому присутствию этой силы. Но если эта сила будет неподвижна, как еще сможет составленное ощущать, если ни душа, ни душевная сила ему не сочислены?

7 Будет ощущать составленное, душа же своим присутствием не делает сама себя чем-то особенным ни в составленном, ни в ином, но творит из определенного тела и некоего света, который она дает из себя, иную природу живого, которая ощущает и имеет другие претерпевания, приписываемые животному. Но почему мы ощущаем? Потому что не отделены от таким образом определенного животного, так что и иные, достойнейшие нас [силы], пребывают в целом человеческой сущности, существующей присутствием многих. Ощущающая же сила души должна ощущать не чувственные предметы, но, скорее, отпечатки, запечатлеваемые посредством ощущения в животном, а это — нечто умное. Так что внешнее ощущение есть эйдол этого восприятия души, которое в сущности истиннее и есть бесстрастно происходящее созерцание чистых эйдосов. От этих эйдосов, от которых лишь душа принимает водительство живым, приходят и рассуждения, и мнения, и мышление; мы там в наибольшей степени есть. То, что прежде этого,¹⁰ есть «наше», но мы сами оттуда, свыше властвуем над живым. Ничто не мешает назвать это все животным, его смешанное — низшим, там же [выше], можно сказать, [пребывает] истинный человек; эти низшие части львоподобны и, вообще, подобны разным зверям.¹¹ Человек же совпадает с разумной душой: когда мы мыслим, мы действительно суть те, кто мыслит, поскольку размышления суть действия души.

8 Как же мы относимся к Уму? Умом я называю не то состояние души, в котором она простирается к Уму, но сам Ум. Мы обладаем Умом как чем-то превосходящим нас. Мы обладаем им или как тем, что всем обще, или как тем, чем каждый владеет в особенности, или сразу и тем, и другим способом. Ум есть общее, поскольку не имеет частей и повсюду остается себе тождественным; особенно же, поскольку каждый обладает им всем в первичном начале своей души. Так же и эйдосами мы обладаем двояко, словно бы развернуто и по отдельности, в Уме же они — все вместе. А как же Бог? Он — как восседающий на природе Ума и сущности [истинно] существующих;¹² мы же — оттуда третьи, мы — из неделимого свыше и того, что делится в телах, как говорит Платон;¹³ должно мыслить эту часть, делящуюся в телах, так, что она придает себе телесную протяженность, соответствующую размеру каждого из животных; хотя Душа дает себя всему [космическому] целому, она — одна: ибо представляется, что она пребывает в телах, светясь в них, творя живое не из себя и тел, но пребывая собой и производя эйдосы себя, подобно лику в множестве зеркал. Первый из эйдолов — ощущение в своем общем, после чего приходит всё, которое называется другой формой души; иное от иного — вечно, вплоть до породительной силы и силы роста, и, вообще, до силы творящей и завершающей иное, которое от нее; при этом сама душа остается направленной на сотворенное.

9 Итак, природа той нашей души не будет ответственна за зло, которое совершает и претерпевает человек; как уже было сказано, зло относится к животному и общему. Но если мнения и размышления относятся к душе, то как же она не грешит? Мнение ведь лживо, и из него — многие дурные поступки. Но злые поступки совершает худшее в нас, когда подчинено самому худшему, ибо мы — многи: благодаря желаниям или страстям, или дурным эйдолам. Лживыми же размышлениями мы называем фантазии, не ожидающие размышляющего суждения; мы действуем, убежденные худшими [движениями смешанного живого существа]: из ощущения возникает ложное видение, если мы согласимся с общим [душе и телу] ощущением, прежде чем рассудок вынесет о нем свой приговор. Ум же, касается он этого или нет, все равно остается безгрешным. Нужно сказать, что мы или тем умом, который в нас, привязываемся к умопостигаемому в Уме, или же нет, ведь можно иметь ум и не располагать им.¹⁴ Мы различаем то, что относится к общему, и то, что особо — к душе; то, что относится к общему, телесно и не существует без тела, но то, что не нуждается в теле для своих действий, то принадлежит собственно душе: размышление, когда создает суждения о происшедших из чувственных восприятий отпечатках, уже созерцает эйдосы и созерцает их, скажем так, сочувствуя — я имею ввиду то размышление, которое принадлежит истинной Душе, ибо истинное размышление есть деятельность, осуществляющаяся умными [силами]; часто ведь наличны подобие и общность между внутренним и внешним. Несмотря ни на что, душа, направленная на себя и пребывающая в себе, остается спокойной. Как мы уже говорили, изменение и беспокойство¹⁵ — в нас, они происходят от страстей и от присоединившегося к нам общего [с телом], которое никогда не бывает себе тождественным.

10 Но если мы суть душа, и при этом претерпеваем таким способом, то, вероятно, будет претерпевать и душа и, опять же, делать то, что мы делаем. Да, но мы говорим о себе как об общем [душе и телу], и особенно пока еще не отделились от тела: мы говорим, что мы претерпеваем то, что заставляет страдать наше тело. Мы говорим о «мы» в двух смыслах: или сочисляя этому «мы» зверя, или говоря о том, что сверх настоящей жизни; при этом зверь есть оживотворенное тело. Но истинный человек — иной, он чист от этого, он обладает добродетелями, принадлежащими к сфере Ума, но поместившимися в его отдельную душу: отделенную и все еще отдельно существующую здесь; когда душа во всем отступает от тела, тогда и то в ней, что просвещало тело, освободившись, следует за ней. Добродетели, которые не принадлежат мышлению — этические и аскетические добродетели,¹⁶ — принадлежат общему, поскольку и зло принадлежит этой же сфере — все эти зависти, ревности, жалости. А наши привязанности к чему относятся? Частью к общему же, частью же к внутреннему человеку.¹⁷

11 Будучи детьми, мы действуем силой составленного, и лишь самую малость просвещены светом, исходящим от Высших. Когда же они [первичные начала] бездеятельны в нас, их деятельность направлена к Высшему; в нас же она [их деятельность] действует, лишь когда достигает среднего. Что же, есть ли «мы» и то, что прежде этого среднего? Да, но должно произойти восприятие этого, ибо не всем, что мы имеем, мы всегда пользуемся, но только когда устрояем среднюю часть к высшему или противоположному или приводим некие состояния или сущее из возможности в действительность. Как же звери имеют жизнь? Если в них, как сказано¹⁸ — грешные человеческие души, то отделимая часть души не возникает, пожалуй, в зверях, но, присутствуя, не присутствует в них, так что в них налично сочувствие эйдола души и тела; их определенное тело сотворено, пожалуй что, эйдолом души [, а не ею самою]; если же человеческая душа не вселяется в животных, она становится [другим] живым существом, будучи просвещена сиянием всецелой Души.

12 Но если душа [сама по себе] грешна, зачем она наказывается? Это учение [по видимости] не согласуется со всем тем, что говорится о греховности, очищении, воздаянии, о наказаниях в Аиде и переходе из тела в тело. Мы должны прибавить [к вышесказанному] то, что захотим; возможно, нам удастся открыть непротиворечивый [способ рассуждения об этом предмете]. Учение, которое утверждает безгрешность души, говорит и о том, что она всецело тождественна и проста, а то, которое считает, что грех сплетен с душой, прибавляет к ней и иной эйдос души, обладающий ужасающими страстями: составленной, конечно же, и возникшей [оказывается здесь душа] и страдает вся в целом и грешит; это — составленная душа, та самая, которая наказуется, а не та [высшая] Душа. Потому Платон и сказал: «Мы видим душу, подобно тому, как видят морского бога Главка». Если же кто-либо желает увидеть ее [истинную] природу, говорил он, то «должно со всех сторон “отбить” от нее налипшее и философски узреть ее:¹⁹ с чем она связана, чему родственна и что есть то, что она есть». Итак, есть иная жизнь [человека] и иные деятельности, нежели те, что подлежат исправлению. Восхождение и отделение происходят не только от этого тела, но и от всего, что было добавлено; ибо в самом возникновении — добавление, или, вообще, возникновение есть эйдос иной души. Уже было сказано, как происходит возникновение, что оно есть результат нисхождения души, возникновения иного от нее в ее склонении. Но разве не она сама отпускает этот эйдол? И ее склонение разве не есть грех? Если склонение есть ее свечение долу, то это не есть грех, так же как тень, но причина греха — освещаемое, ибо если бы его не было, ей некуда было бы светить. Говорится, что Душа нисходит и склоняется, потому что от нее просвещаемое ею же и живет. А отпускает душа эйдол, если близко нет приемлющего; отпускает — не значит отрывает, но значит, что он уже более не существует, когда вся Душа взирает туда [в горнее]. Отделение похоже на то, что Поэт сказал о Геракле, что его эйдол — в Аиде, сам же он — среди богов.²⁰ Согласно обоим утверждениям, — о том, что он в Аиде, и что он у богов, — он разделился. Возможно, наиболее правдоподобное толкование этого рассказа таково: поскольку Геракл обладал практическими добродетелями, он благодаря калокагатии удостоился божественного бытия, поскольку же он был именно деятелем, а не созерцателем, он не всецело Там, но что-то его — в высшем, а что-то еще — в низшем.

13 Кто же произвел это исследование: «мы» или душа? «Мы», но душой. Как же это — душой? Неужели мы исследовали только благодаря наличию души?
Нет, но благодаря тому, что были ей. Разве же она подвижна?²¹ Да, но только такие движения, а не телесные должны быть ей свойственны, они и есть ее жизнь. И мышление есть в нас, так как душа разумна, и мышление есть ее высшая жизнь: и когда душа мыслит, и когда Ум действует в нас. Ум же есть и наша часть, и то, к чему мы восходим.