ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΕΙ ΠΑΣΑΙ ΑΙ ΨΥΧΑΙ ΜΙΑ

1 Ἆρ’ ὥσπερ ψυχὴν ἑκάστου μίαν φαμὲν εἶναι, ὅτι πανταχοῦ τοῦ σώματος ὅλη πάρεστι, καὶ ἔστιν ὄντως τὸν τρόπον τοῦτον μία, οὐκ ἄλλο μέν τι αὐτῆς ὡδί, ἄλλο δὲ ὡδὶ τοῦ σώματος ἔχουσα, ἔν τε τοῖς αἰσθητικοῖς οὕτως ἡ αἰσθητική, καὶ ἐν τοῖς φυτοῖς δὲ ὅλη πανταχοῦ ἐν ἑκάστῳ μέρει, οὕτως καὶ ἡ ἐμὴ καὶ ἡ σὴ μία καὶ πᾶσαι μία; Καὶ ἐπὶ τοῦ παντὸς ἡ ἐν πᾶσι μία οὐχ ὡς ὄγκῳ μεμερισμένη, ἀλλὰ πανταχοῦ ταὐτόν; Διὰ τί γὰρ ἡ ἐν ἐμοὶ μία, ἡ δ’ ἐν τῷ παντὶ οὐ μία; Οὐ γὰρ ὄγκος οὐδὲ ἐκεῖ οὐδὲ σῶμα. Εἰ μὲν οὖν ἐκ τῆς τοῦ παντὸς καὶ ἡ ἐμὴ καὶ ἡ σή, μία δὲ ἐκείνη, καὶ ταύτας δεῖ εἶναι μίαν. Εἰ δὲ καὶ ἡ τοῦ παντὸς καὶ ἡ ἐμὴ ἐκ ψυχῆς μιᾶς, πάλιν αὖ πᾶσαι μία. Αὕτη τοίνυν τίς ἡ μία; Ἀλλὰ πρότερον λεκτέον, εἰ ὀρθῶς λέγεται τὸ μίαν τὰς πάσας, ὥσπερ ἡ ἑνὸς ἑκάστου. Ἄτοπον γάρ, εἰ μία ἡ ἐμὴ καὶ ἡ ὁτουοῦν ἄλλου· ἐχρῆν γὰρ ἐμοῦ αἰσθανομένου καὶ ἄλλον αἰσθάνεσθαι, καὶ ἀγαθοῦ ὄντος ἀγαθὸν ἐκεῖνον εἶναι καὶ ἐπιθυμοῦντος ἐπιθυμεῖν, καὶ ὅλως ὁμοπαθεῖν ἡμᾶς τε πρὸς ἀλλήλους καὶ πρὸς τὸ πᾶν, ὥστε ἐμοῦ παθόντος συναισθάνεσθαι τὸ πᾶν. Πῶς δὲ καὶ μιᾶς οὔσης ἡ μὲν λογική, ἡ δὲ ἄλογος, καὶ ἡ μὲν ἐν ζῴοις, ἡ δὲ ἐν φυτοῖς ἄλλη; Πάλιν δὲ εἰ μὴ θησόμεθα ἐκείνως, τό τε πᾶν ἓν οὐκ ἔσται, μία τε ἀρχὴ ψυχῶν οὐχ εὑρεθήσεται.

2 Πρῶτον μὲν οὖν οὐκ, εἰ ἡ ψυχὴ μία ἡ ἐμὴ καὶ ἡ ἄλλου, ἤδη καὶ τὸ συναμφότερον τῷ συναμφοτέρῳ ταὐτόν. Ἐν ἄλλῳ γὰρ καὶ ἐν ἄλλῳ ταὐτὸν ὂν οὐ τὰ αὐτὰ πάθη ἕξει ἐν ἑκατέρῳ, ὡς ἄνθρωπος ὁ ἐν ἐμοὶ κινουμένῳ· ἐν ἐμοὶ γὰρ κινουμένῳ καὶ ἐν σοὶ μὴ κινουμένῳ ἐν ἐμοὶ μὲν κινούμενος, ἐν σοὶ δὲ ἑστὼς ἔσται· καὶ οὐκ ἄτοπον οὐδὲ παραδοξότερον τὸ ἐν ἐμοὶ καὶ σοὶ ταὐτὸν εἶναι· οὐ δὴ ἀνάγκη αἰσθανομένου ἐμοῦ καὶ ἄλλον πάντη τὸ αὐτὸ πάθος ἔχειν. Οὐδὲ γὰρ ἐπὶ τοῦ ἑνὸς σώματος τὸ τῆς ἑτέρας χειρὸς πάθημα ἡ ἑτέρα ᾔσθετο, ἀλλ’ ἡ ἐν τῷ ὅλῳ. Εἰ δὴ ἔδει τὸ ἐμὸν γινώσκειν καὶ σέ, ἕν τι ἐξ ἀμφοῖν ὄν, συνημμένον σῶμα ἐχρῆν εἶναι· οὕτω γὰρ συναφθεῖσαι ἑκατέρα ᾔσθετο ταὐτόν. Ἐνθυμεῖσθαι δὲ προσήκει τὸ καὶ πολλὰ λανθάνειν τὸ ὅλον καὶ τῶν ἐν ἑνὶ καὶ τῷ αὐτῷ σώματι γιγνομένων, καὶ τοσούτῳ, ὅσῳ ἂν μέγεθος ἔχῃ τὸ σῶμα πολύ, ὥσπερ ἐπὶ κητῶν λέγεται μεγάλων, ἐφ’ ὧν παθήματός τινος περὶ τὸ μέρος ὄντος τῷ ὅλῳ αἴσθησις διὰ μικρότητα τοῦ κινήματος οὐδεμία προσέρχεται· ὥστε οὐκ ἀνάγκη διάδηλον τύπῳ τὴν αἴσθησιν τῷ ὅλῳ καὶ παντὶ εἰσαφικνεῖσθαι ἑνός τινος παθόντος. Ἀλλὰ συμπάσχειν μὲν οὐκ ἄτοπον οὐδὲ ἀπογνωστέον, τύπωσιν δὲ αἰσθητικὴν οὐκ ἀναγκαῖον γίγνεσθαι. Ἀρετὴν δὲ ἐν ἐμοὶ ἔχειν, κακίαν δὲ ἐν ἑτέρῳ, οὐκ ἄτοπον, εἴπερ καὶ κινεῖσθαι ἐν ἄλλῳ καὶ ἐν ἄλλῳ ἑστάναι ταὐτὸν οὐκ ἀδύνατον. Οὐδὲ γὰρ οὕτως μίαν λέγομεν, ὡς πάντη πλήθους ἄμοιρον—τοῦτο γὰρ τῇ κρείττονι φύσει δοτέον— ἀλλὰ μίαν καὶ πλῆθος λέγομεν καὶ μετέχειν τῆς φύσεως τῆς περὶ τὰ σώματα μεριστῆς γινομένης καὶ τῆς ἀμερίστου αὖ, ὥστε πάλιν εἶναι μίαν. Ὥσπερ δὲ ἐπ’ ἐμοῦ τὸ γενόμενον περὶ τὸ μέρος πάθος οὐκ ἀνάγκη κρατεῖν τοῦ ὅλου, ὃ δ’ ἂν περὶ τὸ κυριώτερον γένηται φέρει τι εἰς τὸ μέρος, οὕτω τὰ μὲν ἐκ τοῦ παντὸς εἰς ἕκαστον σαφέστερα μᾶλλον ὁμοπαθούντων πολλαχοῦ τῷ ὅλῳ, τὰ δὲ παρ’ ἡμῶν ἄδηλον εἰ συντελεῖ πρὸς τὸ ὅλον.

3 Καὶ μὴν ἐκ τῶν ἐναντίων φησὶν ὁ λόγος καὶ συμπαθεῖν ἀλλήλοις ἡμᾶς καὶ συναλγοῦντας ἐκ τοῦ ὁρᾶν καὶ διαχεομένους καὶ εἰς τὸ φιλεῖν ἑλκομένους κατὰ φύσιν· μήποτε γὰρ τὸ φιλεῖν διὰ τοῦτο. Εἰ δὲ καὶ ἐπῳδαὶ καὶ ὅλως μαγεῖαι συνάγουσι καὶ συμπαθεῖς πόρρωθεν ποιοῦσι, πάντως τοι διὰ ψυχῆς μιᾶς. Καὶ λόγος δὲ ἠρέμα λεχθεὶς διέθηκε τὸ πόρρω, καὶ κατακούειν πεποίηκε τὸ διεστὼς ἀμήχανον ὅσον τόπον· ἐξ ὧν ἐστι τὴν ἑνότητα μαθεῖν ἁπάντων τῆς ψυχῆς μιᾶς οὔσης. Πῶς οὖν, εἰ ψυχὴ μία, ἡ μὲν λογική, ἡ δὲ ἄλογος, καί τις καὶ φυτική; Ἢ ὅτι τὸ μὲν ἀμέριστον αὐτῆς κατὰ τὸ λογικὸν τακτέον οὐ μεριζόμενον ἐν τοῖς σώμασι, τὸ δὲ μεριζόμενον περὶ σώματα ἓν μὲν ὂν καὶ αὐτό, περὶ δὲ τὰ σώματα μεριζόμενον παρεχόμενον τὴν αἴσθησιν πανταχοῦ ἄλλην δύναμιν αὐτῆς θετέον, τό τε πλαστικὸν αὐτῆς καὶ ποιητικὸν σωμάτων δύναμιν ἄλλην. Οὐχ ὅτι δὲ πλείους αἱ δυνάμεις, οὐ μία· καὶ γὰρ ἐν τῷ σπέρματι πλείους αἱ δυνάμεις καὶ ἕν· καὶ ἐξ ἑνὸς τούτου πολλὰ ἕν. Διὰ τί οὖν οὐ πανταχοῦ πᾶσαι; Καὶ γὰρ ἐπὶ τῆς μιᾶς ψυχῆς πανταχοῦ λεγομένης εἶναι ἡ αἴσθησις οὐκ ἐν πᾶσι τοῖς μέρεσιν ὁμοία, ὅ τε λόγος οὐκ ἐν ὅλῳ, τό τε φυτικὸν καὶ ἐν οἷς μὴ αἴσθησις· καὶ ὅμως εἰς ἓν ἀνατρέχει ἀποστάντα τοῦ σώματος. Τὸ δὲ θρεπτικόν, εἰ ἐκ τοῦ ὅλου, ἔχει καὶ ἐκείνης. Διὰ τί οὖν οὐ καὶ παρὰ τῆς ἡμετέρας ψυχῆς τὸ θρεπτικόν; Ὅτι τὸ τρεφόμενον μέρος τοῦ ὅλου, ὃ καὶ παθητικῶς αἰσθητικόν, ἡ δὲ αἴσθησις ἡ κρίνουσα μετὰ νοῦ ἑκάστου, ᾗ οὐδὲν ἔδει πλάττειν τὸ ὑπὸ τοῦ ὅλου τὴν πλάσιν ἔχον. Ἐπεὶ κἂν ἐποίησεν αὐτήν, εἰ μὴ ἐν τῷ ὅλῳ τούτῳ ἔδει αὐτὴν εἶναι.

4 Ταῦτα μὲν οὖν εἴρηται ὡς μὴ θαυμάζειν τὴν εἰς ἓν ἀναγωγήν. Ἀλλὰ γὰρ ζητεῖ ὁ λόγος, πῶς μία; Ἆρα γὰρ ὡς ἀπὸ μιᾶς ἢ μία αἱ πᾶσαι; Καὶ εἰ ἀπὸ μιᾶς, μεριζομένης ταύτης ἢ μενούσης μὲν ὅλης, ποιούσης δὲ παρ’ αὐτῆς οὐδὲν ἧττον πολλάς; Καὶ πῶς ἂν μένουσα οὐσία πολλὰς ποιοῖ ἐξ αὐτῆς; Λέγωμεν οὖν θεὸν συλλήπτορα ἡμῖν γενέσθαι παρακαλέσαντες, ὡς δεῖ μὲν εἶναι μίαν πρότερον, εἴπερ πολλαί, καὶ ἐκ ταύτης τὰς πολλὰς εἶναι. Εἰ μὲν οὖν σῶμα εἴη, ἀνάγκη μεριζομένου τούτου τὰς πολλὰς γίγνεσθαι, ἄλλην πάντη οὐσίαν, τὴν δὲ ἄλλην γινομένην· καὶ ὁμοιομεροῦς οὔσης ὁμοειδεῖς πάσας γενέσθαι εἶδος ἓν ταὐτὸν φερούσας ὅλον, τοῖς δὲ ὄγκοις ἑτέρας· καὶ εἰ μὲν κατὰ τοὺς ὄγκους εἶχον τοὺς ὑποκειμένους τὸ ψυχαὶ εἶναι, ἄλλας ἀλλήλων εἶναι, εἰ δὲ κατὰ τὸ εἶδος, μίαν τῷ εἴδει ψυχὰς εἶναι. Τοῦτο δέ ἐστι τὸ μίαν καὶ τὴν αὐτὴν ἐν πολλοῖς σώμασι ψυχὴν ὑπάρχειν καὶ πρὸ ταύτης τῆς μιᾶς τῆς ἐν πολλοῖς ἄλλην αὖ εἶναι μὴ ἐν πολλοῖς, ἀφ’ ἧς ἡ ἐν πολλοῖς μία, ὥσπερ εἴδωλον οὖσα πολλαχοῦ φερόμενον τῆς ἐν ἑνὶ μιᾶς, οἷον εἰ ἐκ δακτυλίου ἑνὸς πολλοὶ κηροὶ τὸν αὐτὸν τύπον ἀπομαξάμενοι φέροιεν. Ἐκείνως μὲν οὖν ἀνηλίσκετο ἂν εἰς πολλὰς ἡ μία, ὡς δὲ τὸ δεύτερον ἀσώματον μὲν ἡ ψυχὴ ἐγίνετο. Καὶ πάθημα μὲν ὂν θαυμαστὸν οὐδὲν εἶχε μίαν ποιότητα γενομένην ἐξ ἑνός τινος ἐν πολλοῖς εἶναι· καὶ εἰ κατὰ τὸ συναμφότερον δὲ ἡ ψυχή, θαυμαστὸν οὐδέν. Νῦν δὲ ἀσώματόν τε αὐτὸ τιθέμεθα καὶ οὐσίαν.

5 Πῶς οὖν οὐσία μία ἐν πολλαῖς; Ἢ γὰρ ἡ μία ἐν πᾶσιν ὅλη, ἢ ἀπὸ ὅλης καὶ μιᾶς αἱ πολλαὶ ἐκείνης μενούσης. Ἐκείνη μὲν οὖν μία, αἱ δὲ πολλαὶ εἰς ταύτην ὡς μίαν δοῦσαν ἑαυτὴν εἰς πλῆθος καὶ οὐ δοῦσαν· ἱκανὴ γὰρ πᾶσι παρασχεῖν ἑαυτὴν καὶ μένειν μία· δύναται γὰρ εἰς πάντα ἅμα καὶ ἑκάστου οὐκ ἀποτέτμηται πάντη· τὸ αὐτὸ οὖν ἐν πολλοῖς. Μὴ δή τις ἀπιστείτω· καὶ γὰρ ἡ ἐπιστήμη ὅλη, καὶ τὰ μέρη αὐτῆς ὡς μένειν τὴν ὅλην καὶ ἀπ’ αὐτῆς τὰ μέρη. Καὶ τὸ σπέρμα ὅλον καὶ ἀπ’ αὐτοῦ τὰ μέρη, ἐν οἷς πέφυκε μερίζεσθαι, καὶ ἕκαστον ὅλον καὶ μένει ὅλον οὐκ ἠλαττωμένον τὸ ὅλον—ἡ δ’ ὕλη ἐμέρισε—καὶ πάντα ἕν. Ἀλλ’ ἐν τῇ ἐπιστήμῃ, εἴποι τις ἄν, τὸ μέρος οὐχ ὅλον. Ἢ κἀκεῖ ἐνεργείᾳ μὲν μέρος τὸ προχειρισθὲν οὗ χρεία, καὶ τοῦτο προτέτακται, ἕπεται μέντοι καὶ τὰ ἄλλα δυνάμει λανθάνοντα καὶ ἔστι πάντα ἐν τῷ μέρει. Καὶ ἴσως ταύτῃ ἡ ὅλη λέγεται, τὸ δὲ μέρος· ἐκεῖ μὲν οἷον ἐνεργείᾳ ἅμα πάντα· ἕτοιμον οὖν ἕκαστον, ὃ προχειρίσασθαι θέλεις· ἐν δὲ τῷ μέρει τὸ ἕτοιμον, ἐνδυναμοῦται δὲ οἷον πλησιάσαν τῷ ὅλῳ. Ἔρημον δὲ τῶν ἄλλων θεωρημάτων οὐ δεῖ νομίζειν· εἰ δὲ μή, ἔσται οὐκέτι τεχνικὸν οὐδὲ ἐπιστημονικόν, ἀλλ’ ὥσπερ ἂν καὶ εἰ παῖς λέγοι. Εἰ οὖν ἐπιστημονικόν, ἔχει δυνάμει καὶ τὰ πάντα. Ἐπιστήσας γοῦν ὁ ἐπιστήμων ἐπάγει τὰ ἄλλα οἷον ἀκολουθίᾳ· καὶ ὁ γεωμέτρης δὲ ἐν τῇ ἀναλύσει δηλοῖ, ὡς τὸ ἓν ἔχει τὰ πρὸ αὐτοῦ πάντα, δι’ ὧν ἡ ἀνάλυσις, καὶ τὰ ἐφεξῆς δέ, ἃ ἐξ αὐτοῦ γεννᾶται. Ἀλλὰ ταῦτα διὰ τὴν ἡμετέραν ἀσθένειαν ἀπιστεῖται, καὶ διὰ τὸ σῶμα ἐπισκοτεῖται· ἐκεῖ δὲ φανὰ πάντα καὶ ἕκαστον.

8.4.9 О том, что все души — единая душа

1 Можно ли утверждать, что как, по нашим словам, едина душа каждого, потому что целиком присутствует в любом месте тела (то есть она действительно едина именно потому, что у нее нет разных частей находящихся в разных местах тела), и в этом же смысле едина ощущающая душа у ощущающих, и у растений она также целиком в каждой части, — так же едины моя и твоя, и вообще все души — единая душа, и у мира в целом душа, находящаяся во всем, — едина, причем не как нечто пространственно разделенное, но как нечто повсюду тождественное?
В самом деле, почему моя душа едина, а душа мира в целом — не едина? Ведь и в данном случае это не объем и не тело. Наконец, если и душа мира, и моя происходят от одной души, в таком случае также получается, что все души — одна. Тогда что она такое, эта единая душа?..
Но прежде следует сказать, правильно ли говорить, что все души суть одна в том же смысле, в каком едина душа каждого. В самом деле, странно, если и моя, и чья-то еще душа — одна, то есть когда ощущаю я, ощущает и другой, и если я добр, он тоже добр, и желает, когда я желаю, и вообще мы испытываем одно и то же и один с другим, и с миром в целом, так что когда что-то испытываю я, вместе со мной это ощущает и мир в целом.
И если душа — одна, то как одна оказывается разумной, другая неразумной, эта — в животных, другая — в растениях?.. Но, с другой стороны, если мы не сделаем такого предположения, то и мир не будет чем-то единым, и не отыщется единое начало душ.

2 Поэтому, во-первых, если у меня и кого-то еще душа одна, отсюда еще не следует, что и сочетание души и тела у нас одно и то же.
Будучи одним и тем же у одного и у другого, она в каждом случае будет испытывать не то же самое, как человек во мне не то же самое, что движущийся: а именно, во мне, движущемся, и в тебе, не движущемся, человек будет во мне — движущийся, а в тебе — неподвижный; при этом ничуть не нелепо и не особенно странно то, что в тебе и во мне — тот же самый человек; поэтому нет необходимости другому испытывать то же самое чувство, какое испытываю я, потому что и у одного тела эта рука не испытывает то, что испытывает другая, но испытывает душа, занимающая тело в целом.
Если же и ты должен осознавать то же, что я, то поскольку это — нечто одно, исходящее от нас обоих, наше тело должно быть общим: тогда и наши души, став одной общей, испытывали бы каждая одно и то же.
Кстати, обратим внимание, что от целого ускользает многое даже из того, что происходит в одном и том же теле, причем ускользает тем больше, чем большая у данного тела величина: говорят, например, что у больших китов, когда нечто испытывает какая-то их часть, до целого из-за относительной малости такого движения ощущение не доходит. Поэтому нет необходимости в том, чтобы некое отчетливо запечатлевшееся ощущение пронизывало всё целиком, если оно возникает в какой-то одной части; и хотя не нелепо и не следует отвергать возможности испытывать нечто вместе, однако не необходимо, чтобы при этом оставалось ощущение этого.
Не нелепо, чтобы у меня была добродетель, а у другого порок, если только не невозможно, чтобы то же самое в одном двигалось, а в другом покоилось. Ведь мы называем душу единой не в том смысле, что она полностью лишена множественности, — это следует оставить более высокой природе; но называем ее единой и множеством, а также причастной «природе, которая оказывается делимой в телах, и вместе с тем неделимой», так что она опять-таки едина.
И как нет необходимости, чтобы испытываемое какой-то моей частью охватывало целое, хотя происходящее в ведущем начале доносит нечто и до части; так исходящее от мира в целом более явственно воздействует на каждую отдельную часть (поэтому во многих местах испытывают то же, что и целое), хотя относительно исходящего от нас неясно, воздействует ли оно на целое.

3 Далее, используя противоположные примеры, наше рассуждение утверждает, что, только взглянув друг на друга, мы испытываем сочувствие, и соболезнуем, и улыбаемся друг другу, и естественным образом располагаемся к любви: иначе любовь никогда не возникала бы из-за этого.
А если к тому же заклинания и вообще магические обряды сближают людей и вызывают на расстоянии общие чувства, во всяком случае ясно, что это по причине единства души. И тихо произнесенное слово настраивает на расстоянии и заставляет покоряться то, что отстоит несказанно далеко. На основании этого также можно понять единство всех вещей в силу того, что едина душа.
— Но если душа едина, почему одна — разумная, другая — неразумная, а есть еще и растительная?
— Я думаю, то, что в душе неделимо, поскольку оно не претерпевает разделения в телах, должно быть соотнесено с разумным началом;
а то, что разделяется по телам, — хотя едино и оно, но поскольку оно разделяется по телам, сплошь наделяя их ощущением, — это следует считать другим свойством души;
а то, что образует и создает тела — еще одним ее свойством. Из-за того, что этих свойств много, душа не перестает быть единой: и у семени много свойств, а оно одно; и из этого одного — много «одних».
— Но почему тогда не все души повсюду?
— Но ведь и у одной души, хотя мы и говорим, что она повсюду, ощущения не во всех частях сходны, разум — не во всех частях целого, а растительная часть — даже там, где нет ощущения; и тем не менее все они вновь сходятся в одно по отделении от тела. И питающая часть, если она происходит из души целого, также причастна к ней.
— Но почему питающая часть души не происходит также и от нашей души?
— Потому что питаемое относится к целому, и оно же есть ощущающее в том смысле, что нечто испытывает; а различающее ощущение связано с умом каждого, в силу чего ему не нужно образовывать то, что уже получило образ от целого. Хотя оно и могло бы образовать его, если бы тому не следовало уже наличествовать в означенном целом.

4 Итак, это сказано, чтобы не удивляться возведению души в нечто одно. Но далее наше рассуждение вопрошает, в каком смысле она одна.
А именно, то ли все души — от одной, то ли все — одна?
И если от одной, то разделяясь или оставаясь целой она тем не менее создает из себя самой множество душ?
И каким образом некая сущность, пребывая, может создавать многие из себя самой?
Давайте скажем, призвав себе бога в помощники, что сначала, если уж их много, должна быть одна, и уже из нее — много.
И если бы она была телом, необходимо, чтобы многие возникали при его разделении, и чтобы каждая сущность оказывалась совершенно другой, чем любая иная. Если бы та была подобочастной, то и все оказались бы подобны ей по виду, поскольку в целом имели бы один и тот же вид, но отличались бы объемами;
так что если бы быть душами означало занимать определенный объем, они отличались бы одна от другой;
но если это связано с видом, то по виду все души — одна.
А это означает, что имеется одна и та же душа во многих телах, и до этой единой во многих есть еще одна, не находящаяся во многих, от которой происходит и эта единая во многих, подобная многократно воспроизводимому отражению той единой в своей единственности души, — как если бы многочисленные куски воска воспроизводили отпечатки одного перстня.
Итак, будь верно первое предположение, единая душа расточилась бы на многие;
а согласно второму, душа оказалась чем-то бестелесным, так что даже если бы она оказалась некоторым аффектом, не было бы ничего удивительного в том, что одно качество, возникшее из некоего единого, было во многих;
если же душа соотносится с тем и другим, — также ничего удивительного.
Но на самом деле мы полагаем, что она — бестелесна и есть сущность.

5 — Но как единая сущность присутствует во многих?
— Либо эта единая присутствует во многих целиком, либо от целой и единой души — множество душ, причем с той ничего не происходит.
Итак, та — едина, множество душ возводится к ней как к единой, а она — и переходит, и не переходит во множество: дело в том, что она способна отдавать себя всему и оставаться единой,
потому что она воздействует на все, и в то же время между ней и любой отдельной душой нет решительно никакой границы; поэтому во многих — тождественное.
И тут нельзя сомневаться: ведь и наука есть некое целое, и у нее есть части, но так, что она остается целым, а от него — части;
и семя — некое целое, и от него — части, на которые оно обычно разделяется, причем и каждая часть — некое целое, и целое не становится менее целым (то, что делит его на части, — это материя), так что все — одно.
Но кто-нибудь может сказать, что у науки часть не есть целое. Тем не менее и здесь хотя действительна та часть, которая в данный момент выбрана для использования, так что она на первом месте; но вытекают и остальные, просто в силу потенциальности — неявно; так что в данной части есть всё.
И я думаю, на основании этого следует говорить о целом и о части науки: в целом все сразу действительно, так что наготове любая часть, какую ни захочешь выбрать; но проявляется эта готовность в части, а силу имеет постольку, поскольку часть связана с целым.
И не следует считать, будто некое научное положение существует вне связи со всеми остальными: а если вне связи, оно уже не будет относиться ни к искусству, ни к науке, но будет чем-то вроде того, что может сказать ребенок.
Поэтому если перед нами научное положение, оно в возможности содержит и все остальные положения данной науки. Во всяком случае ученый выводит остальные, достраивая их путем умозаключения. В частности, геометр путем анализа обнаруживает, как одно положение содержит все предшествующие положения (в их последовательном рассмотрении и состоит анализ) и последующее (то есть то, что на его основе порождается).
Но по нашей немощи это оказывается сомнительным, а из-за тела — темным; а там — явственно и всё, и каждое.