ΠΕΡΙ ΨΥΧΗΣ ΑΠΟΡΙΩΝ ΠΡΩΤΟΝ

1 Περὶ ψυχῆς, ὅσα ἀπορήσαντας δεῖ εἰς εὐπορίαν καταστῆναι, ἢ καὶ ἐν αὐταῖς ταῖς ἀπορίαις στάντας τοῦτο γοῦν κέρδος ἔχειν, εἰδέναι τὸ ἐν τούτοις ἄπορον, ὀρθῶς ἂν ἔχοι τὴν πραγματείαν ποιήσασθαι. Περὶ τίνος γὰρ ἄν τις μᾶλλον τὸ πολὺ λέγων καὶ σκοπούμενος εὐλόγως ἂν διατρίβοι ἢ περὶ ταύτης; Διά τε πολλὰ καὶ ἄλλα, καὶ ὅτι ἐπ’ ἄμφω τὴν γνῶσιν δίδωσιν, ὧν τε ἀρχή ἐστι καὶ ἀφ’ ὧν ἐστι. Πειθοίμεθα δ’ ἂν καὶ τῷ τοῦ θεοῦ παρακελεύσματι αὑτοὺς γινώσκειν παρακελευομένῳ περὶ τούτου τὴν ἐξέτασιν ποιούμενοι. Ζητεῖν τε τὰ ἄλλα καὶ εὑρεῖν βουλόμενοι δικαίως ἂν τὸ ζητοῦν τί ποτ’ ἐστὶ τοῦτο ζητοῖμεν, τό τε ἐραστὸν ποθοῦντες λαβεῖν θέαμα τοῦ νοῦ. Ἦν γὰρ καὶ ἐν τῷ παντὶ νῷ τὸ διττόν· ὥστε εὐλόγως ἐν τοῖς κατὰ μέρος τὸ μὲν οὕτως μᾶλλον, τὸ δὲ οὕτω. Τὰς δὲ ὑποδοχὰς τῶν θεῶν ὅπως, σκεπτέον. Ἀλλὰ τοῦτο μέν, ὅταν πῶς ἐν σώματι ψυχὴ γίγνεται ζητῶμεν· νῦν δὲ πάλιν ἐπανίωμεν ἐπὶ τοὺς λέγοντας ἐκ τῆς τοῦ παντὸς ψυχῆς καὶ τὰς ἡμετέρας εἶναι. Οὐδὲ γὰρ ἴσως ἱκανὸν φήσουσιν εἶναι τὸ φθάνειν μέχρι τῶν αὐτῶν καὶ τὰς ἡμετέρας, μέχρις ὧν καὶ ἡ τοῦ παντὸς ψυχὴ ἔρχεται, μηδὲ τὸ ὁμοίως νοερόν, καὶ εἰ συγχωροῖεν τὸ ὁμοίως, τῷ μὴ μόρια αὐτῆς εἶναι· εἶναι γὰρ ὁμοειδῆ καὶ τὰ μέρη τοῖς ὅλοις. Παραθήσονται δὲ καὶ Πλάτωνα τοῦτο δοξάζοντα, ὅταν πιστούμενος τὸ πᾶν ἔμψυχον εἶναι λέγῃ, ὡς σῶμα μέρος ὂν τοῦ παντὸς τὸ ἡμέτερον, οὕτω καὶ ψυχὴν τὴν ἡμετέραν μέρος τῆς τοῦ παντὸς ψυχῆς εἶναι. Καὶ τὸ συνέπεσθαι δὲ ἡμᾶς τῇ τοῦ παντὸς περιφορᾷ καὶ λεγόμενον καὶ δεικνύμενον ἐναργῶς εἶναι, καὶ τὰ ἤθη καὶ τὰς τύχας ἐκεῖθεν λαμβάνοντας εἴσω τε γενομένους ἐν αὐτῷ ἐκ τοῦ περιέχοντος ἡμᾶς τὴν ψυχὴν λαμβάνειν. Καὶ ὅπερ ἐπὶ ἡμῶν μέρος ἕκαστον ἡμῶν παρὰ τῆς ἡμετέρας ψυχῆς λαμβάνει, οὕτω καὶ ἡμᾶς ἀνὰ τὸν αὐτὸν λόγον μέρη πρὸς τὸ ὅλον ὄντας παρὰ τῆς ὅλης ψυχῆς μεταλαμβάνειν ὡς μέρη. Καὶ τὸ ψυχὴ δὲ πᾶσα παντὸς ἐπιμελεῖται τοῦ ἀψύχου τὸ αὐτὸ τοῦτο σημαίνειν καὶ οὐκ ἄλλο τι ἔξωθεν ψυχῆς καταλείποντος μετὰ τὴν τοῦ ὅλου· αὕτη γὰρ ἡ τὸ πᾶν ἄψυχον ἐν ἐπιμελείᾳ τιθεμένη.

2 Πρὸς δὴ ταῦτα πρῶτον ἐκεῖνο λεκτέον, ὡς ὁμοειδῆ τιθέμενοι τῷ τῶν αὐτῶν συγχωρεῖν ἐφάπτεσθαι, τὸ αὐτὸ γένος κοινὸν διδόντες ἔξω ποιοῦσι τοῦ μέρος εἶναι· ἀλλὰ μᾶλλον ἂν τὴν αὐτὴν καὶ μίαν καὶ ἑκάστην πᾶσαν δικαιότερον ἂν εἴποιεν. Μίαν δὲ ποιοῦντες εἰς ἄλλο ἀναρτῶσιν, ὃ μηκέτι τοῦδε ἢ τοῦδε ἀλλὰ οὐδενὸς ὂν αὐτὸ ἢ κόσμου ἤ τινος ἄλλου αὐτὸ ποιεῖ, ὃ καὶ κόσμου καὶ ὁτουοῦν ἐμψύχου. Καὶ γὰρ ὀρθῶς ἔχει μὴ πᾶσαν τὴν ψυχήν τινος εἶναι οὐσίαν γε οὖσαν, ἀλλ’ εἶναι, ἣ μή τινός ἐστιν ὅλως, τὰς δέ, ὅσαι τινός, γίγνεσθαί ποτε κατὰ συμβεβηκός. Ἴσως δὲ δεῖ λαβεῖν τὸ μέρος ἐν τοῖς τοιούτοις πῶς λέγεται σαφέστερον. Τὸ μὲν δὴ ὡς σωμάτων μέρος, εἴτε ὁμοειδὲς τὸ σῶμα, εἴτε ἀνομοειδές, ἐατέον ἐκεῖνο μόνον ἐπισημηναμένους, ὡς ἐπὶ τῶν ὁμοιομερῶν ὅταν λέγηται μέρος, κατὰ τὸν ὄγκον ἐστὶ τὸ μέρος, οὐ κατὰ τὸ εἶδος, οἷον τὴν λευκότητα· οὐ γὰρ ἡ ἐν τῷ μορίῳ τοῦ γάλακτος λευκότης μέρος ἐστὶ τῆς τοῦ παντὸς γάλακτος λευκότητος, ἀλλὰ μορίου μέν ἐστι λευκότης, μόριον δὲ οὐκ ἔστι λευκότητος· ἀμέγεθες γὰρ ὅλως καὶ οὐ ποσὸν ἡ λευκότης. Ἀλλὰ τοῦτο μὲν οὕτως. Ὅταν δ’ ἐπὶ τῶν οὐ σωμάτων λέγωμεν μέρος, ἤτοι οὕτως ὡς ἐπὶ τῶν ἀριθμῶν λέγοιμεν ἄν, ὡς τὰ δύο τῶν δέκα· ἔστω δὲ ἐπὶ ψιλῶν μόνων τὸ λεγόμενον· ἢ ὡς κύκλου καὶ γραμμῆς μέρος, ἢ ὡς ἐπιστήμης μέρος τὸ θεώρημα. Ἐπὶ μὲν δὴ τῶν μονάδων καὶ τῶν σχημάτων ἀνάγκη ὥσπερ ἐπὶ τῶν σωμάτων ἐλαττοῦσθαί τε τὸ ὅλον τῷ εἰς τὰ μέρη μερισμῷ, ἐλάττω τε τὰ μέρη ἕκαστα τῶν ὅλων εἶναι· ποσὰ γὰρ ὄντα καὶ τὸ εἶναι ἐν τῷ ποσῷ ἔχοντα, οὐ τὸ αὐτοποσὸν ὄντα, μείζω καὶ ἐλάττω ἐξ ἀνάγκης γίνεται. Κατὰ δὴ ταῦτα οὐκ ἐνδέχεται ἐπὶ ψυχῆς τὸ μέρος λέγεσθαι. Οὔτε γὰρ ποσὸν οὕτως, ὡς δεκάδα τὴν πᾶσαν, τὴν δὲ μονάδα εἶναι· ἄλλα τε γὰρ πολλὰ καὶ ἄτοπα συμβήσεται, καὶ οὐχ ἕν τι τὰ δέκα, καὶ ἑκάστη αὐτῶν τῶν μονάδων ἢ ψυχὴ ἔσται, ἢ ἐξ ἀψύχων ἁπάντων ἡ ψυχή, καὶ ὅτι καὶ τὸ μέρος τῆς ὅλης ψυχῆς συγκεχώρηται ὁμοειδὲς εἶναι. Τὸ δὲ ἐπὶ τοῦ συνεχοῦς οὐκ ἀνάγκη τὸ μέρος, οἷον τὸ ὅλον ἐστίν, εἶναι, οἷον κύκλου ἢ τετραγώνου, ἢ οὐ πάντα γε τὰ μόρια ὅμοια ἐφ’ ὧν ἔστι λαβεῖν τὸ μέρος, οἷον ἐπὶ τῶν τριγώνων τρίγωνα, ἀλλὰ παραλλάσσοντα· τὴν δὲ ψυχὴν ὁμοειδῆ τίθενται εἶναι. Καὶ ἐπὶ γραμμῆς δὲ τὸ μὲν μέρος ἔχει τὸ γραμμὴ εἶναι, ἀλλὰ τῷ μεγέθει διαφέρει καὶ ἐνταῦθα. Ἐπὶ δὲ ψυχῆς ἡ διαφορὰ τῷ μεγέθει εἰ λέγοιτο τῆς μερικῆς πρὸς τὴν ὅλην, ποσόν τι ἔσται καὶ σῶμα τὴν διαφορὰν λαμβάνουσα καθὸ ψυχὴ παρὰ τοῦ ποσοῦ· ἀλλὰ ὑπέκειντο πᾶσαι ὅμοιαι καὶ ὅλαι. Φαίνεται δὲ οὐδὲ μεριζομένη οὕτως ὡς τὰ μεγέθη, οὐδ’ ἂν συγχωρήσαιεν δὲ οὐδὲ αὐτοὶ κατατέμνεσθαι τὴν ὅλην εἰς μέρη· ἀναλώσουσι γὰρ τὴν ὅλην, καὶ ὄνομα μόνον ἔσται, εἰ μὴ ἀρχή τίς ποτε ἦν πᾶσα, ὡς εἰ οἴνου μερισθέντος εἰς πολλὰ ἕκαστον τὸ ἐν ἑκάστῳ ἀμφορεῖ λέγοι〈το〉 μέρος οἴνου τοῦ ὅλου. Ἆρ’ οὖν οὕτω μέρος ὡς θεώρημα τὸ τῆς ἐπιστήμης λέγεται τῆς ὅλης ἐπιστήμης, αὐτῆς μὲν μενούσης οὐδὲν ἧττον, τοῦ δὲ μερισμοῦ οἷον προφορᾶς καὶ ἐνεργείας ἑκάστου οὔσης; Ἐν δὴ τῷ τοιούτῳ ἕκαστον μὲν δυνάμει ἔχει τὴν ὅλην ἐπιστήμην, ἡ δέ ἐστιν οὐδὲν ἧττον ὅλη. Εἰ δὴ οὕτως ἐπὶ ψυχῆς τῆς τε ὅλης καὶ τῶν ἄλλων, οὐκ ἂν ἡ ὅλη, ἧς τὰ τοιαῦτα μέρη, ἔσται τινός, ἀλλὰ αὐτὴ ἀφ’ ἑαυτῆς· οὐ τοίνυν οὐδὲ τοῦ κόσμου, ἀλλά τις καὶ αὕτη τῶν ἐν μέρει. Μέρη ἄρα πᾶσαι μιᾶς ὁμοειδεῖς οὖσαι. Ἀλλὰ πῶς ἡ μὲν κόσμου, αἱ δὲ μερῶν τοῦ κόσμου;

3 Ἀλλ’ ἆρα οὕτω μέρη, ὥσπερ ἂν καὶ ἐφ’ ἑνὸς ζῴου τις εἴποι τὴν ἐν τῷ δακτυλίῳ ψυχὴν μέρος τῆς ἐν τῷ παντὶ ζῴῳ ὅλης; Ἀλλ’ οὗτός γε ὁ λόγος ἢ οὐδεμίαν ποιεῖ ψυχὴν ἔξω σώματος γίγνεσθαι, ἢ πᾶσαν οὐκ ἐν σώματι, ἀλλ’ ἔξω τοῦ σώματος τοῦ κόσμου τὴν τοῦ παντὸς λεγομένην. Τοῦτο δὲ σκεπτέον· νῦν δὲ ὡς λέγοιτο ἂν κατὰ τὴν εἰκόνα ἐξεταστέον. Εἰ γὰρ ἡ τοῦ παντὸς παρέχει αὑτὴν πᾶσι τοῖς ἐν μέρει ζῴοις, καὶ οὕτω μέρος ἑκάστη, διαιρεθεῖσα μὲν οὐκ ἂν αὑτὴν ἑκάστῳ παρέχοι, ἡ αὐτὴ δὲ πανταχοῦ ἔσται ἡ ὅλη, μία καὶ ἡ αὐτὴ ἐν πολλοῖς ἅμα οὖσα. Τοῦτο δὲ οὐκέτ’ ἂν τὴν μὲν ὅλην, τὴν δὲ μέρος ἂν εἶναι παράσχοιτο, καὶ μάλιστα οἷς τὸ αὐτὸ δυνάμεως πάρεστιν· 〈εἰσὶ γὰρ ἐν ἀμφοτέραις ἅρασαι〉. Ἐπεὶ καὶ οἷς ἄλλο ἔργον, τῷ δὲ ἄλλο, οἷον ὀφθαλμοῖς καὶ ὠσίν, οὐ μόριον ἄλλο ψυχῆς ὁράσει, ἄλλο δὲ ὠσὶ λεκτέον παρεῖναι —ἄλλων δὲ τὸ μερίζειν οὕτως—ἀλλὰ τὸ αὐτό, κἂν ἄλλη δύναμις ἐν ἑκατέροις ἐνεργῇ· [εἰσὶ γὰρ ἐν ἀμφοτέραις ἅπασαι·] τῷ δὲ τὰ ὄργανα διάφορα εἶναι διαφόρους τὰς ἀντιλήψεις γίνεσθαι, πάσας μέντοι εἰδῶν εἶναι † εἰς εἶδος πάντα δυνάμενον μορφοῦσθαι †. Δηλοῖ δὲ καὶ τὸ εἰς ἓν ἀναγκαῖον εἶναι πάντα ἰέναι. Τῶν δὲ ὀργάνων, δι’ ὧν, μὴ 〈πάντα〉 πάντα δύνασθαι δέξασθαι, καὶ τὰ μὲν παθήματα διάφορα γίνεσθαι τοῖς ὀργάνοις, τὴν δὲ κρίσιν παρὰ τοῦ αὐτοῦ οἷον δικαστοῦ καὶ τοὺς λόγους τοὺς λεγομένους καὶ τὰ πραχθέντα κατανενοηκότος. Ἀλλ’ ὅτι ἕν γε πανταχοῦ, εἴρηται, καὶ ἐν τοῖς διαφόροις τῶν ἔργων. Εἴ τε ὡς αἱ αἰσθήσεις, οὐκ ἔνι ἕκαστον αὐτὸν νοεῖν, ἀλλ’ ἐκείνην· εἰ δ’ οἰκεία ἦν ἡ νόησις, ἐφ’ ἑαυτῆς ἑκάστη. Ὅταν δὲ καὶ λογικὴ ᾖ ψυχή, καὶ οὕτω λογικὴ ὡς 〈ἡ〉 ὅλη λέγεται, τὸ λεγόμενον μέρος ταὐτόν, ἀλλ’ οὐ μέρος ἔσται τοῦ ὅλου.

4 Τί οὖν φατέον, εἰ οὕτω μία, ὅταν τις ζητῇ τὸ ἐντεῦθεν πρῶτον μὲν ἀπορῶν, εἰ οἷόν τε οὕτως ἓν ἅμα ἐν πᾶσιν, ἔπειτα, ὅταν ἐν σώματι ᾖ, ἡ δὲ μὴ ἐν σώματι; Ἴσως γὰρ ἀκολουθήσει ἀεὶ ἐν σώματι πᾶσαν εἶναι καὶ μάλιστα τὴν τοῦ παντός· οὐ γὰρ ὥσπερ ἡ ἡμετέρα λέγεται καταλείπειν τὸ σῶμα· καίτοι τινές φασι τόδε μὲν καταλείψειν, οὐ πάντη δὲ ἔξω σώματος ἔσεσθαι. Ἄλλ’ εἰ πάντη ἔξω σώματος ἔσται, πῶς ἡ μὲν καταλείψει, ἡ δὲ οὔ, ἡ αὐτὴ οὖσα; Ἐπὶ μὲν οὖν τοῦ νοῦ ἑτερότητι χωριζομένου ἑαυτοῦ κατὰ μέρη μάλιστα ἀπ’ ἀλλήλων, ὄντων δὲ ὁμοῦ ἀεί— ἀμέριστος γὰρ ἂν εἴη αὕτη ἡ οὐσία—οὐδεμία τοιαύτη ἂν ἀπορία κατέχοι· ἐπὶ δὲ τῆς ψυχῆς τῆς λεγομένης μεριστῆς εἶναι κατὰ σώματα τοῦτο τὸ ἕν τι εἶναι πάσας πολλὰς ἂν ἔχοι ἀπορίας· εἰ μή τις τὸ μὲν ἓν στήσειεν ἐφ’ ἑαυτοῦ μὴ πῖπτον εἰς σῶμα, εἶτ’ ἐξ ἐκείνου τὰς πάσας, τήν τε τοῦ ὅλου καὶ τὰς ἄλλας, μέχρι τινὸς οἷον συνούσας 〈ἀλλήλαισ〉 καὶ μίαν τῷ μηδενός τινος γίνεσθαι, τοῖς δὲ πέρασιν αὐτῶν ἐξηρτημένας [καὶ συνούσας ἀλλήλαις] πρὸς τὸ ἄνω ὡδὶ καὶ ὡδὶ ἐπιβάλλειν, οἷον φωτὸς δὴ πρὸς τῇ γῇ μεριζομένου κατ’ οἴκους καὶ οὐ μεμερισμένου, ἀλλ’ ὄντος ἑνὸς οὐδὲν ἧττον. Καὶ τὴν μὲν τοῦ παντὸς ἀεὶ ὑπερέχειν τῷ μηδὲ εἶναι αὐτῇ τὸ κατελθεῖν μηδὲ τῷ κάτω μηδὲ ἐπιστροφὴν τῶν τῇδε, τὰς δ’ ἡμετέρας τῷ τε εἶναι ἀφωρισμένον αὐταῖς τὸ μέρος ἐν τῷδε καὶ τῇ ἐπιστροφῇ τοῦ προσδεομένου φροντίσεως, τῆς μὲν οὖν ἐοικυίας τῇ ἐν φυτῷ μεγάλῳ ψυχῇ, ἣ ἀπόνως τὸ φυτὸν καὶ ἀψόφως διοικεῖ, τοῦ κατωτάτω τῆς ψυχῆς τοῦ παντός, τοῦ δὲ ἡμῶν κάτω, οἷον εἰ εὐλαὶ ἐν σαπέντι μέρει τοῦ φυτοῦ γίγνοιντο· οὕτω γὰρ τὸ σῶμα τὸ ἔμψυχον ἐν τῷ παντί. Τῆς δὲ ἄλλης ψυχῆς τῆς ὁμοειδοῦς τῷ ἄνω τῆς ὅλης, οἷον εἴ τις γεωργὸς ἐν φροντίδι τῶν ἐν τῷ φυτῷ εὐλῶν γίνοιτο καὶ ταῖς μερίμναις πρὸς τῷ φυτῷ γίγνοιτο, ἢ εἴ τις ὑγιαίνοντα μὲν καὶ μετὰ τῶν ἄλλων τῶν ὑγιαινόντων ὄντα πρὸς ἐκείνοις εἶναι λέγοι, πρὸς οἷς ἐστιν ἢ πράττων ἢ θεωρίαις ἑαυτὸν παρέχων, νοσήσαντος δὲ καὶ πρὸς ταῖς τοῦ σώματος θεραπείαις ὄντος πρὸς τῷ σώματι εἶναι καὶ τοῦ σώματος γεγονέναι.

5 Ἀλλὰ πῶς ἔτι ἡ μὲν σή, ἡ δὲ τοῦδε, ἡ δὲ ἄλλου ἔσται; ἆρ’ οὖν τοῦδε μὲν κατὰ τὸ κάτω, οὐ τοῦδε δέ, ἀλλ’ ἐκείνου κατὰ τὸ ἄνω; Ἀλλ’ οὕτω γε Σωκράτης μὲν ἔσται ὅταν ἐν σώματι καὶ ἡ Σωκράτους ψυχή· ἀπολεῖται δέ, ὅταν μάλιστα γένηται ἐν τῷ ἀρίστῳ. Ἢ ἀπολεῖται οὐδὲν τῶν ὄντων· ἐπεὶ κἀκεῖ οἱ νόες οὐκ ἀπολοῦνται, ὅτι μή εἰσι σωματικῶς μεμερισμένοι, εἰς ἕν, ἀλλὰ μένει ἕκαστον ἐν ἑτερότητι ἔχον τὸ αὐτὸ ὅ ἐστιν εἶναι. Οὕτω τοίνυν καὶ ψυχαὶ ἐφεξῆς καθ’ ἕκαστον νοῦν ἐξηρτημέναι, λόγοι νῶν οὖσαι καὶ ἐξειλιγμέναι μᾶλλον ἢ ἐκεῖνοι, οἷον πολὺ ἐξ ὀλίγου γενόμεναι, συναφεῖς τῷ ὀλίγῳ οὖσαι ἀμερεστέρῳ ἐκείνων ἑκάστῳ, μερίζεσθαι ἤδη θελήσασαι καὶ οὐ δυνάμεναι εἰς πᾶν μερισμοῦ ἰέναι, τὸ ταὐτὸν καὶ ἕτερον σῴζουσαι, μένει τε ἑκάστη ἓν καὶ ὁμοῦ ἓν πᾶσαι. Εἴρηται δὴ κεφάλαιον τοῦ λόγου, ὅτι ἐκ μιᾶς, καὶ αἱ ἐκ μιᾶς πολλαὶ κατὰ τὰ αὐτὰ τῷ νῷ, κατὰ τὰ αὐτὰ μερισθεῖσαι καὶ οὐ μερισθεῖσαι, καὶ λόγος εἷς τοῦ νοῦ ἡ μένουσα καὶ ἀπ’ αὐτῆς λόγοι μερικοὶ καὶ ἄυλοι, ὥσπερ ἐκεῖ.

6 Διὰ τί δὲ ἡ μὲν τοῦ παντὸς ψυχὴ ὁμοειδὴς οὖσα πεποίηκε κόσμον, ἡ δὲ ἑκάστου οὔ, ἔχουσα καὶ αὐτὴ πάντα ἐν ἑαυτῇ; Τὸ γὰρ δύνασθαι ἐν πολλοῖς γίνεσθαι ἅμα καὶ εἶναι εἴρηται. Νῦν δὲ λεκτέον—τάχα γὰρ καὶ πῶς ταὐτὸν ἐν ἄλλῳ καὶ ἄλλῳ τὸ μὲν τοδί, τὸ δὲ τοδὶ ποιεῖ ἢ πάσχει ἢ ἄμφω, γνωσθήσεται· ἢ καθ’ αὑτό γε τοῦτο ἐπισκεπτέον—πῶς οὖν καὶ διὰ τί κόσμον πεποίηκεν, αἱ δὲ μέρος τι κόσμου διοικοῦσιν; Ἢ θαυμαστὸν οὐδὲν τοὺς τὴν αὐτὴν ἐπιστήμην ἔχοντας τοὺς μὲν πλειόνων, τοὺς δὲ ἐλαττόνων ἄρχειν. Ἀλλὰ διὰ τί, εἰπεῖν ἂν ἔχοι τις. Ἀλλ’ ἔστιν, εἴποι τις ἄν, καὶ ψυχῶν διαφορά, ἢ μᾶλλον, καθὸ ἡ μὲν οὐκ ἀπέστη τῆς ὅλης, ἀλλ’ ἔσχεν ἐκεῖ οὖσα περὶ αὐτὴν τὸ σῶμα, αἱ δὲ ἤδη ὄντος οἷον ἀδελφῆς ψυχῆς ἀρχούσης μοίρας διέλαχον, οἷον προπαρασκευασάσης ταύτης αὐταῖς οἰκήσεις. Ἔστι δὲ καὶ τὴν μὲν πρὸς τὸν ὅλον νοῦν ἰδεῖν, τὰς δὲ μᾶλλον πρὸς τοὺς αὑτῶν τοὺς ἐν μέρει. Τάχα δ’ ἂν καὶ αὗται δύναιντο ποιεῖν, τῆς δὲ ποιησάσης οὐκέτι οἷόν τε καὶ αὐταῖς, πρώτης ἐκείνης ἀρξάσης. Τὸ δ’ αὐτὸ ἄν τις ἠπόρησε, καὶ εἰ ἡτισοῦν καὶ ἄλλη πρώτη κατεῖχε. Βέλτιον δὲ λέγειν τῷ ἐξηρτῆσθαι μᾶλλον τῶν ἄνω· τῶν γὰρ ἐκεῖ νενευκότων ἡ δύναμις μείζων. Σῴζουσαι γὰρ αὑτὰς ἐπ’ ἀσφαλοῦς ἐκ τοῦ ῥᾴστου ποιοῦσι· δυνάμεως γὰρ μείζονος μὴ πάσχειν ἐν οἷς ποιεῖ· ἡ δὲ δύναμις ἐκ τοῦ ἄνω μένειν. Μένουσα οὖν ἐν αὐτῇ ποιεῖ προσιόντων, αἱ δὲ αὐταὶ προσῆλθον. Ἀπέστησαν οὖν εἰς βάθος. Ἢ πολὺ αὐτῶν καθελκυσθὲν συνεφειλκύσατο καὶ αὐτὰς ταῖς γνώμαις εἰς τὸ κάτω εἶναι. Τὸ γὰρ δευτέρας καὶ τρίτας τῷ ἐγγύθεν καὶ τῷ πορρώτερον ὑπονοητέον εἰρῆσθαι, ὥσπερ καὶ παρ’ ἡμῖν οὐχ ὁμοίως πάσαις ψυχαῖς ὑπάρχει τὸ πρὸς τὰ ἐκεῖ, ἀλλ’ οἱ μὲν ἑνοῖντο ἄν, οἱ δὲ βάλλοιεν ἂν ἐγγὺς ἐφιέμενοι, οἷς δὲ ἧττον ἂν ἔχοι τοῦτο, καθὸ ταῖς δυνάμεσιν οὐ ταῖς αὐταῖς ἐνεργοῦσιν, ἀλλ’ οἱ μὲν τῇ πρώτῃ, οἱ δὲ τῇ μετ’ ἐκείνην, οἱ δὲ τῇ τρίτῃ, ἁπάντων τὰς πάσας ἐχόντων.

7 Ταῦτα μὲν οὖν ταύτῃ. Ἀλλὰ τὸ ἐν Φιλήβῳ λεχθὲν παρέχον ὑπόνοιαν μοίρας τῆς τοῦ παντὸς τὰς ἄλλας εἶναι; Βούλεται δὲ ὁ λόγος οὐ τοῦτο, ὅ τις οἴεται, ἀλλ’ ὅπερ ἦν χρήσιμον αὐτῷ τότε, καὶ τὸν οὐρανὸν ἔμψυχον εἶναι. Τοῦτο οὖν πιστοῦται λέγων, ὡς ἄτοπον τὸν οὐρανὸν ἄψυχον λέγειν ἡμῶν, οἳ μέρος σώματος ἔχομεν τοῦ παντός, ψυχὴν ἐχόντων. Πῶς γὰρ ἂν τὸ μέρος ἔσχεν ἀψύχου τοῦ παντὸς ὄντος; Δῆλον δὲ μάλιστα τὸ τῆς γνώμης αὐτοῦ ἐν Τιμαίῳ ποιεῖ, οὗ γενομένης τῆς ψυχῆς τοῦ παντὸς ὕστερον τὰς ἄλλας ποιεῖ ἐκ τοῦ αὐτοῦ μιγνύων κρατῆρος, ἀφ’ οὗ καὶ ἡ τῶν ὅλων, ὁμοειδῆ ποιῶν καὶ τὴν ἄλλην, τὴν δὲ διαφορὰν δευτέροις καὶ τρίτοις διδούς. Τὸ δὲ ἐν τῷ Φαίδρῳ «ψυχὴ πᾶσα παντὸς ἐπιμελεῖται τοῦ ἀψύχου»; Τί γὰρ ἂν εἴη, ὃ σώματος τὴν φύσιν διοικεῖ καὶ ἢ πλάττει ἢ τάττει ἢ ποιεῖ ἢ ψυχή; Καὶ οὐχ ἡ μὲν πέφυκε τοῦτο δύνασθαι, ἡ δὲ οὔ. Ἡ μὲν οὖν τελεία, φησίν, ἡ τοῦ παντὸς μετεωροποροῦσα οὐ δῦσα, ἀλλ’ οἷον ἐποχουμένη, εἰς τὸν κόσμον ποιεῖ καὶ ἥτις ἂν τελεία ᾖ, οὕτω διοικεῖ. »Ἡ δὲ πτερορρυήσασα» εἰπὼν ἄλλην ταύτην παρ’ ἐκείνην ποιεῖ. Τὸ δὲ συνέπεσθαι τῇ τοῦ παντὸς περιφορᾷ καὶ ἤθη ἐκεῖθεν κομίζεσθαι καὶ πάσχειν παρ’ αὐτοῦ οὐδὲν ἂν εἴη σημεῖον τοῦτο τοῦ μέρη τὰς ἡμετέρας εἶναι. Ἱκανὴ γὰρ ψυχὴ καὶ παρὰ φύσεως τόπων πολλὰ ἀπομάττεσθαι καὶ ὑδάτων καὶ ἀέρος· καὶ πόλεων διάφοροι οἰκήσεις καὶ τῶν σωμάτων αἱ κράσεις. Καί τι ἔφαμεν ἔχειν ἐν τῷ παντὶ ὄντες τῆς τοῦ ὅλου ψυχῆς, καὶ παρὰ τῆς περιφορᾶς συνεχωροῦμεν τὸ πάσχειν, ἀλλ’ ἀντετίθεμεν ἄλλην ψυχὴν πρὸς ταῦτα καὶ μάλιστα τῇ ἀντιστάσει δεικνυμένην ἄλλην. Τὸ δ’ ὅτι εἴσω γεννώμεθα ἐν αὐτῷ, καὶ ἐπὶ τῶν μητρῶν φαμὲν ἑτέραν εἶναι οὐ τὴν τῆς μητρὸς τὴν ἐπεισιοῦσαν.

8 Ταῦτα μὲν οὖν οὕτως ἂν ἔχοι λύσεως καὶ τοῦ τῆς συμπαθείας μὴ ἐμποδίζοντος τὸν λόγον· ἐκ γὰρ τῆς αὐτῆς πᾶσαι οὖσαι, ἐξ ἧς καὶ ἡ τοῦ ὅλου, συμπαθεῖς. Καὶ γὰρ εἴρηται, ὅτι καὶ μία καὶ πολλαί. Περὶ δὲ τοῦ μέρους πρὸς τὸ ὅλον τῆς διαφορᾶς ὅπως, εἴρηται. Εἴρηται δὲ καὶ ὅλως περὶ διαφορᾶς ψυχῆς καὶ νῦν συντόμως λεγέσθω, ὅτι καὶ παρὰ τὰ σώματα μὲν ἂν γίγνοιτο διαφέρειν καὶ ἐν τοῖς ἤθεσι μάλιστα καὶ ἐν τοῖς τῆς διανοίας ἔργοις καὶ ἐκ τῶν προβεβιωμένων βίων· κατὰ γὰρ τοὺς προβεβιωμένους φησὶ τὰς αἱρέσεις ταῖς ψυχαῖς γίγνεσθαι. Εἰ δέ τις φύσιν ψυχῆς ὅλως λαμβάνοι, καὶ ἐν ταύταις εἴρηνται αἱ διαφοραί, ἐν οἷς καὶ δεύτερα καὶ τρίτα ἐλέγετο, καὶ ὅτι πάντα πᾶσαι, κατὰ δὲ τὸ ἐνεργῆσαν ἐν αὐτῇ ἑκάστη· τοῦτο δὲ τῷ τὴν μὲν ἑνοῦσθαι ἐνεργείᾳ, τὴν δὲ ἐν γνώσει 〈εἶναι〉, τὴν δὲ ἐν ὀρέξει, καὶ ἐν τῷ ἄλλην ἄλλα βλέπειν καὶ ἅπερ βλέπει εἶναι καὶ γίγνεσθαι· καὶ τὸ πλῆρες δὲ ταῖς ψυχαῖς καὶ τέλειον οὐχὶ ταὐτὸν πάσαις. Ἀλλ’ εἰ ποικίλον τὸ ὅλον σύνταγμα αὐταῖς —εἷς γὰρ πᾶς λόγος πολὺς καὶ ποικίλος, ὥσπερ ζῷον ψυχικὸν πολλὰς μορφὰς ἔχον—εἰ δὴ τοῦτο, καὶ σύνταξίς ἐστι, καὶ οὐ διέσπασται τὰ ὄντα ὅλως ἀπ’ ἀλλήλων, οὐδὲ τὸ εἰκῆ ἐν τοῖς οὖσιν, ὅπου μηδὲ ἐν τοῖς σώμασι, καὶ ἀριθμόν τινα ἀκόλουθόν ἐστιν εἶναι. Καὶ γὰρ αὖ ἑστάναι δεῖ τὰ ὄντα, καὶ τὰ αὐτὰ τὰ νοητὰ εἶναι, καὶ ἕκαστον ἓν ἀριθμῷ εἶναι· οὕτω γὰρ τὸ τόδε. Τοῖς μὲν γὰρ τῶν σωμάτων τῷ φύσει τοῦ καθέκαστον ῥέοντος ἅτε ἐπακτοῦ τοῦ εἴδους ὄντος τὸ εἶναι κατ’ εἶδος ἀεὶ ὑπάρχει μιμήσει τῶν ὄντων, τοῖς δὲ ἅτε οὐκ ἐκ συνθέσεως οὖσι τὸ εἶναί ἐστιν ἐν τῷ ὅ ἐστιν ἀριθμῷ ἕν, ὅπερ ἐξ ἀρχῆς ὑπάρχει, καὶ οὔτε γίνεται ὃ μὴ ἦν, οὔτε ὅ ἐστιν οὐκ ἔσται. Ἐπεὶ καὶ εἰ ποιοῦν τι ἔσται αὐτά, ἐκ μὲν ὕλης οὐκ ἄν· εἰ δὲ καὶ τοῦτο, δεῖ τι καὶ ἐξ αὐτοῦ οὐσιῶδες προσθεῖναι· ὥστε μεταβολὴ περὶ αὐτὸ ἐκεῖνο ἔσται, εἰ νῦν πλέον ποιεῖ ἢ ἔλαττον. Καὶ διὰ τί νῦν, ἀλλ’ οὐκ ἀεὶ οὕτως; Καὶ τὸ γενόμενον δὲ οὐκ ἀίδιον, εἴπερ πλέον καὶ ἔλαττον· κεῖται δὲ ἡ ψυχὴ τοιοῦτον. Πῶς οὖν ἄπειρον, εἰ στήσεται; Ἢ τῇ δυνάμει τὸ ἄπειρον, ὅτι ἡ δύναμις ἄπειρος, οὐχ ὡς μερισθησομένης εἰς ἄπειρον. Ἐπεὶ καὶ ὁ θεὸς οὐ πεπερασμένος. Καὶ αὗται τοίνυν οὐ πέρατι ἀλλοτρίῳ ἐστὶν ἑκάστη ὅ ἐστιν, οἷον τοσαύτη, ἀλλ’ αὐτή ἐστιν ὅσον θέλει, καὶ οὐ μή ποτε γένηται προιοῦσα ἔξω αὐτῆς, ἀλλὰ φθάνει μὲν πανταχοῦ, ὃ πέφυκεν αὐτῆς ἐπὶ τὰ σώματα [εἰς τὰ σώματα] φθάνειν· οὐ μὴν διέσπασται ἀφ’ ἑαυτῆς, ὅταν ᾖ καὶ ἐν τῷ δακτυλίῳ καὶ ἐν τῷ ποδί. Οὕτω δὴ καὶ ἐν τῷ παντί, εἰς ὃ ἂν φθάνῃ, ἐν ἄλλῳ καὶ ἄλλῳ μέρει φυτοῦ καὶ ἀποτετμημένου, ὥστε εἶναι καὶ ἐν τῷ ἐξ ἀρχῆς φυτῷ καὶ τῷ ἀπ’ αὐτοῦ τετμημένῳ· ἓν γὰρ τὸ σῶμα τοῦ παντός, καὶ ὡς ἐν ἑνί ἐστιν αὐτοῦ πανταχοῦ. Καὶ σαπέντος δὲ ζῴου εἰ πολλὰ ἐξ αὐτοῦ, ἐκείνη μὲν οὐκέτι ἐστὶν ἡ τοῦ παντὸς ζῴου ψυχὴ ἐν τῷ σώματι· οὐ γὰρ ἔχει αὖ τὸ δεκτικὸν αὐτῆς· οὐ γὰρ ἂν ἀπέθανε. Τὰ δὲ ἐκ τῆς φθορᾶς ἐπιτηδείως ἔχοντα πρὸς γενέσεις ζῴων, τὰ μὲν τῶνδε, τὰ δὲ τῶνδε, ἴσχει ψυχὴν οὐδενὸς ὄντος ὅτου ἀποστατεῖ, ὄντος δὲ τοῦ μὲν δέχεσθαι, τοῦ δὲ μὴ δέχεσθαι δυναμένου. Καὶ τὰ γιγνόμενα οὕτως ἔμψυχα οὐ πλείους ἐποίησε ψυχάς· ἐξήρτηται γὰρ τῆς μιᾶς, ἣ μένει μία· ὥσπερ καὶ ἐν ἡμῖν ἀποτεμνομένων τινῶν, ἄλλων δὲ ἀντ’ αὐτῶν φυομένων, τῶν μὲν ἀπέστη ἡ ψυχή, τοῖς δὲ προσεγένετο, ἕως ἡ μία μένει. Ἐν δὲ τῷ παντὶ μένει ἀεὶ ἡ μία· τὰ δὲ ἐντὸς τὰ μὲν ἴσχει, τὰ δὲ ἀποτίθεται, τῶν αὐτῶν ψυχικῶν μενόντων.

9 Ἀλλὰ 〈καὶ〉 πῶς ἐγγίγνεται σώματι ψυχή, ζητητέον. Τίς ὁ τρόπος [καὶ πῶς]; Οὐχ ἧττον γὰρ καὶ τοῦτο θαυμάσαι τε καὶ ζητῆσαι ἄξιον. Ἐπεὶ τοίνυν διττὸς ὁ τρόπος τῆς εἰς σῶμα ψυχῆς εἰσόδου—ἡ μὲν γὰρ γίνεται ψυχῇ ἐν σώματι οὔσῃ τῇ τε μετενσωματουμένῃ καὶ τῇ ἐκ σώματος ἀερίνου ἢ πυρίνου εἰς γήινον γινομένῃ, ἣν δὴ μετενσωμάτωσιν οὐ λέγουσιν εἶναι, ὅτι ἄδηλον τὸ ἀφ’ οὗ ἡ εἴσκρισις, ἡ δὲ ἐκ τοῦ ἀσωμάτου εἰς ὁτιοῦν σῶμα, ἣ δὴ καὶ πρώτη ἂν εἴη ψυχῇ κοινωνία σώματι—ὀρθῶς ἂν ἔχοι ἐπισκέψασθαι περὶ ταύτης, τί ποτέ ἐστι τὸ γινόμενον πάθος τότε, ὅτε ψυχὴ καθαρὰ οὖσα σώματος πάντη ἴσχει περὶ αὐτὴν σώματος φύσιν. Περὶ μὲν δὴ τῆς τοῦ παντός—ἐντεῦθεν γὰρ ἴσως 〈εἰκὸσ〉 ἄρξασθαι, μᾶλλον δὲ ἀναγκαῖον τυγχάνει—δεῖ δὴ τῷ λόγῳ τὴν εἴσοδον καὶ τὴν ἐμψύχωσιν διδασκαλίας καὶ τοῦ σαφοῦς χάριν γίγνεσθαι νομίζειν. Ἐπεὶ οὐκ ἦν ὅτε οὐκ ἐψύχωτο τόδε τὸ πᾶν, οὐδὲ ἦν ὅτε σῶμα ὑφειστήκει ψυχῆς ἀπούσης, οὐδὲ ὕλη ποτὲ ὅτε ἀκόσμητος ἦν· ἀλλ’ ἐπινοῆσαι ταῦτα χωρίζοντας αὐτὰ ἀπ’ ἀλλήλων τῷ λόγῳ οἷόν τε. Ἔξεστι γὰρ ἀναλύειν τῷ λόγῳ καὶ τῇ διανοίᾳ πᾶσαν σύνθεσιν. Ἐπεὶ τό γε ἀληθὲς ὧδε ἔχει· σώματος μὲν μὴ ὄντος οὐδ’ ἂν προέλθοι ψυχή, ἐπεὶ οὐδὲ τόπος ἄλλος ἐστίν, ὅπου πέφυκεν εἶναι. Προιέναι δὲ εἰ μέλλοι, γεννήσει ἑαυτῇ τόπον, ὥστε καὶ σῶμα. Τῆς δὴ στάσεως αὐτῆς ἐν αὐτῇ τῇ στάσει οἱονεὶ ῥωννυμένης οἷον πολὺ φῶς ἐκλάμψαν ἐπ’ ἄκροις τοῖς ἐσχάτοις τοῦ πυρὸς σκότος ἐγίνετο, ὅπερ ἰδοῦσα ἡ ψυχή, ἐπείπερ ὑπέστη, ἐμόρφωσεν αὐτό. Οὐ γὰρ ἦν θεμιτὸν γειτονοῦν τι αὐτῇ λόγου ἄμοιρον εἶναι, οἷον ἐδέχετο τὸ λεγόμενον ἀμυδρὸν ἐν ἀμυδρῷ τῷ γενομένῳ. Γενόμενος δὴ οἷον οἶκός τις καλὸς καὶ ποικίλος οὐκ ἀπετμήθη τοῦ πεποιηκότος, οὐδ’ αὖ ἐκοίνωσεν αὐτὸν αὐτῇ, ἀλλὰ πανταχοῦ πᾶς ἄξιος ἐπιμελείας νομισθεὶς ὠφελίμου μὲν ἑαυτῷ τῷ εἶναι καὶ τῷ καλῷ, ὅσον δὴ τοῦ εἶναι δυνατὸν ἦν αὐτῷ μεταλαμβάνειν, ἀβλαβοῦς δὲ τῷ ἐφεστηκότι· ἄνω γὰρ μένων ἐπιστατεῖ· ἔμψυχος τῷ τοιούτῳ τρόπῳ, ἔχων ψυχὴν οὐχ αὑτοῦ, ἀλλ’ αὑτῷ, κρατούμενος οὐ κρατῶν, καὶ ἐχόμενος ἀλλ’ οὐκ ἔχων. Κεῖται γὰρ ἐν τῇ ψυχῇ ἀνεχούσῃ αὐτὸν καὶ οὐδὲν ἄμοιρόν ἐστιν αὐτῆς, ὡς ἂν ἐν ὕδασι δίκτυον τεγγόμενον ζῴη, οὐ δυνάμενον δὲ αὑτοῦ ποιεῖσθαι ἐν ᾧ ἐστιν· ἀλλὰ τὸ μὲν δίκτυον ἐκτεινομένης ἤδη τῆς θαλάσσης συνεκτέταται, ὅσον αὐτὸ δύναται· οὐ γὰρ δύναται ἀλλαχόθι ἕκαστον τῶν μορίων ἢ ὅπου κεῖται εἶναι. Ἡ δὲ τοσαύτη ἐστὶ τὴν φύσιν, ὅτι μὴ τοσήδε, ὥστε πᾶν τὸ σῶμα καταλαμβάνειν τῷ αὐτῷ, καὶ ὅπου ἂν ἐκταθῇ ἐκεῖνο, ἐκεῖ ἐστι· καὶ εἰ μὴ εἴη δὲ ἐκεῖνο, οὐδὲν ἂν αὐτῇ εἰς μέγεθος μέλοι· ἔστι γὰρ ἥτις ἐστί. Τοσοῦτον γάρ ἐστι τὸ πᾶν, ὅπου ἐστὶν αὐτή, καὶ ὁρίζεται τῷ ὅσον, εἰς ὅσον προιὸν σῴζουσαν αὐτὴν αὐτὸ ἔχει. Καὶ τοσαύτη ἐστὶν ἡ σκιά, ὅσος ὁ λόγος ὁ παρ’ αὐτῆς. Ὁ δὲ λόγος τοιοῦτος ἦν, ὡς μέγεθος τοσοῦτον ἐργάσασθαι, ὅσον τὸ εἶδος αὐτοῦ ἐβούλετο μέγεθος ἐργάσασθαι.

10 Οὕτω δὴ ἀκούσαντας χρὴ πάλιν ἐπὶ τὸ ἀεὶ οὕτως ἐλθόντας ὁμοῦ λαβεῖν πάντα ὄντα· οἷον τὸν ἀέρα, τὸ φῶς, τὸν ἥλιον, ἢ τὴν σελήνην καὶ τὸ φῶς καὶ πάλιν τὸν ἥλιον ὁμοῦ πάντα, τάξιν δὲ πρώτων καὶ δευτέρων καὶ τρίτων ἔχοντα, καὶ ἐνταῦθα ψυχὴν ἀεὶ ἑστῶσαν ἢ τὰ πρῶτα καὶ τὰ ἐφεξῆς ὡς πυρὸς ἔσχατα, εἰς ὕστερον τοῦ πρώτου ἐκ τοῦ ἐσχάτου νοουμένου πυρὸς σκιᾶς, εἶτα ἐπιφωτιζομένου ἅμα καὶ τούτου, ὥστε οἷον εἶδος ἐπιθεῖν τῷ ἐπιβληθέντι πρώτῳ γενομένῳ παντάπασιν ἀμυδρῷ. Ἐκοσμεῖτο δὲ κατὰ λόγον ψυχῆς δυνάμει ἐχούσης ἐν αὐτῇ δι’ ὅλης δύναμιν κατὰ λόγους κοσμεῖν· οἷα καὶ οἱ ἐν σπέρμασι λόγοι πλάττουσι καὶ μορφοῦσι τὰ ζῷα οἷον μικρούς τινας κόσμους. Ὅ τι γὰρ ἂν ἐφάψηται ψυχῆς, οὕτω ποιεῖται ὡς ἔχει φύσεως ψυχῆς ἡ οὐσία· ἡ δὲ ποιεῖ οὐκ ἐπακτῷ γνώμῃ οὐδὲ βουλὴν ἢ σκέψιν ἀναμείνασα· οὕτω γὰρ ἂν οὐ κατὰ φύσιν, ἀλλὰ κατ’ ἐπακτὸν τέχνην ἂν ποιοῖ. Τέχνη γὰρ ὑστέρα αὐτῆς καὶ μιμεῖται ἀμυδρὰ καὶ ἀσθενῆ ποιοῦσα μιμήματα, παίγνια ἄττα καὶ οὐ πολλοῦ ἄξια, μηχαναῖς πολλαῖς εἰς εἴδωλον φύσεως προσχρωμένη. Ἡ δὲ οὐσίας δυνάμει κυρία σωμάτων εἰς τὸ γενέσθαι τε καὶ οὕτως ἔχειν ὡς αὐτὴ ἄγει, οὐ δυναμένων τῶν ἐξ ἀρχῆς ἐναντιοῦσθαι τῇ αὐτῆς βουλήσει. Ἐν γὰρ τοῖς ὑστέροις ἄλληλα ἐμποδίζοντα πολλάκις ἀποστερεῖται τοῦ τυχεῖν μορφῆς τῆς οἰκείας, ἣν ὁ λόγος ὁ ἐν σμικρῷ θέλει· ἐκεῖ δὲ γιγνομένης καὶ τῆς ὅλης μορφῆς ὑπ’ αὐτῆς καὶ τάξιν τῶν γενομένων ἅμα ἐχόντων ἀπόνως τὸ γενόμενον καὶ ἀνεμποδίστως καλόν ἐστι. Κατεσκευάσατο δὲ ἐν αὐτῷ τὰ μὲν θεῶν ἀγάλματα, τὰ δὲ ἀνθρώπων οἰκήματα, τὰ δὲ ἄλλα ἄλλοις. Τί γὰρ ἔδει γίνεσθαι παρὰ ψυχῆς, ἢ ὧν τὴν δύναμιν εἰς τὸ ποιεῖν ἔχει; Πυρὸς μὲν γὰρ θερμὰ ποιεῖν, καὶ τὸ ψύχειν ἄλλου· ψυχῆς δὲ τὸ μὲν ἐν αὐτῇ τὸ δὲ ἐξ αὐτῆς εἰς ἄλλο. Τοῖς μὲν γὰρ ἀψύχοις τὸ μὲν [ἐξ αὐτῶν] οἷον εὕδει κείμενον ἐν αὐτοῖς, τὸ δὲ 〈ἐξ αὐτῶν〉 εἰς ἄλλο ὁμοιῶσαι πρὸς αὐτὸ τὸ παθεῖν δυνάμενον· καὶ κοινὸν δὴ τοῦτο παντὶ τῷ ὄντι εἰς ὁμοίωσιν ἑαυτῷ ἄγειν. Ψυχῆς δὲ ἔργον καὶ τὸ ἐν αὐτῇ ἐγρηγορός τι καὶ τὸ εἰς ἄλλο ὡσαύτως. Ζῆν οὖν καὶ τὰ ἄλλα ποιεῖ, ὅσα μὴ ζῇ παρ’ αὐτῶν, καὶ τοιαύτην ζωήν, καθ’ ἣν αὐτὴ ζῇ. Ζῶσα οὖν ἐν λόγῳ λόγον δίδωσι τῷ σώματι, εἴδωλον οὗ ἔχει—καὶ γὰρ καὶ εἴδωλον ζωῆς, ὅσον δίδωσι τῷ σώματι—καὶ μορφὰς σωμάτων, ὧν τοὺς λόγους ἔχει· ἔχει δὲ καὶ θεῶν καὶ πάντων. Διὸ πάντα καὶ ὁ κόσμος ἔχει.

11 Καί μοι δοκοῦσιν οἱ πάλαι σοφοί, ὅσοι ἐβουλήθησαν θεοὺς αὐτοῖς παρεῖναι ἱερὰ καὶ ἀγάλματα ποιησάμενοι, εἰς τὴν τοῦ παντὸς φύσιν ἀπιδόντες, ἐν νῷ λαβεῖν ὡς πανταχοῦ μὲν εὐάγωγον ψυχῆς φύσις, δέξασθαί γε μὴν ῥᾷστον ἂν εἴη ἁπάντων, εἴ τις προσπαθές τι τεκτήναιτο ὑποδέξασθαι δυνάμενον μοῖράν τινα αὐτῆς. Προσπαθὲς δὲ τὸ ὁπωσοῦν μιμηθέν, ὥσπερ κάτοπτρον ἁρπάσαι εἶδός τι δυνάμενον. Καὶ γὰρ ἡ τοῦ παντὸς φύσις πάντα εὐμηχάνως ποιησαμένη εἰς μίμησιν ὧν εἶχε τοὺς λόγους, ἐπειδὴ ἕκαστον οὕτως ἐγένετο ἐν ὕλῃ λόγος, ὃς κατὰ τὸν πρὸ ὕλης ἐμεμόρφωτο, συνήψατο τῷ θεῷ ἐκείνῳ, καθ’ ὃν ἐγίνετο καὶ εἰς ὃν εἶδεν ἡ ψυχή, καὶ εἶχε ποιοῦσα. Καὶ δὴ οὐχ οἷόν τε ἦν ἄμοιρον αὐτοῦ γενέσθαι, οὐδὲ ἐκεῖνον αὖ κατελθεῖν εἰς τοῦτον. Ἦν δὴ νοῦς ἐκεῖνος ὁ ἐκεῖ ἥλιος—οὗτος γὰρ ἡμῖν γινέσθω παράδειγμα τοῦ λόγου—ἐφεξῆς δὲ τούτῳ ψυχὴ ἐξηρτημένη μένοντος νοῦ μένουσα. Δίδωσι δὴ αὕτη τὰ πέρατα αὐτῆς τὰ πρὸς τοῦτον τὸν ἥλιον τούτῳ τῷ ἡλίῳ, καὶ ποιεῖ διὰ μέσου αὐτῆς κἀκεῖ συνῆφθαι οἷον ἑρμηνευτικὴ γενομένη τῶν τε ἀπ’ ἐκείνου εἰς τοῦτον καὶ τῶν τούτου εἰς ἐκεῖνον, ὅσον διὰ ψυχῆς εἰς ἐκεῖνον φθάνει. Οὐ γὰρ μακρὰν οὐδὲ πόρρω οὐδενὸς οὐδὲν καὶ αὖ πόρρω τῇ διαφορᾷ καὶ μὴ μίξει, ἀλλ’ εἶναι ἐφ’ ἑαυτοῦ [οὐ τόποις] καὶ συνεῖναι χωρὶς ὄν. Θεοὶ δέ εἰσιν οὗτοι τῷ ἀεὶ μὴ ἀποστατεῖν ἐκείνων, καὶ τῇ μὲν ἐξαρχῆς ψυχῇ προσηρτῆσθαι τῇ οἷον ἀπελθούσῃ ψυχῇ, ταύτῃ δέ, ᾗπερ καί εἰσι καὶ ὃ λέγονται, πρὸς νοῦν βλέπειν οὐδαμοῦ ψυχῆς αὐτοῖς ἢ ἐκεῖ βλεπούσης.

12 Ἀνθρώπων δὲ ψυχαὶ εἴδωλα αὐτῶν ἰδοῦσαι οἷον Διονύσου ἐν κατόπτρῳ ἐκεῖ ἐγένοντο ἄνωθεν ὁρμηθεῖσαι, οὐκ ἀποτμηθεῖσαι οὐδ’ αὗται τῆς ἑαυτῶν ἀρχῆς τε καὶ νοῦ. Οὐ γὰρ μετὰ τοῦ νοῦ ἦλθον, ἀλλ’ ἔφθασαν μὲν μέχρι γῆς, κάρα δὲ αὐταῖς ἐστήρικται ὑπεράνω τοῦ οὐρανοῦ. Πλέον δὲ αὐταῖς κατελθεῖν συμβέβηκεν, ὅτι τὸ μέσον αὐταῖς ἠναγκάσθη, φροντίδος δεομένου τοῦ εἰς ὃ ἔφθασαν, φροντίσαι. Ζεὺς δὲ πατὴρ ἐλεήσας πονουμένας θνητὰ αὐτῶν τὰ δεσμὰ ποιῶν, περὶ ἃ πονοῦνται, δίδωσιν ἀναπαύλας ἐν χρόνοις ποιῶν σωμάτων ἐλευθέρας, ἵν’ ἔχοιεν ἐκεῖ καὶ αὗται γίνεσθαι, οὗπερ ἡ τοῦ παντὸς ψυχὴ ἀεὶ οὐδὲν τὰ τῇδε ἐπιστρεφομένη. Ὃ γὰρ ἔχει τὸ πᾶν ἤδη, τοῦτο αὔταρκες αὐτῷ καὶ ἔστι καὶ ἔσται, κατὰ λόγους ἀεὶ ἑστηκότας ἐν χρόνοις περαινόμενον· καὶ κατὰ χρόνους ἀεὶ εἰς τὸ αὐτὸ καθιστάμενα ἐν μέτροις βίων ὡρισμένων εἰς συμφωνίαν ἀγόμενα ταῦτα ἐκείνοις καὶ κατ’ ἐκεῖνα, τῶνδε περαινομένων ὑφ’ ἕνα λόγον, πάντων τεταγμένων ἔν τε καθόδοις ψυχῶν καὶ ἀνόδοις καὶ εἰς τὰ ἄλλα σύμπαντα. Μαρτυρεῖ δὲ καὶ τὸ τῆς συμφωνίας τῶν ψυχῶν πρὸς τὴν τοῦδε τοῦ παντὸς τάξιν οὐκ ἀπηρτημένων, ἀλλὰ συναπτουσῶν ἐν ταῖς καθόδοις ἑαυτὰς καὶ μίαν συμφωνίαν πρὸς τὴν περιφορὰν ποιουμένων, ὡς καὶ τὰς τύχας αὐτῶν καὶ τοὺς βίους καὶ τὰς προαιρέσεις σημαίνεσθαι τοῖς τῶν ἄστρων σχήμασι καὶ οἷον μίαν τινὰ φωνὴν οὐκ ἐκμελῶς ἀφιέναι· καὶ τὸ μουσικῶς καὶ ἐναρμονίως μᾶλλον τοῦτο εἶναι ᾐνιγμένως. Τοῦτο δὲ οὐκ ἂν ἦν μὴ τοῦ παντὸς κατ’ ἐκεῖνα ποιοῦντος καὶ πάσχοντος ἕκαστα ἐν μέτροις περιόδων καὶ τάξεων καὶ βίων κατὰ γένη διεξόδων, οὓς αἱ ψυχαὶ διεξοδεύουσιν ὁτὲ μὲν ἐκεῖ, ὁτὲ δὲ ἐν οὐρανῷ, ὁτὲ δὲ εἰς τούσδε τοὺς τόπους ἐπιστρεφόμεναι. Νοῦς δὲ πᾶς ἀεὶ ἄνω καὶ οὐ μή ποτε ἔξω τῶν αὐτοῦ γένοιτο, ἀλλ’ ἱδρυμένος πᾶς ἄνω πέμπει εἰς τὰ τῇδε διὰ ψυχῆς. Ψυχὴ δὲ ἐκ τοῦ πλησίον μᾶλλον κατὰ τὸ ἐκεῖθεν διάκειται εἶδος καὶ δίδωσι τοῖς ὑπ’ αὐτήν, ἡ μὲν ὡσαύτως, ἡ δὲ ἄλλοτε ἄλλως, ἴσχουσα ἐν τάξει τὴν πλάνην. Κάτεισι δὲ οὐκ ἀεὶ τὸ ἴσον, ἀλλ’ ὁτὲ μὲν πλέον, ὁτὲ δὲ ἔλαττον, κἂν πρὸς τὸ αὐτὸ γένος ἴῃ· κάτεισι δὲ εἰς ἕτοιμον ἑκάστη καθ’ ὁμοίωσιν τῆς διαθέσεως. Ἐκεῖ γάρ, ᾧ ἂν ὁμοιωθεῖσα ᾖ, φέρεται, ἡ μὲν εἰς ἄνθρωπον, ἡ δὲ εἰς ζῷον ἄλλη ἄλλο.

13 Τὸ γὰρ ἀναπόδραστον καὶ ἡ δίκη οὕτως ἐν φύσει κρατούσῃ ἰέναι ἕκαστον ἐν τάξει πρὸς ὅ ἐστιν ἕκαστον γενόμενον εἴδωλον προαιρέσεως καὶ διαθέσεως ἀρχετύπου, καὶ ἔστιν ἐκεῖνο πᾶν ψυχῆς εἶδος ἐκείνου πλησίον, πρὸς ὃ τὴν διάθεσιν τὴν ἐν αὐτῇ ἔχει, καὶ τοῦ τότε πέμποντος καὶ εἰσάγοντος οὐ δεῖ, οὔτε ἵνα ἔλθῃ εἰς σῶμα τότε οὔτε εἰς τοδί, ἀλλὰ καὶ τοῦ ποτὲ ἐνστάντος οἷον αὐτομάτως κάτεισι καὶ εἴσεισιν εἰς ὃ δεῖ—καὶ ἄλλος ἄλλῃ χρόνος, οὗ παραγενομένου οἷον κήρυκος καλοῦντος κατίασι —καὶ εἰσέδυ εἰς τὸ πρόσφορον σῶμα, ὡς εἰκάσαι τὰ γιγνόμενα οἷον δυνάμεσι μάγων καὶ ὁλκαῖς τισιν ἰσχυραῖς κινεῖσθαί τε καὶ φέρεσθαι· οἷον καὶ ἐφ’ ἑνὸς ἑκάστου τελεῖται ἡ τοῦ ζῴου διοίκησις, ἐν χρόνῳ ἕκαστον κινούσης καὶ γεννώσης, οἷον γενειάσεις καὶ 〈ἐκ〉φύσεις κεράτων καὶ νῦν πρὸς τάδε ὁρμὰς καὶ ἐπανθήσεις πρότερον οὐκ οὔσας, καὶ περιττάς, τῶν 〈τε〉 δένδρων διοίκησις ἐν προθεσμίαις τακταῖς γιγνομένη. Ἴασι δὲ οὔτε ἑκοῦσαι οὔτε πεμφθεῖσαι· οὔ γε τὸ ἑκούσιον τοιοῦτον ὡς προελέσθαι, ἀλλ’ ὡς τὸ πηδᾶν κατὰ φύσιν, ἢ 〈ὡσ〉 πρὸς γάμων φυσικὰς προθυμίας ἢ [ὡς] πρὸς πράξεις τινὲς καλῶν οὐ λογισμῷ κινούμενοι· ἀλλ’ εἱμαρμένον ἀεὶ τῷ τοιῷδε τὸ τοιόνδε, καὶ τῷ τοιῷδε τὸ νῦν, τῷ δὲ τὸ αὖθις. Καὶ ὁ μὲν πρὸ κόσμου νοῦς εἱμαρμένην ἔχει τὴν τοῦ μένειν ἐκεῖ ὁπόσον καὶ πέμπει, καὶ τὸ καθέκαστον τῷ καθόλου ὑποπῖπτον νόμῳ πέμπεται· ἔγκειται γὰρ ἑκάστῳ τὸ καθόλου, καὶ ὁ νόμος οὐκ ἔξωθεν τὴν ἰσχὺν εἰς τὸ τελεσθῆναι ἴσχει, ἀλλὰ δέδοται ἐν τοῖς χρησαμένοις εἶναι καὶ περιφέρουσιν αὐτόν· κἂν ἐνστῇ καὶ ὁ χρόνος, καὶ ὃ θέλει γενέσθαι, γίνεται τότε ὑπ’ αὐτῶν τῶν ἐχόντων αὐτόν, ὥστε αὐτοὺς αὐτὸν τελεῖν, ἅτε περιφέροντας [καὶ] ἰσχύσαντα ἐν τῷ ἐν αὐτοῖς αὐτὸν ἱδρῦσθαι, οἷον βρίθοντα εἰς αὐτοὺς καὶ προθυμίαν ἐμποιοῦντα καὶ ὠδῖνα ἐκεῖ ἐλθεῖν, οὗ ὁ ἐν αὐτοῖς ὢν οἷον ἐλθεῖν φθέγγεται.

14 Τούτων δὴ γινομένων φῶτα πολλὰ ὁ κόσμος οὗτος ἔχων καὶ καταυγαζόμενος ψυχαῖς ἐπικοσμεῖται ἐπὶ τοῖς προτέροις ἄλλους κόσμους ἄλλον παρ’ ἄλλου κομιζόμενος, παρά τε θεῶν ἐκείνων παρά τε νῶν τῶν ἄλλων ψυχὰς διδόντων· οἷον εἰκὸς καὶ τὸν μῦθον αἰνίττεσθαι, ὡς πλάσαντος τοῦ Προμηθέως τὴν γυναῖκα ἐπεκόσμησαν αὐτὴν καὶ οἱ ἄλλοι θεοί· γαῖαν ὕδει φύρειν, καὶ ἀνθρώπου ἐνθεῖναι φωνήν, θεαῖς δ’ ὁμοίαν τὸ εἶδος, καὶ Ἀφροδίτην τι δοῦναι καὶ Χάριτας καὶ ἄλλον ἄλλο δῶρον καὶ ὀνομάσαι ἐκ τοῦ δώρου καὶ πάντων τῶν δεδωκότων· πάντες γὰρ τούτῳ ἔδοσαν τῷ πλάσματι παρὰ προμηθείας τινὸς γενομένῳ. Ὁ δὲ Ἐπιμηθεὺς ἀποποιούμενος τὸ δῶρον αὐτοῦ τί ἂν σημαίνοι ἢ τὴν τοῦ ἐν νοητῷ μᾶλλον αἵρεσιν ἀμείνω εἶναι; Δέδεται δὲ καὶ αὐτὸς ὁ ποιήσας, ὅτι πως ἐφάπτεται τοῦ γενομένου ὑπ’ αὐτοῦ, καὶ ὁ τοιοῦτος δεσμὸς ἔξωθεν· καὶ ἡ λύσις ἡ ὑπὸ Ἡρακλέους, ὅτι δύναμίς ἐστιν αὐτῷ, ὥστε καὶ ὣς λελύσθαι. Ταῦτα μὲν οὖν ὅπῃ τις δοξάζει, ἀλλ’ ὅτι ἐμφαίνει τὰ τῆς εἰς τὸν κόσμον δόσεως, καὶ προσᾴδει τοῖς λεγομένοις.

15 Ἴασι δὲ ἐκκύψασαι τοῦ νοητοῦ εἰς οὐρανὸν μὲν πρῶτον καὶ σῶμα ἐκεῖ προσλαβοῦσαι δι’ αὐτοῦ ἤδη χωροῦσι καὶ ἐπὶ τὰ γεωδέστερα σώματα, εἰς ὅσον ἂν εἰς μῆκος ἐκταθῶσι. Καὶ αἱ μὲν ἀπ’ οὐρανοῦ εἰς σώματα τὰ κατωτέρω, αἱ δὲ ἀπ’ ἄλλων εἰς ἄλλα εἰσκρινόμεναι, αἷς ἡ δύναμις οὐκ ἤρκεσεν ἆραι ἐντεῦθεν διὰ βάρυνσιν καὶ λήθην πολὺ ἐφελκομέναις, ὃ αὐταῖς ἐβαρύνθη. Γίνονται δὲ διάφοροι ἢ σωμάτων εἰς ἃ ἐνεκρίθησαν παραλλαγαῖς ἢ καὶ τύχαις ἢ καὶ τροφαῖς, ἢ αὐταὶ παρ’ αὐτῶν τὸ διάφορον κομίζουσιν ἢ πᾶσι τούτοις ἤ τισιν αὐτῶν. Καὶ αἱ μὲν τὰ πάντα ὑποπεπτώκασιν εἱμαρμένῃ τῇ ἐνταῦθα, αἱ δὲ ὁτὲ μὲν οὕτως, ὁτὲ δὲ αὐτῶν, αἱ δὲ ὅσα μὲν ἀναγκαῖα ὑπομεῖναι συγχωροῦσι, δύνανται δὲ ὅσα ἐστὶν αὐτῶν ἔργα αὐτῶν εἶναι, ζῶσαι κατ’ ἄλλην τὴν τῶν συμπάντων τῶν ὄντων νομοθεσίαν ἄλλῳ ἑαυτὰς θεσμῷ δοῦσαι. Πέπλεκται δὲ αὕτη ἔκ τε τῶν τῇδε λόγων τε καὶ αἰτίων πάντων καὶ ψυχικῶν κινήσεων καὶ νόμων τῶν ἐκεῖθεν, συμφωνοῦσα ἐκείνοις καὶ ἀρχὰς ἐκεῖθεν παραλαβοῦσα καὶ συνυφαίνουσα τὰ ἑξῆς ἐκείνοις, ἀσάλευτα μὲν τηροῦσα, ὅσα δύναται σῴζειν ἑαυτὰ πρὸς τὴν ἐκείνων ἕξιν, τὰ δὲ ἄλλα ᾗ πέφυκε περιάγουσα, ὡς τὴν αἰτίαν ἐν τοῖς κατελθοῦσιν εἶναι, ὅτι οὕτως, ὡς τὰ μὲν ὡδὶ τεθῆναι, τὰ δὲ ὡδὶ κεῖσθαι.

16 Τὰ μὲν οὖν γινόμενα τιμωρήματα εἰς τοὺς πονηροὺς μετὰ δίκης τῇ τάξει ἀποδιδόναι προσήκει ὡς κατὰ τὸ δέον ἀγούσῃ· ὅσα δὲ τοῖς ἀγαθοῖς συμβαίνει ἔξω δίκης, οἷον κολάσεις ἢ πενίαι ἢ νόσοι, ἆρα διὰ προτέρας ἁμαρτίας λεκτέον γίνεσθαι; Συμπέπλεκται γὰρ ταῦτα καὶ προσημαίνεται, ὡς καὶ αὐτὰ κατὰ λόγον γίγνεσθαι. Ἢ οὐ κατὰ λόγους φυσικοὺς ταῦτα, οὐδ’ ἦν ἐν τοῖς προηγουμένοις, ἀλλ’ ἑπόμενα ἐκείνοις· οἷον πιπτούσης τινὸς οἰκοδομίας τὸν ὑποπεσόντα ἀποθανεῖν ὁποῖός ποτ’ ἂν ᾖ, ἢ καὶ ἵππων δύο κατὰ τάξιν φερομένων ἢ καὶ ἑνὸς τὸ ἐμπεσὸν τρωθῆναι ἢ πατηθῆναι. Ἢ καὶ τὸ ἄδικον τοῦτο οὐ κακὸν ὂν τῷ παθόντι πρὸς τὴν τοῦ ὅλου χρήσιμον πλοκήν. Ἢ οὐδὲ ἄδικον ἐκ τῶν πρόσθεν ἔχον τὴν δικαίωσιν. Οὐ γὰρ τὰ μὲν δεῖ νομίζειν συντετάχθαι, τὰ δὲ κεχαλάσθαι εἰς τὸ αὐτεξούσιον. Εἰ γὰρ κατ’ αἰτίας γίγνεσθαι δεῖ καὶ φυσικὰς ἀκολουθίας καὶ κατὰ λόγον ἕνα καὶ τάξιν μίαν, καὶ τὰ σμικρότερα δεῖ συντετάχθαι καὶ συνυφάνθαι νομίζειν. Καὶ τὸ ἄδικον δὴ τὸ παρ’ ἄλλου εἰς ἄλλον αὐτῷ μὲν τῷ ποιήσαντι ἄδικον, καὶ οὐκ ἀφείθη αἰτίας ὁ δράσας, συντεταγμένον δ’ ἐν τῷ παντὶ οὐκ ἄδικον ἐν ἐκείνῳ οὐδ’ εἰς τὸν παθόντα, ἀλλ’ οὕτως ἐχρῆν. Εἰ δ’ ἀγαθὸς ὁ παθών, εἰς ἀγαθὸν ἡ τελευτὴ τούτων. Δεῖ γὰρ τήνδε τὴν σύνταξιν οὐκ ἀθεεὶ οὐδὲ ἄδικον, ἀλλ’ ἀκριβῆ εἰς τὴν τοῦ προσήκοντος ἀπόδοσιν νομίζειν, ἀδήλους δὲ ἔχειν τὰς αἰτίας καὶ τοῖς οὐκ εἰδόσι παρέχειν μέμψεως αἰτίας.

17 Ὅτι δὲ ἐκ τοῦ νοητοῦ εἰς τὴν οὐρανοῦ ἴασιν αἱ ψυχαὶ τὸ πρῶτον χώραν, λογίσαιτο ἄν τις ἐκ τῶν τοιούτων. Εἰ γὰρ οὐρανὸς ἐν τῷ αἰσθητῷ τόπῳ ἀμείνων, εἴη ἂν προσεχὴς τῶν νοητῶν τοῖς ἐσχάτοις. Ἐκεῖθεν τοίνυν ψυχοῦται ταῦτα πρῶτα καὶ μεταλαμβάνει ὡς ἐπιτηδειότερα μεταλαμβάνειν. Τὸ δὲ γεηρὸν ὕστατόν τε καὶ ψυχῆς ἥττονος πεφυκὸς μεταλαμβάνειν καὶ τῆς ἀσωμάτου φύσεως πόρρω. Πᾶσαι μὲν δὴ καταλάμπουσι τὸν οὐρανὸν καὶ διδόασιν οἷον τὸ πολὺ αὐτῶν καὶ τὸ πρῶτον ἐκείνῳ, τὰ δὲ ἄλλα τοῖς ὑστέροις ἐναυγάζονται, αἱ δ’ ἐπιπλέον κατιοῦσαι ἐναυγάζουσι μᾶλλον κάτω, αὐταῖς δὲ οὐκ ἄμεινον εἰς πολὺ προιούσαις. Ἔστι γάρ τι οἷον κέντρον, ἐπὶ δὲ τούτῳ κύκλος ἀπ’ αὐτοῦ ἐκλάμπων, ἐπὶ δὲ τούτοις ἄλλος, φῶς ἐκ φωτός· ἔξωθεν δὲ τούτων οὐκέτι φωτὸς κύκλος ἄλλος, ἀλλὰ δεόμενος οὗτος οἰκείου φωτὸς ἀπορίᾳ αὐγῆς ἀλλοτρίας. Ἔστω δὲ ῥόμβος οὗτος, μᾶλλον δὲ σφαῖρα τοιαύτη, ἣ δὴ κομίζεται ἀπὸ τῆς τρίτης—προσεχὴς γὰρ αὐτῇ—ὅσον ἐκείνη ἐναυγάζεται. Τὸ μὲν οὖν μέγα φῶς μένον ἐλλάμπει, καὶ διήκει κατὰ λόγον ἐξ αὐτοῦ αὐγή, τὰ δ’ ἄλλα συνεπιλάμπει, τὰ μὲν μένοντα, τὰ δ’ ἐπιπλέον ἐπισπᾶται τῇ τοῦ ἐλλαμπομένου ἀγλαίᾳ. Εἶτα δεομένων τῶν ἐλλαμπομένων πλείονος φροντίδος, ὥσπερ χειμαζομένων πλοίων κυβερνῆται ἐναπερείδονται πρὸς τὸ πλέον τῇ τῶν νεῶν φροντίδι καὶ ἀμελήσαντες αὐτῶν ἔλαθον, ὡς κινδυνεύειν συνεπισπασθῆναι πολλάκις τῷ τῶν νεῶν ναυαγίῳ, ἔρρεψαν τὸ πλέον καὶ αὗται καὶ τοῖς ἑαυτῶν· ἔπειτα δὲ κατεσχέθησαν πεδηθεῖσαι γοητείας δεσμοῖς, σχεθεῖσαι φύσεως κηδεμονίᾳ. Εἰ δ’ ἦν τοιοῦτον ἕκαστον ζῷον οἷον καὶ τὸ πᾶν, τέλεον καὶ ἱκανὸν σῶμα καὶ ἀκίνδυνον παθεῖν, καὶ παρεῖναι λεγομένη ψυχὴ οὐκ ἂν παρῆν αὐτῷ, καὶ παρεῖχεν αὐτῷ ζωὴν μένουσα πάντη ἐν τῷ ἄνω.

18 Πότερα δὲ λογισμῷ ψυχὴ χρῆται πρὶν ἐλθεῖν καὶ πάλιν αὖ ἐξελθοῦσα; Ἢ ἐνταῦθα ὁ λογισμὸς ἐγγίγνεται ἐν ἀπόρῳ ἤδη οὔσης καὶ φροντίδος πληρουμένης καὶ μᾶλλον ἀσθενούσης· ἐλάττωσις γὰρ νοῦ εἰς αὐτάρκειαν τὸ λογισμοῦ δεῖσθαι· ὥσπερ καὶ ἐν ταῖς τέχναις ὁ λογισμὸς ἀποροῦσι τοῖς τεχνίταις, ὅταν δὲ μὴ χαλεπὸν ᾖ, κρατεῖ καὶ ἐργάζεται ἡ τέχνη. Ἀλλ’ εἰ ἐκεῖ ἄνευ λογισμῶν, πῶς ἂν ἔτι λογικαὶ εἶεν; Ἢ ὅτι δύνανται, εἴποι τις ἄν, ὅταν περίστασις, εὐπορῆσαι διασκοποῦσαι. Δεῖ δὲ τὸν λογισμὸν λαβεῖν τὸν τοιοῦτον· ἐπεὶ εἴ τις λογισμὸν λαμβάνει τὴν ἐκ νοῦ ἀεὶ γινομένην καὶ οὖσαν ἐν αὐταῖς διάθεσιν, καὶ ἐνέργειαν ἑστῶσαν καὶ οἷον ἔμφασιν οὖσαν, εἶεν ἂν κἀκεῖ λογισμῷ χρώμεναι. Οὐδὲ δὴ φωναῖς, οἶμαι, χρῆσθαι νομιστέον ἐν μὲν τῷ νοητῷ οὔσας, καὶ πάμπαν σώματα δ’ ἐχούσας ἐν οὐρανῷ. Ὅσα μὲν διὰ χρείας ἢ δι’ ἀμφισβητήσεις διαλέγονται ἐνταῦθα, ἐκεῖ οὐκ ἂν εἴη· ποιοῦσαι δὲ ἐν τάξει καὶ κατὰ φύσιν ἕκαστα οὐδ’ ἂν ἐπιτάττοιεν οὐδ’ ἂν συμβουλεύοιεν, γινώσκοιεν δ’ ἂν καὶ τὰ παρ’ ἀλλήλων ἐν συνέσει. Ἐπεὶ καὶ ἐνταῦθα πολλὰ σιωπώντων γινώσκοιμεν δι’ ὀμμάτων· ἐκεῖ δὲ καθαρὸν πᾶν τὸ σῶμα καὶ οἷον ὀφθαλμὸς ἕκαστος καὶ οὐδὲν δὲ κρυπτὸν οὐδὲ πεπλασμένον, ἀλλὰ πρὶν εἰπεῖν ἄλλῳ ἰδὼν ἐκεῖνος ἔγνω. Περὶ δὲ δαιμόνων καὶ ψυχῶν ἐν ἀέρι φωνῇ χρῆσθαι οὐκ ἄτοπον· ζῷα γὰρ τοιάδε.

19 Πότερα δὲ ἐπὶ τοῦ αὐτοῦ τὸ ἀμέριστον καὶ μεριστὸν ὥσπερ κραθέντων, ἢ ἄλλῃ μὲν καὶ κατ’ ἄλλο τὸ ἀμέριστον, τὸ δὲ μεριστὸν οἷον ἐφεξῆς καὶ ἕτερον μέρος αὐτῆς, ὥσπερ τὸ μὲν λογιζόμενόν φαμεν ἄλλο, τὸ δὲ ἄλογον; Γνωσθείη δ’ ἂν ληφθέντος τί λέγομεν ἑκάτερον. Ἀμέριστον μὲν οὖν ἁπλῶς εἴρηται αὐτῷ, μεριστὸν δὲ οὐχ ἁπλῶς, ἀλλὰ περὶ τὰ σώματά φησι γινομένην μεριστὴν καὶ ταύτην οὐ γεγενημένην. Τὴν δὴ σώματος φύσιν ὁρᾶν δεῖ πρὸς τὸ ζῆν οἵας ψυχῆς προσδεῖται, καὶ ὅ τι δεῖ τῆς ψυχῆς πανταχοῦ τῷ σώματι καὶ ὅλῳ παρεῖναι. Πᾶν μὲν δὴ τὸ αἰσθητικόν, εἴπερ διὰ παντὸς αἰσθήσεται, ἀφικνεῖσθαι πρὸς τὸ μερίζεσθαι· πανταχοῦ μὲν γὰρ ὂν μεμερίσθαι ἂν λέγοιτο· ὅλον δὲ πανταχοῦ φαινόμενον οὐ μεμερίσθαι ἂν παντελῶς λέγοιτο, περὶ δὲ τὰ σώματα γίγνεσθαι μεριστόν. Εἰ δέ τις λέγοι ἐν ταῖς ἄλλαις αἰσθήσεσι μηδὲ μεμερίσθαι, ἀλλ’ ἢ μόνον ἐν τῇ ἁφῇ, λεκτέον ὅτι καὶ ἐν ταῖς ἄλλαις, εἴπερ σῶμά ἐστι τὸ μεταλαμβάνον, ἀνάγκη οὕτω μερίζεσθαι, ἔλαττον δὲ ἢ ἐν τῇ ἁφῇ. Καὶ δὴ καὶ τὸ φυτικὸν αὐτῆς καὶ τὸ αὐξητικὸν ὡσαύτως· καὶ εἰ περὶ τὸ ἧπαρ ἡ ἐπιθυμία, τὸ δὲ περὶ τὴν καρδίαν ὁ θυμός, ὁ αὐτὸς λόγος καὶ ἐπὶ τούτων. Ἀλλ’ ἴσως ταῦτα οὐ παραλαμβάνει ἐν ἐκείνῳ τῷ μίγματι, ἴσως δὲ ἄλλον τρόπον καὶ ἔκ τινος τῶν παραληφθέντων ταῦτα. Λογισμὸς δὲ καὶ νοῦς; οὐκέτι ταῦτα σώματι δίδωσιν αὑτά· καὶ γὰρ τὸ ἔργον αὐτῶν οὐ δι’ ὀργάνου τελεῖται τοῦ σώματος· ἐμπόδιον γὰρ τοῦτο, εἴ τις αὐτῷ ἐν ταῖς σκέψεσι προσχρῷτο. Ἄλλο ἄρα ἑκάτερον τὸ ἀμέριστον καὶ μεριστόν, καὶ οὐχ ὡς ἓν κραθέντα, ἀλλ’ ὡς ὅλον ἐκ μερῶν ἑκατέρου καθαροῦ καὶ χωρὶς τῇ δυνάμει. Εἰ μέντοι καὶ τὸ περὶ τὰ σώματα γιγνόμενον μεριστὸν παρὰ τῆς ἐπάνω δυνάμεως ἔχει τὸ ἀμέριστον, δύναται τὸ αὐτὸ τοῦτο ἀμέριστον καὶ μεριστὸν εἶναι, οἷον κραθὲν ἐξ αὐτοῦ τε καὶ τῆς εἰς αὐτὸ ἐλθούσης ἄνωθεν δυνάμεως.

20 Εἰ δὲ καὶ ἐν τόπῳ ταῦτά τε καὶ τὰ ἄλλα τῆς ψυχῆς λεγόμενα μέρη, ἢ ταῦτα μὲν ὅλως οὐκ ἐν τόπῳ, τὰ δὲ ἄλλα ἐν τόπῳ καὶ ποῦ, ἢ ὅλως οὐδέν, ἐπιστῆσαι προσήκει. Εἴτε γὰρ μὴ ἀφοριοῦμεν ἑκάστοις τῶν τῆς ψυχῆς, τόπον τινὰ οὐδαμοῦ οὐδὲν θέντες, οὐ μᾶλλον εἴσω τοῦ σώματος ἢ ἔξω ποιοῦντες, ἄψυχον αὐτὸ ποιήσομεν, τά τε δι’ ὀργάνων σωματικῶν ἔργα ὅπῃ γίγνεσθαι προσήκει εἰπεῖν ἀπορήσομεν, εἴτε τοῖς μέν, τοῖς δ’ οὔ, οἷς μὴ δίδομεν, οὐκ ἐν ἡμῖν αὐτὰ ποιεῖν δόξομεν, ὥστε μὴ πᾶσαν ἡμῶν τὴν ψυχὴν ἐν ἡμῖν εἶναι. Ὅλως μὲν οὖν οὐδὲν τῶν τῆς ψυχῆς μερῶν οὐδὲ πᾶσαν φατέον ὡς ἐν τόπῳ εἶναι τῷ σώματι· περιεκτικὸν μὲν γὰρ ὁ τόπος καὶ περιεκτικὸν σώματος, καὶ οὗ ἕκαστον μερισθέν ἐστιν, ἔστιν ἐκεῖ, ὡς μὴ ὅλον ἐν ὁτῳοῦν εἶναι· ἡ δὲ ψυχὴ οὐ σῶμα, καὶ οὐ περιεχόμενον μᾶλλον ἢ περιέχον. Οὐ μὴν οὐδ’ ὡς ἐν ἀγγείῳ· ἄψυχον γὰρ ἂν γένοιτο τὸ σῶμα, εἴτε ὡς ἀγγεῖον, εἴτε ὡς τόπος περιέχει· εἰ μὴ ἄρα διαδόσει τινὶ αὐτῆς οὔσης πρὸς αὐτὴν συνηθροισμένης, καὶ ἔσται, ὅσον μετέλαβε τὸ ἀγγεῖον, τοῦτο ἀπολωλὸς αὐτῇ. Ὁ δὲ τόπος ὁ κυρίως ἀσώματος καὶ οὐ σῶμα· ὥστε τί ἂν δέοιτο ψυχῆς; Καὶ τὸ σῶμα τῷ πέρατι αὐτοῦ πλησιάσει τῇ ψυχῇ, οὐχ αὑτῷ. Πολλὰ δὲ καὶ ἄλλα ἐναντιοῖτο πρὸς τὸ ὡς ἐν τόπῳ εἶναι. Καὶ γὰρ συμφέροιτο ἂν ἀεὶ ὁ τόπος, καὶ αὐτό τι ἔσται τὸν τόπον αὐτὸν περιφέρον. Ἀλλ’ οὐδ’ εἰ ὁ τόπος διάστημα εἴη, πολὺ μᾶλλον οὐκ ἂν εἴη ὡς ἐν τόπῳ τῷ σώματι. Τὸ γὰρ διάστημα κενὸν εἶναι δεῖ· τὸ δὲ σῶμα οὐ κενόν, ἀλλ’ ἴσως ἐν ᾧ τὸ σῶμα ἔσται, ὥστε ἐν τῷ κενῷ τὸ σῶμα. Ἀλλὰ μὴν οὐδ’ ὡς ἐν ὑποκειμένῳ ἔσται τῷ σώματι· τὸ γὰρ ἐν ὑποκειμένῳ πάθος τοῦ ἐν ᾧ, ὡς χρῶμα καὶ σχῆμα, καὶ χωριστὸν ἡ ψυχή. Οὐ μὴν οὐδ’ ὡς μέρος ἐν ὅλῳ· οὐ γὰρ μέρος ἡ ψυχὴ τοῦ σώματος. Εἰ δέ τις λέγοι, ὡς ἐν ὅλῳ μέρος τῷ ζῴῳ, πρῶτον μὲν ἡ αὐτὴ ἂν μένοι ἀπορία, πῶς ἐν ὅλῳ· οὐ γὰρ δὴ ὡς ἐν τῷ ἀμφορεῖ τοῦ οἴνου ὁ οἶνος, ἢ ὡς ὁ ἀμφορεύς, οὐδ’ ᾗ καὶ αὐτό τι ἐν αὐτῷ ἔσται. Ἀλλ’ οὐδ’ ὡς ὅλον ἐν τοῖς μέρεσι· γελοῖον γὰρ τὴν μὲν ψυχὴν ὅλον λέγειν, τὸ δὲ σῶμα μέρη. Ἀλλ’ οὐδὲ ὡς εἶδος ἐν ὕλῃ· ἀχώριστον γὰρ τὸ ἐν ὕλῃ εἶδος, καὶ ἤδη ὕλης οὔσης ὕστερον τὸ εἶδος. Ἡ δὲ ψυχὴ τὸ εἶδος ποιεῖ ἐν τῇ ὕλῃ ἄλλη τοῦ εἴδους οὖσα. Εἰ δὲ οὐ τὸ γενόμενον εἶδος, ἀλλὰ τὸ χωριζόμενον φήσουσι, πῶς τοῦτο τὸ εἶδος ἐν τῷ σώματι, οὔπω φανερόν [καὶ χωριστὸν ἡ ψυχή]. Πῶς οὖν ἐν τῷ σώματι ἡ ψυχὴ λέγεται πρὸς πάντων; Ἢ ἐπειδὴ οὐχ ὁρατὸν ἡ ψυχή, ἀλλὰ τὸ σῶμα. Σῶμα οὖν ὁρῶντες, ἔμψυχον δὲ συνιέντες, ὅτι κινεῖται καὶ αἰσθάνεται, ἔχειν φαμὲν ψυχὴν αὐτό. Ἐν αὐτῷ ἄρα τῷ σώματι τὴν ψυχὴν εἶναι ἀκολούθως ἂν λέγοιμεν. Εἰ δέ γε ὁρατὸν ἡ ψυχὴ καὶ αἰσθητὸν ἦν περιειλημμένον πάντη τῇ ζωῇ καὶ μέχρις ἐσχάτων οὖσα εἰς ἴσον, οὐκ ἂν ἔφαμεν τὴν ψυχὴν ἐν τῷ σώματι εἶναι, ἀλλ’ ἐν τῷ κυριωτέρῳ τὸ μὴ τοιοῦτον, καὶ ἐν τῷ συνέχοντι τὸ συνεχόμενον, καὶ ἐν τῷ μὴ ῥέοντι τὸ ῥέον.

21 Τί οὖν; Πῶς πάρεστιν, εἴ τις ἐρωτῴη μηδὲν αὐτὸς λέγων ὅπως, τί ἐροῦμεν; Καὶ εἰ ὁμοίως πᾶσα, ἢ ἄλλο μέρος ἄλλως, τὸ δ’ ἄλλως; Ἐπεὶ τοίνυν τῶν νῦν λεγομένων τρόπων τοῦ ἔν τινι οὐδεὶς φαίνεται ἐπὶ τῆς ψυχῆς πρὸς τὸ σῶμα ἁρμόττων, λέγεται δὲ οὕτως ἐν τῷ σώματι εἶναι ἡ ψυχή, ὡς ὁ κυβερνήτης ἐν τῇ νηί, πρὸς μὲν τὸ χωριστὴν δύνασθαι εἶναι τὴν ψυχὴν καλῶς εἴρηται, τὸν μέντοι τρόπον, ὡς νῦν ἡμεῖς ζητοῦμεν, οὐκ ἂν πάνυ παραστήσειεν. Ὡς μὲν γὰρ πλωτὴρ κατὰ συμβεβηκὸς ἂν εἴη ἐν αὐτῇ ὁ κυβερνήτης, ὡς δὲ κυβερνήτης πῶς; Οὐδὲ γὰρ ἐν πάσῃ τῇ νηί, ὥσπερ ἡ ψυχὴ ἐν τῷ σώματι. Ἀλλὰ ἆρα οὕτω φατέον, ὡς ἡ τέχνη ἐν τοῖς ὀργάνοις, οἷον ἐν τῷ οἴακι, [οἷον] εἰ ἔμψυχος ὁ οἴαξ ἦν, ὥστε κυβερνητικὴν εἶναι ἔνδον τὴν κινοῦσαν τεχνικῶς; Νῦν δὲ τοῦτο διαλλάττειν, ὅτι ἔξωθεν ἡ τέχνη. Εἰ οὖν κατὰ τὸ παράδειγμα τὸ τοῦ κυβερνήτου τοῦ ἐνδύντος πρὸς τὸν οἴακα θείμεθα τὴν ψυχὴν ἐν τῷ σώματι εἶναι ὡς ἐν ὀργάνῳ φυσικῷ—κινεῖ γὰρ οὕτως αὐτὸ ἐν οἷς ἂν ἐθέλῃ ποιεῖν—ἆρ’ ἄν τι πλέον ἡμῖν πρὸς τὸ ζητούμενον γένοιτο; Ἢ πάλιν ἀπορήσομεν πῶς ἐστιν ἐν τῷ ὀργάνῳ, καίτοι τρόπος οὗτος ἕτερος τῶν πρόσθεν· ἀλλ’ ὅμως ἔτι ποθοῦμεν ἐξευρεῖν καὶ ἐγγυτέρω προσελθεῖν.

22 Ἆρ’ οὖν οὕτω φατέον, ὅταν ψυχὴ σώματι παρῇ, παρεῖναι αὐτὴν ὡς τὸ πῦρ πάρεστι τῷ ἀέρι; Καὶ γὰρ αὖ καὶ τοῦτο παρὸν οὐ πάρεστι καὶ δι’ ὅλου παρὸν οὐδενὶ μίγνυται καὶ ἕστηκε μὲν αὐτὸ, τὸ δὲ παραρρεῖ· καὶ ὅταν ἔξω γένηται τοῦ ἐν ᾧ τὸ φῶς, ἀπῆλθεν οὐδὲν ἔχων, ἕως δέ ἐστιν ὑπὸ τὸ φῶς, πεφώτισται, ὥστ’ ὀρθῶς ἔχειν καὶ ἐνταῦθα λέγειν, ὡς ὁ ἀὴρ ἐν τῷ φωτί, ἤπερ τὸ φῶς ἐν τῷ ἀέρι. Διὸ καὶ Πλάτων καλῶς τὴν ψυχὴν οὐ θεὶς ἐν τῷ σώματι ἐπὶ τοῦ παντός, ἀλλὰ τὸ σῶμα ἐν τῇ ψυχῇ, [καί] φησὶ τὸ μέν τι εἶναι τῆς ψυχῆς ἐν ᾧ τὸ σῶμα, τὸ δὲ ἐν ᾧ σῶμα μηδέν, ὧν δηλονότι δυνάμεων οὐ δεῖται τῆς ψυχῆς τὸ σῶμα. Καὶ δὴ καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων ψυχῶν ὁ αὐτὸς λόγος. Τῶν μὲν ἄλλων δυνάμεων οὐδὲ παρουσίαν τῷ σώματι λεκτέον τῆς ψυχῆς εἶναι, ὧν δὲ δεῖται, ταῦτα παρεῖναι, καὶ παρεῖναι οὐκ ἐνιδρυθέντα τοῖς μέρεσιν αὐτοῦ οὐδ’ αὖ τῷ ὅλῳ, καὶ πρὸς μὲν αἴσθησιν παρεῖναι παντὶ τῷ αἰσθανομένῳ τὸ αἰσθητικόν, πρὸς δὲ ἐνεργείας ἤδη ἄλλο ἄλλῳ.

23 Λέγω δὲ ὧδε· τοῦ σώματος πεφωτισμένου τοῦ ἐμψύχου ὑπὸ τῆς ψυχῆς ἄλλο ἄλλως μεταλαμβάνειν αὐτοῦ μέρος· καὶ κατὰ τὴν τοῦ ὀργάνου πρὸς τὸ ἔργον ἐπιτηδειότητα, δύναμιν τὴν προσήκουσαν εἰς τὸ ἔργον ἀποδιδοῦσαν, οὕτω τοι λέγεσθαι τὴν μὲν ἐν ὀφθαλμοῖς δύναμιν τὴν ὁρατικὴν εἶναι, τὴν δ’ ἐν ὠσὶ τὴν ἀκουστικήν, καὶ γευστικὴν ἐν γλώσσῃ, ὄσφρησιν ἐν ῥισί, τὴν δὲ ἁπτικὴν ἐν παντὶ παρεῖναι· πρὸς γὰρ ταύτην τὴν ἀντίληψιν πᾶν τὸ σῶμα ὄργανον τῇ ψυχῇ [παρ]εἶναι. Τῶν δὲ ἁπτικῶν ὀργάνων ἐν πρώτοις τοῖς νεύροις ὄντων, ἃ δὴ καὶ πρὸς τὴν κίνησιν τοῦ ζῴου τὴν δύναμιν ἔχει, ἐνταῦθα τῆς τοιαύτης δούσης ἑαυτήν, ἀρχομένων δὲ ἀπὸ ἐγκεφάλου τῶν νεύρων, τὴν τῆς αἰσθήσεως καὶ ὁρμῆς ἀρχὴν καὶ ὅλως παντὸς τοῦ ζῴου ἐνταῦθα ἔθεσαν φέροντες, οὗ δηλονότι αἱ ἀρχαὶ τῶν ὀργάνων, ἐκεῖ παρεῖναι τὸ χρησόμενον τιθέμενοι—βέλτιον δὲ λέγειν τὴν ἀρχὴν τῆς ἐνεργείας τῆς δυνάμεως ἐκεῖ— ὅθεν γὰρ ἔμελλε κινεῖσθαι τὸ ὄργανον, ἐκεῖ ἔδει οἷον ἐναπερείδεσθαι τὴν δύναμιν τοῦ τεχνίτου ἐκείνην τὴν τῷ ὀργάνῳ πρόσφορον, μᾶλλον δὲ οὐ τὴν δύναμιν—πανταχοῦ γὰρ ἡ δύναμις—ἐκεῖ δὲ τῆς ἐνεργείας ἡ ἀρχή, οὗ ἡ ἀρχὴ τοῦ ὀργάνου. Ἐπεὶ οὖν ἡ τοῦ αἰσθάνεσθαι δύναμις καὶ ἡ τοῦ ὁρμᾶν ψυχῆς οὔσης αἰσθητικῆς καὶ φανταστικῆς [φύσις] ἐπάνω ἑαυτῆς εἶχε τὸν λόγον, ὡς ἂν γειτονοῦσα πρὸς τὸ κάτω οὗ αὐτὴ ἐπάνω, ταύτῃ ἐτέθη τοῖς παλαιοῖς ἐν τοῖς ἄκροις τοῦ ζῴου παντὸς ἐπὶ τῆς κεφαλῆς, ὡς οὖσα οὐκ ἐν τῷ ἐγκεφάλῳ, ἀλλ’ ὡς ἐν τούτῳ τῷ αἰσθητικῷ, ὃ ἐν τῷ ἐγκεφάλῳ ἐκείνως ἵδρυτο. Τὸ μὲν γὰρ ἔδει σώματι διδόναι, καὶ τῷ σώματος μάλιστα τῆς ἐνεργείας δεκτικῷ, τὸ δὲ σώματι οὐδαμοῦ κοινωνοῦν πάντως ἐκείνῳ κοινωνεῖν ἔδει, ὃ ψυχῆς εἶδος ἦν καὶ ψυχῆς δυναμένης τὰς παρὰ τοῦ λόγου ἀντιλήψεις ποιεῖσθαι. Αἰσθητικὸν γὰρ κριτικόν πως, καὶ φανταστικὸν οἷον νοερόν, καὶ ὁρμὴ καὶ ὄρεξις, φαντασίᾳ καὶ λόγῳ ἑπόμενα. Ἐκεῖ οὖν τὸ λογιζόμενον οὐχ ὡς ἐν τόπῳ, ἀλλ’ ὅτι τὸ ἐκεῖ ἀπολαύει αὐτοῦ. Πῶς δὲ τὸ «ἐκεῖ» ἐπὶ τοῦ αἰσθητικοῦ, εἴρηται. Τοῦ δὲ φυτικοῦ αὖ καὶ αὐξητικοῦ καὶ θρεπτικοῦ μηδενὸς ἀπολειπομένου, τρέφοντος δὲ τῷ αἵματι, τοῦ δὲ αἵματος τοῦ τρέφοντος ἐν φλεψὶν ὄντος, ἀρχῆς δὲ καὶ φλεβῶν καὶ αἵματος ἐν ἥπατι, οἷον ἐναπερειδομένης ταύτης τῆς δυνάμεως ἐνταῦθα ἡ τοῦ ἐπιθυμητικοῦ μοῖρα τῆς ψυχῆς οἰκεῖν ἀπεδόθη. Ὃ γάρ τοι καὶ γεννᾷ καὶ τρέφει καὶ αὔξει, τοῦτο καὶ τούτων ἐπιθυμεῖν ἀνάγκη. Τοῦ δὲ λεπτοῦ καὶ κούφου καὶ ὀξέος καὶ καθαροῦ αἵματος, θυμῷ προσφόρου ὀργάνου, ἡ τούτου πηγή —ἐνταῦθα γὰρ τὸ τοιοῦτον αἷμα ἀποκρίνεται τῇ τοῦ θυμοῦ ζέσει—καρδία πεποίηται οἴκησις πρέπουσα. [Ἔχουσαι δὲ τὸ σῶμα καὶ τὸ ἀντιλαμβάνεσθαι τῶν σωματικῶν κολάσεων ἔχουσιν.]

24 Ἀλλὰ ποῦ ἐξελθοῦσα τοῦ σώματος γενήσεται; Ἢ ἐνταῦθα μὲν οὐκ ἔσται, οὗ οὐκ ἔστι τὸ δεχόμενον ὁπωσοῦν, οὐδὲ δύναται παραμένειν τῷ μὴ πεφυκότι αὐτὴν δέχεσθαι, εἰ μή τι ἔχοι αὐτοῦ ὃ ἕλκει πρὸς αὐτὸ ἄφρονα οὖσαν. Ἔστι δὲ ἐν ἐκείνῳ, εἰ ἄλλο ἔχει, κἀκεῖ ἀκολουθεῖ, οὗ πέφυκε τοῦτο εἶναι καὶ γίνεσθαι. Ὄντος δὲ πολλοῦ καὶ ἑκάστου τόπου, καὶ παρὰ τῆς διαθέσεως ἥκειν δεῖ τὸ διάφορον, ἥκειν δὲ καὶ παρὰ τῆς ἐν τοῖς οὖσι δίκης. Οὐ γὰρ μή ποτέ τις ἐκφύγοι, ὃ παθεῖν ἐπ’ ἀδίκοις ἔργοις προσήκει· ἀναπόδραστος γὰρ ὁ θεῖος νόμος ὁμοῦ ἔχων ἐν ἑαυτῷ τὸ ποιῆσαι τὸ κριθὲν ἤδη. Φέρεται δὲ καὶ αὐτὸς ὁ πάσχων ἀγνοῶν ἐφ’ ἃ παθεῖν προσήκει, ἀστάτῳ μὲν τῇ φορᾷ πανταχοῦ αἰωρούμενος ταῖς πλάναις, τελευτῶν δὲ ὥσπερ πολλὰ καμὼν οἷς ἀντέτεινεν εἰς τὸν προσήκοντα αὐτῷ τόπον ἐνέπεσεν, ἑκουσίῳ τῇ φορᾷ τὸ ἀκούσιον εἰς τὸ παθεῖν ἔχων. Εἴρηται δὲ ἐν τῷ νόμῳ καὶ ὅσον καὶ ἐφ’ ὅσον δεῖ παθεῖν, καὶ πάλιν αὖ ὁμοῦ συνέδραμεν ἡ ἄνεσις τῆς κολάσεως καὶ ἡ δύναμις τοῦ ἀναφυγεῖν ἐξ ἐκείνων τῶν τόπων, ἁρμονίας δυνάμει τῆς κατεχούσης τὰ πάντα. Ἔχουσαι δὲ σῶμα καὶ τὸ ἀντιλαμβάνεσθαι τῶν σωματικῶν κολάσεων ἔχουσι· ταῖς δὲ τῶν ψυχῶν καθαραῖς οὔσαις καὶ μηδὲν μηδαμῇ ἐφελκομέναις τοῦ σώματος ἐξ ἀνάγκης 〈καὶ〉 οὐδαμοῦ σώματος ὑπάρξει εἶναι. Εἰ οὖν εἰσι [καὶ] μηδαμοῦ σώματος—οὐδὲ γὰρ ἔχουσι σῶμα—οὗ ἐστιν ἡ οὐσία καὶ τὸ ὂν καὶ τὸ θεῖον—ἐν τῷ θεῷ—ἐνταῦθα καὶ μετὰ τούτων καὶ ἐν τούτῳ ἡ τοιαύτη ψυχὴ ἔσται. Εἰ δ’ ἔτι ζητεῖς ποῦ, ζητητέον σοι ποῦ ἐκεῖνα· ζητῶν δὲ ζήτει μὴ τοῖς ὄμμασι μηδ’ ὡς ζητῶν σώματα.

25 Περὶ δὲ μνήμης, εἰ αὐταῖς ταῖς ψυχαῖς τῶνδε τῶν τόπων ἐξελθούσαις μνημονεύειν ὑπάρχει, ἢ ταῖς μέν, ταῖς δ’ οὔ, καὶ πάντων ἤ τινων, καὶ εἰ μνημονεύουσιν ἀεί, ἢ ἐπί τινα χρόνον τὸν ἐγγὺς τῆς ἀφόδου, ζητεῖν ὁμοίως ἄξιον. Ἀλλ’ εἰ μέλλομεν ὀρθῶς περὶ τούτων τὴν ζήτησιν ποιεῖσθαι, ληπτέον τί ποτε τὸ μνημονεῦόν ἐστι. Λέγω δὲ οὐ τί μνήμη ἐστίν, ἀλλ’ ἐν τίνι συνίστασθαι πέφυκε τῶν ὄντων. Τί μὲν γάρ ἐστι μνήμη, εἴρηται ἐν ἄλλοις καὶ πολλάκις τεθρύλληται, τὸ δὲ μνημονεύειν πεφυκὸς ὅ τί ποτέ ἐστιν ἀκριβέστερον ληπτέον. Εἰ δέ ἐστι τὸ τῆς μνήμης ἐπικτήτου τινὸς ἢ μαθήματος ἢ παθήματος, οὔτε τοῖς ἀπαθέσι τῶν ὄντων οὔτε τοῖς 〈μὴ〉 ἐν χρόνῳ ἐγγίνοιτο ἂν τὸ μνημονεύειν. Μνήμην δὴ περὶ θεὸν οὐδὲ περὶ τὸ ὂν καὶ νοῦν θετέον· οὐδὲν γὰρ εἰς αὐτοὺς οὐδὲ χρόνος, ἀλλ’ αἰὼν περὶ τὸ ὄν, καὶ οὔτε τὸ πρότερον οὔτε τὸ ἐφεξῆς, ἀλλ’ ἔστιν ἀεὶ ὡς ἔχει ἐν τῷ αὐτῷ οὐ δεχόμενον παράλλαξιν. Τὸ δὲ ἐν τῷ αὐτῷ καὶ ὁμοίῳ πῶς ἂν ἐν μνήμῃ γένοιτο, οὐκ ἔχον οὐδ’ ἴσχον ἄλλην κατάστασιν μεθ’ ἣν εἶχε πρότερον, ἢ νόησιν ἄλλην μετ’ ἄλλην, ἵνα ἐν ἄλλῃ μένῃ, ἄλλης δὲ μνημονεύῃ ἣν εἶχε πρότερον; Ἀλλὰ τί κωλύει τὰς ἄλλων μεταβολὰς εἰδέναι οὐ μεταβάλλοντα αὐτόν, οἷον κόσμου τὰς περιόδους; Ἢ ὅτι ἄλλο μὲν πρότερον, ἄλλο δὲ ὕστερον νοήσει ἐπακολουθοῦν ταῖς τοῦ τρεπομένου μεταβολαῖς, τό τε μνημονεύειν παρὰ τὸ νοεῖν ἄλλο. Τὰς δὲ αὐτοῦ νοήσεις οὐ μνημονεύειν λεκτέον· οὐ γὰρ ἦλθον, ἵνα κατέχῃ μὴ ἀπέλθοιεν· ἢ οὕτω γε τὴν οὐσίαν αὐτοῦ φοβοῖτο μὴ ἀπέλθοι ἀπ’ αὐτοῦ. Οὐ τοίνυν οὐδὲ ψυχὴν φατέον μνημονεύειν τὸν αὐτὸν τρόπον οἷον λέγομεν τὸ μνημονεύειν εἶναι ὧν ἔχει συμφύτων, ἀλλ’ ἐπειδὴ ἐνταῦθά ἐστιν, ἔχειν καὶ μὴ ἐνεργεῖν κατ’ αὐτά, καὶ μάλιστα ἐνταῦθα ἡκούσῃ. Τὸ δὲ καὶ ἐνεργεῖν ἤδη—ταῖς ἐνεργούσαις ἃ εἶχον μνήμην καὶ ἀνάμνησιν προστιθέναι ἐοίκασιν οἱ παλαιοί. Ὥσθ’ ἕτερον εἶδος μνήμης τοῦτο· διὸ καὶ χρόνος οὐ πρόσεστι τῇ οὕτω λεγομένῃ μνήμῃ. Ἀλλ’ ἴσως εὐχερῶς περὶ τούτων ἔχομεν καὶ οὐκ ἐξεταστικῶς. Ἴσως γὰρ ἄν τις ἀπορήσειε, μήποτε οὐ τῆς ψυχῆς ᾖ ἐκείνης ἡ λεγομένη τοιαύτη ἀνάμνησις καὶ μνήμη, ἀλλὰ ἄλλης ἀμυδροτέρας, ἢ τοῦ συναμφοτέρου τοῦ ζῴου. Εἴτε γὰρ ἄλλης, πότε ἢ πῶς λαμβανούσης; Εἴτε τοῦ ζῴου, πότε ἢ πῶς; Διὸ ζητητέον τί ἐστι τῶν ἐν ἡμῖν τὸ τὴν μνήμην ἴσχον, ὅπερ καὶ ἐξ ἀρχῆς ἐζητοῦμεν· καὶ εἰ μὲν ἡ ψυχὴ ἡ μνημονεύουσα, τίς δύναμις ἢ τί μέρος, εἰ δὲ τὸ ζῷον, ὥσπερ καὶ τὸ αἰσθανόμενον ἔδοξέ τισι, τίς ὁ τρόπος, καὶ τί ποτε δεῖ φάναι τὸ ζῷον, καὶ ἔτι εἰ τὸ αὐτὸ τῶν αἰσθημάτων δεῖ τίθεσθαι ἀντιλαμβάνεσθαι καὶ τῶν νοημάτων, ἢ ἄλλο τοῦ ἑτέρου.

26 Εἰ μὲν οὖν τὸ ζῷον τὸ συναμφότερόν ἐστιν ἐν ταῖς αἰσθήσεσι ταῖς κατ’ ἐνέργειαν, δεῖ τὸ αἰσθάνεσθαι τοιοῦτον εἶναι—διὸ καὶ κοινὸν λέγεται—οἷον τὸ τρυπᾶν καὶ τὸ ὑφαίνειν, ἵνα κατὰ μὲν τὸν τεχνίτην ἡ ψυχὴ ᾖ ἐν τῷ αἰσθάνεσθαι, κατὰ δὲ τὸ ὄργανον τὸ σῶμα, τοῦ μὲν σώματος πάσχοντος καὶ ὑπηρετοῦντος, τῆς δὲ ψυχῆς παραδεχομένης τὴν τύπωσιν τὴν τοῦ σώματος, ἢ τὴν διὰ τοῦ σώματος, ἢ τὴν κρίσιν, ἣν ἐποιήσατο ἐκ τοῦ παθήματος τοῦ σώματος· οὗ δὴ ἡ μὲν αἴσθησις οὕτω κοινὸν ἔργον λέγοιτο ἄν, ἡ δὲ μνήμη οὐκ ἀναγκάζοιτο τοῦ κοινοῦ εἶναι τῆς ψυχῆς ἤδη παραδεξαμένης τὸν τύπον καὶ ἢ φυλαξάσης ἢ ἀποβαλούσης αὐτήν· εἰ μή τις τεκμαίροιτο κοινὸν καὶ τὸ μνημονεύειν εἶναι ἐκ τοῦ ταῖς κράσεσι τῶν σωμάτων καὶ μνημονικοὺς καὶ ἐπιλήσμονας ἡμᾶς γίγνεσθαι. Ἀλλὰ καὶ ὧς κωλυτικὸν ἂν ἢ οὐ κωλυτικὸν λέγοιτο τὸ σῶμα γίνεσθαι, τῆς δὲ ψυχῆς τὸ μνημονεύειν οὐχ ἧττον εἴη. Τῶν δὲ δὴ μαθήσεων πῶς τὸ κοινόν, ἀλλ’ οὐχ ἡ ψυχὴ ἡ μνημονεύουσα ἔσται; Εἰ δὲ τὸ ζῷον τὸ συναμφότερον οὕτως, ὡς ἕτερον ἐξ ἀμφοῖν εἶναι, πρῶτον μὲν ἄτοπον μήτε σῶμα μήτε ψυχὴν τὸ ζῷον λέγειν· οὐ γὰρ δὴ μεταβαλόντων ἀμφοτέρων ἕτερόν τι ἔσται τὸ ζῷον οὐδ’ αὖ κραθέντων, ὡς δυνάμει τὴν ψυχὴν ἐν τῷ ζῴῳ εἶναι· ἔπειτα καὶ οὕτως οὐδὲν ἧττον τῆς ψυχῆς τὸ μνημονεύειν ἔσται, ὥσπερ ἐν οἰνομέλιτος κράσει εἴ τι γλυκάζει, παρὰ τοῦ μέλιτος τοῦτο ἔσται. Τί οὖν, εἰ αὐτὴ μὲν μνημονεύοι, τῷ δὲ ἐν σώματι εἶναι τῷ μὴ καθαρὰ εἶναι, ἀλλ’ ὥσπερ ποιωθεῖσα, ἀναμάττεσθαι δύναται τοὺς τῶν αἰσθητῶν τύπους καὶ τῷ οἷον ἕδραν ἐν τῷ σώματι πρὸς τὸ παραδέχεσθαι καὶ μὴ ὥσπερ παραρρεῖν 〈ἐᾶν〉; Ἀλλὰ πρῶτον μὲν οἱ τύποι οὐ μεγέθη, οὐδ’ ὥσπερ αἱ ἐνσφραγίσεις οὐδ’ ἀντερείσεις ἢ τυπώσεις, ὅτι μηδ’ ὠθισμός, μηδ’ ὥσπερ ἐν κηρῷ, ἀλλ’ ὁ τρόπος οἷον νόησις καὶ ἐπὶ τῶν αἰσθητῶν. Ἐπὶ δὲ τῶν νοήσεων τίς ἡ ἀντέρεισις λέγοιτο ἄν; Ἢ τί δεῖ σώματος ἢ ποιότητος σωματικῆς μεθ’ ἧς; Ἀλλὰ μὴν καὶ τῶν αὐτῆς κινημάτων ἀνάγκη μνήμην αὐτῇ γίγνεσθαι, οἷον ὧν ἐπεθύμησε καὶ ὧν οὐκ ἀπέλαυσεν οὐδὲ ἦλθεν εἰς σῶμα τὸ ἐπιθυμητόν. Πῶς γὰρ ἂν εἴποι τὸ σῶμα περὶ ὧν οὐκ ἦλθεν εἰς αὐτό; Ἢ πῶς μετὰ σώματος μνημονεύσει, ὃ μὴ πέφυκε γινώσκειν ὅλως τὸ σῶμα; Ἀλλὰ τὰ μὲν λεκτέον εἰς ψυχὴν λήγειν, ὅσα διὰ σώματος, τὰ δὲ ψυχῆς εἶναι μόνης, εἰ δεῖ τὴν ψυχὴν εἶναί τι καὶ φύσιν τινὰ καὶ ἔργον τι αὐτῆς. Εἰ δὲ τοῦτο, καὶ ἔφεσιν καὶ μνήμην τῆς ἐφέσεως ἄρα καὶ τῆς τεύξεως καὶ τῆς οὐ τεύξεως, ἐπείπερ καὶ ἡ φύσις αὐτῆς οὐ τῶν ῥεόντων. Εἰ γὰρ μὴ τοῦτο, οὐδὲ συναίσθησιν οὐδὲ παρακολούθησιν δώσομεν οὐδέ τινα σύνθεσιν καὶ οἷον σύνεσιν. Οὐ γὰρ δὴ οὐδὲν ἔχουσα τούτων ἐν τῇ φύσει αὐτῆς ταῦτα κομίζεται ἐν σώματι, ἀλλ’ ἐνεργείας μέν τινας ἴσχει ὧν ἔργων δεῖται ἡ ἐπιτέλεσις ὀργάνων, τῶν δὲ τὰς δυνάμεις ἥκει φέρουσα, τῶν δὲ καὶ τὰς ἐνεργείας. Τὸ δὲ τῆς μνήμης καὶ τὸ σῶμα ἐμπόδιον ἔχει· ἐπεὶ καὶ νῦν προστιθεμένων τινῶν λήθη, ἐν δ’ ἀφαιρέσει καὶ καθάρσει ἀνακύπτει πολλάκις ἡ μνήμη. Μονῆς δὲ οὔσης αὐτῆς ἀνάγκη τὴν τοῦ σώματος φύσιν κινουμένην καὶ ῥέουσαν λήθης αἰτίαν, ἀλλ’ οὐ μνήμης εἶναι· διὸ καὶ ὁ τῆς Λήθης ποταμὸς οὗτος ἂν ὑπονοοῖτο. Ψυχῆς μὲν δὴ ἔστω τὸ πάθημα τοῦτο.

27 Ἀλλὰ τίνος ψυχῆς, τῆς μὲν λεγομένης ὑφ’ ἡμῶν θειοτέρας, καθ’ ἣν ἡμεῖς, τῆς δὲ ἄλλης τῆς παρὰ τοῦ ὅλου; Ἢ λεκτέον εἶναι μνήμας ἑκατέρας, τὰς μὲν ἰδίας, τὰς δὲ κοινάς· καὶ ὅταν μὲν συνῶσιν, ὁμοῦ πάσας, χωρὶς δὲ γενομένων, εἰ ἄμφω εἶεν καὶ μένοιεν, ἑκατέραν ἐπιπλέον τὰ ἑαυτῆς, ἐπ’ ὀλίγον δὲ χρόνον τὰ τῆς ἑτέρας. Τὸ γοῦν εἴδωλον ἐν Ἅιδου Ἡρακλέους—τοῦτο γὰρ καὶ τὸ εἴδωλον, οἶμαι, χρὴ νομίζειν ἡμᾶς—μνημονεύειν τῶν πεπραγμένων πάντων κατὰ τὸν βίον, αὐτοῦ γὰρ μάλιστα καὶ ὁ βίος ἦν. Αἱ δὲ ἄλλαι τὸ συναμφότερον 〈γενόμεναι〉 [οὖσαι] οὐδὲν πλέον ὅμως εἶχον λέγειν· ἢ ἅ γε τοῦ βίου τούτου, καὶ αὐταὶ [τὸ συναμφότερον γενόμεναι] ταῦτα ᾔδεσαν· ἢ εἴ τι δικαιοσύνης ἐχόμενον. Ὁ δὲ Ἡρακλῆς αὐτὸς ὁ ἄνευ τοῦ εἰδώλου τί ἔλεγεν, οὐκ εἴρηται. Τί οὖν ἂν εἴποι ἡ ἑτέρα ψυχὴ ἀπαλλαγεῖσα μόνη; Ἡ γὰρ ἐφελκομένη ὅ τι κἄν, πάντα, ὅσα ἔπραξεν ἢ ἔπαθεν ὁ ἄνθρωπος· χρόνου δὲ προιόντος ἐπὶ τῷ θανάτῳ καὶ ἄλλων μνῆμαι ἂν φανεῖεν ἐκ τῶν πρόσθεν βίων, ὥστε τινὰ τούτων καὶ ἀτιμάσασαν ἀφεῖναι. Σώματος γὰρ καθαρωτέρα γενομένη καὶ ἃ ἐνταῦθα οὐκ εἶχεν ἐν μνήμῃ ἀναπολήσει· εἰ δ’ ἐν σώματι γενομένη ἄλλῳ ἐξέλθοι, ἐρεῖ μὲν τὰ τοῦ ἔξω βίου καὶ ἐρεῖ 〈δὲ〉 [εἶναι] ὃ ἄρτι ἀφῆκεν [ἐρεῖ δὲ] καὶ πολλὰ τῶν πρόσθεν. Χρόνοις δὲ πολλῶν τῶν ἐπακτῶν ἀεὶ ἔσται ἐν λήθῃ. Ἡ δὲ δὴ μόνη γενομένη τί μνημονεύσει; Ἢ πρότερον σκεπτέον τίνι δυνάμει ψυχῆς τὸ μνημονεύειν παραγίνεται.

28 Ἆρά γε ᾧ αἰσθανόμεθα καὶ ᾧ μανθάνομεν; Ἢ καὶ ᾧ ἐπιθυμοῦμεν τῶν ἐπιθυμητῶν, καὶ τῶν ὀργιστῶν τῷ θυμοειδεῖ; Οὐ γὰρ ἄλλο μὲν ἀπολαύσει, φήσει τις, ἄλλο δὲ μνημονεύσει τῶν ἐκείνου. Τὸ γοῦν ἐπιθυμητικὸν ὧν ἀπέλαυσε τούτοις κινεῖται πάλιν ὀφθέντος τοῦ ἐπιθυμητοῦ δηλονότι τῇ μνήμῃ. Ἐπεὶ διὰ τί οὐκ ἄλλου, ἢ οὐχ οὕτως; Τί οὖν κωλύει καὶ αἴσθησιν τῶν τοιούτων διδόναι αὐτῷ καὶ τῷ αἰσθητικῷ τοίνυν ἐπιθυμίαν καὶ πάντα πᾶσιν ὥστε κατὰ τὸ ἐπικρατοῦν ἕκαστον λέγεσθαι; Ἢ αἴσθησιν ἄλλως ἑκάστῳ· οἷον εἶδε μὲν ἡ ὅρασις, οὐ τὸ ἐπιθυμοῦν, ἐκινήθη δὲ παρὰ τῆς αἰσθήσεως τὸ ἐπιθυμοῦν οἷον διαδόσει, οὐχ ὥστε εἰπεῖν τὴν αἴσθησιν οἵα, ἀλλ’ ὥστε ἀπαρακολουθήτως παθεῖν. Καὶ ἐπὶ τοῦ θυμοῦ εἶδε τὸν ἀδικήσαντα, ὁ δὲ θυμὸς ἀνέστη, οἷον εἰ ποιμένος ἰδόντος ἐπὶ ποίμνῃ λύκον ὁ σκύλαξ τῇ ὀδμῇ ἢ τῷ κτύπῳ αὐτὸς οὐκ ἰδὼν ὄμμασιν ὀρίνοιτο. Καὶ τοίνυν ἀπέλαυσε μὲν τὸ ἐπιθυμοῦν, καὶ ἔχει ἴχνος τοῦ γενομένου ἐντεθὲν οὐχ ὡς μνήμην, ἀλλ’ ὡς διάθεσιν καὶ πάθος· ἄλλο δὲ τὸ ἑωρακὸς τὴν ἀπόλαυσιν καὶ παρ’ αὐτοῦ ἔχον τὴν μνήμην τοῦ γεγενημένου. Τεκμήριον δὲ τὸ μὴ ἡδεῖαν εἶναι τὴν μνήμην πολλάκις ὧν μετέσχε τὸ ἐπιθυμοῦν, καίτοι, εἰ ἐν αὐτῷ, ἦν ἄν.

29 Ἆρ’ οὖν τῷ αἰσθητικῷ φέροντες ἀναθήσομεν τὴν μνήμην, καὶ τὸ αὐτὸ ἡμῖν μνημονευτικὸν καὶ αἰσθητικὸν ἔσται; Ἀλλ’ εἰ καὶ τὸ εἴδωλον μνημονεύσει, ὡς ἐλέγετο, διττὸν τὸ αἰσθητικὸν ἔσται, καὶ εἰ μὴ τὸ αἰσθητικὸν δὲ τὸ μνημονευτικόν, ἀλλ’ ὁτιοῦν ἄλλο, διττὸν τὸ μνημονεῦον ἔσται. Ἔτι εἰ τὸ αἰσθητικόν, καὶ τῶν μαθημάτων ἔσται καὶ τῶν διανοημάτων τὸ αἰσθητικόν. Ἢ ἄλλο γε δεῖ ἑκατέρων. Ἆρ’ οὖν κοινὸν θέμενοι τὸ ἀντιληπτικὸν τούτῳ δώσομεν ἀμφοῖν τὴν μνήμην; Ἀλλ’ εἰ μὲν ἓν καὶ ταὐτὸ τὸ ἀντιλαμβανόμενον αἰσθητῶν τε καὶ νοητῶν, τάχα ἄν τι λέγοιτο· εἰ δὲ διαιρεῖται διχῇ, οὐδὲν ἧττον δύο ἂν εἴη. Εἰ δὲ καὶ ἑκατέρᾳ τῇ ψυχῇ δώσομεν ἄμφω, τέτταρα ἂν γένοιτο. Ὅλως δὲ τίς ἀνάγκη, ᾧ αἰσθανόμεθα, τούτῳ καὶ μνημονεύειν, καὶ τῇ αὐτῇ δυνάμει γίνεσθαι ἄμφω, καὶ ᾧ διανοούμεθα, τούτῳ τῶν διανοημάτων μνημονεύειν; Ἐπεὶ οὐδ’ οἱ αὐτοὶ διανοεῖσθαι κράτιστοι καὶ μνημονεύειν, καὶ ἐπίσης αἰσθήσει χρησάμενοι οὐκ ἐπίσης μνημονεύουσι, καὶ εὐαισθήτως ἔχουσιν ἄλλοι, μνημονεύουσι δὲ ἄλλοι οὐκ ὀξέως ἐν αἰσθήσει γεγενημένοι. Ἀλλὰ πάλιν αὖ, εἰ ἄλλο ἑκάτερον δεήσει εἶναι, καὶ ἄλλο μνημονεύσει ὧν ἡ αἴσθησις ᾔσθετο πρότερον, κἀκεῖνο δεῖ αἰσθέσθαι οὗπερ μελλήσει μνημονεύσειν; Ἢ οὐδὲν κωλύσει τῷ μνημονεύσοντι τὸ αἴσθημα φάντασμα εἶναι, καὶ τῷ φανταστικῷ ἄλλῳ ὄντι τὴν μνήμην καὶ κατοχὴν ὑπάρχειν· τοῦτο γάρ ἐστιν, εἰς ὃ λήγει ἡ αἴσθησις, καὶ μηκέτι οὔσης τούτῳ πάρεστι τὸ ὅραμα. Εἰ οὖν παρὰ τούτῳ τοῦ ἀπόντος ἤδη ἡ φαντασία, μνημονεύει ἤδη, κἂν ἐπ’ ὀλίγον παρῇ. Ὧι δὴ εἰ μὲν ἐπ’ ὀλίγον παραμένοι, ὀλίγη ἡ μνήμη, ἐπὶ πολὺ δέ, μᾶλλον μνημονικοὶ τῆς δυνάμεως ταύτης οὔσης ἰσχυροτέρας, ὡς μὴ ῥᾳδίως τρεπομένης ἐφεῖσθαι ἀποσεισθεῖσαν τὴν μνήμην. Τοῦ φανταστικοῦ ἄρα ἡ μνήμη, καὶ τὸ μνημονεύειν τῶν τοιούτων ἔσται. Διαφόρως δ’ ἔχειν πρὸς μνήμας φήσομεν ἢ ταῖς δυνάμεσιν αὐτῆς διαφόρως ἐχούσαις ἢ ταῖς προσέξεσιν ἢ μή, ἢ καὶ σωματικαῖς κράσεσιν ἐνούσαις καὶ μή, καὶ ἀλλοιούσαις καὶ μή, καὶ οἷον θορυβούσαις. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν ἑτέρωθι.

30 Τὸ δὲ τῶν διανοήσεων τί; Ἆρά γε καὶ τούτων τὸ φανταστικόν; Ἀλλ’ εἰ μὲν πάσῃ νοήσει παρακολουθεῖ φαντασία, τάχα ἂν ταύτης τῆς φαντασίας, οἷον εἰκόνος οὔσης τοῦ διανοήματος, μενούσης οὕτως ἂν εἴη τοῦ γνωσθέντος ἡ μνήμη· εἰ δὲ μή, ἄλλο τι ζητητέον. Ἴσως δ’ ἂν εἴη τοῦ λόγου τοῦ τῷ νοήματι παρακολουθοῦντος ἡ παραδοχὴ εἰς τὸ φανταστικόν. Τὸ μὲν γὰρ νόημα ἀμερὲς καὶ οὔπω οἷον προεληλυθὸς εἰς τὸ ἔξω ἔνδον ὂν λανθάνει, ὁ δὲ λόγος ἀναπτύξας καὶ ἐπάγων ἐκ τοῦ νοήματος εἰς τὸ φανταστικὸν ἔδειξε τὸ νόημα οἷον ἐν κατόπτρῳ, καὶ ἡ ἀντίληψις αὐτοῦ οὕτω καὶ ἡ μονὴ καὶ ἡ μνήμη. Διὸ καὶ ἀεὶ κινουμένης πρὸς νόησιν τῆς ψυχῆς, ὅταν ἐν τούτῳ γένηται, ἡμῖν ἡ ἀντίληψις. Ἄλλο γὰρ ἡ νόησις, καὶ ἄλλο ἡ τῆς νοήσεως ἀντίληψις, καὶ νοοῦμεν μὲν ἀεί, ἀντιλαμβανόμεθα δὲ οὐκ ἀεί· τοῦτο δέ, ὅτι τὸ δεχόμενον οὐ μόνον δέχεται νοήσεις, ἀλλὰ καὶ αἰσθήσεις κατὰ θάτερα.

31 Ἀλλ’ εἰ τοῦ φανταστικοῦ ἡ μνήμη, ἑκατέρα δὲ ἡ ψυχὴ μνημονεύειν εἴρηται, δύο τὰ φανταστικά. Χωρὶς μὲν οὖν οὖσαι ἐχέτωσαν ἑκάτερα, ἐν δὲ τῷ αὐτῷ παρ’ ἡμῖν πῶς τὰ δύο καὶ τίνι αὐτῶν ἐγγίνεται; Εἰ μὲν γὰρ ἀμφοτέροις, διτταὶ ἀεὶ αἱ φαντασίαι· οὐ γὰρ δὴ τὸ μὲν τῆς ἑτέρας τῶν νοητῶν, τὸ δὲ τῶν αἰσθητῶν· οὕτω γὰρ ἂν παντάπασι δύο ζῷα οὐδὲν ἔχοντα κοινὸν πρὸς ἄλληλα ἔσται. Εἰ οὖν ἀμφοτέραις, τίς ἡ διαφορά; Εἶτα πῶς οὐ γινώσκομεν; Ἢ ὅταν μὲν συμφωνῇ ἡ ἑτέρα τῇ ἑτέρᾳ, οὐκ ὄντων οὐδὲ χωρὶς τῶν φανταστικῶν, κρατοῦντός τε τοῦ τῆς κρείττονος, ἓν τὸ φάντασμα γίνεται, οἷον παρακολουθούσης σκιᾶς τῷ ἑτέρῳ, καὶ ὑποτρέχοντος οἷον σμικροῦ φωτὸς μείζονι· ὅταν δὲ μάχη ᾖ καὶ διαφωνία, ἐκφανὴς ἐφ’ αὑτῆς καὶ ἡ ἑτέρα γίνεται, λανθάνει δὲ 〈ὅ τι〉 ἐν ἑτέρῳ. [ὅτι] Καὶ ὅλως τὸ διττὸν τῶν ψυχῶν λανθάνει. Εἰς ἓν γὰρ ἦλθον ἄμφω καὶ ἐποχεῖται ἡ ἑτέρα. Ἑώρα οὖν ἡ ἑτέρα πάντα καὶ τὰ μὲν ἔχει ἐξελθοῦσα, τὰ δ’ ἀφίησι τῶν τῆς ἑτέρας· οἷον ἑταίρων ὁμιλίας φαυλοτέρων λαβόντες ποτὲ ἄλλους ἀλλαξάμενοι ὀλίγα τῶν ἐκείνων μεμνήμεθα, χρηστοτέρων δὲ γεγενημένων πλείω.

32 Τί δὲ δὴ φίλων καὶ παίδων καὶ γυναικός; Πατρίδος δὲ καὶ τῶν ὧν ἂν καὶ ἀστεῖος οὐκ ἄτοπος μνημονεύων; Ἢ τὸ μὲν μετὰ πάθους ἑκάστου, ὁ δὲ ἀπαθῶς ἂν τὰς μνήμας τούτων ἔχοι· τὸ γὰρ πάθος ἴσως καὶ ἐξ ἀρχῆς ἐν ἐκείνῳ καὶ τὰ ἀστεῖς τῶν παθῶν τῇ σπουδαίᾳ, καθόσον τῇ ἑτέρᾳ τι ἐκοινώνησε. Πρέπει δὲ τὴν μὲν χείρονα καὶ τῶν τῆς ἑτέρας ἐνεργημάτων ἐφίεσθαι τῆς μνήμης καὶ μάλιστα, ὅταν ἀστεία ᾖ καὶ αὐτή· γένοιτο γὰρ ἄν τις καὶ ἐξ ἀρχῆς ἀμείνων καὶ τῇ παιδεύσει τῇ παρὰ τῆς κρείττονος. Τὴν δὲ δεῖ ἀσμένως λήθην ἔχειν τῶν παρὰ τῆς χείρονος. Εἴη γὰρ ἂν καὶ σπουδαίας οὔσης τῆς ἑτέρας τὴν ἑτέραν τὴν φύσιν χείρονα εἶναι κατεχομένην ὑπὸ τῆς ἑτέρας βίᾳ. Ὅσῳ δὴ σπεύδει πρὸς τὸ ἄνω, πλειόνων αὐτῇ ἡ λήθη, εἰ μή που πᾶς ὁ βίος αὐτῇ καὶ ἐνταῦθα τοιοῦτος οἷος μόνων τῶν κρειττόνων εἶναι τὰς μνήμας· ἐπεὶ καὶ ἐνταῦθα καλῶς τὸ ἐξιστάμενον τῶν ἀνθρωπείων σπουδασμάτων. Ἀνάγκη οὖν καὶ τῶν μνημονευμάτων· ὥστε ἐπιλήσμονα ἄν τις λέγων τὴν ἀγαθὴν ὀρθῶς ἂν λέγοι τρόπῳ τοιούτῳ. Ἐπεὶ καὶ φεύγει ἐκ τῶν πολλῶν, καὶ τὰ πολλὰ εἰς ἓν συνάγει τὸ ἄπειρον ἀφιείς. Οὕτω γὰρ καὶ οὐ μετὰ πολλῶν, ἀλλὰ ἐλαφρὰ καὶ δι’ αὐτῆς· ἐπεὶ καὶ ἐνταῦθα, ὅταν ἐκεῖ ἐθέλῃ εἶναι, ἔτι οὖσα ἐνταῦθα ἀφίησι πάντα ὅσα ἄλλα· ὀλίγα τοίνυν κἀκεῖ τὰ ἐντεῦθεν· καὶ ἐν οὐρανῷ οὖσα πλείω. Καὶ εἴποι ἂν ὁ Ἡρακλῆς ἐκεῖνος ἀνδραγαθίας ἑαυτοῦ, ὁ δὲ καὶ ταῦτα σμικρὰ ἡγούμενος καὶ μετατεθεὶς εἰς ἁγιώτερον τόπον καὶ ἐν τῷ νοητῷ γεγενημένος καὶ ὑπὲρ τὸν Ἡρακλέα ἰσχύσας τοῖς ἄθλοις, οἷα ἀθλεύουσι σοφοί,

IV. 3. О трудностях, возникающих при рассмотрении души. Трактат первый^*

1 Правильно было бы заняться душой — всеми теми вопросами, в которых мы затрудняемся — и либо достичь разрешения апорий, либо остаться среди неразрешенных вопросов, получив от этого, по крайней мере, пользу знания о наличии их. Какой более достойный предмет, нежели этот, можно найти для обсуждения и подробных исследований, в которых благоразумно, пожалуй, проводить время? Есть много и других причин для того, чтобы заняться таким исследованием: оно, в частности, дает нам знание о том, для чего душа является началом, и о том, от чего она произошла. Занявшись этими исследованиями, мы, пожалуй, подчинимся совету бога, побуждающего познать себя.¹ Поскольку мы желаем [сейчас] искать и находить иные вещи, и тоскуем о возлюбленных зрелищах Ума, потому правильно было бы исследовать: кто есть тот, кто исследует и ищет. Ибо в мировом Уме — двойственность; так что разумно, чтобы в вещах, существующих как части, эта двойственность еще более усилилась. Должно рассмотреть, как приемлются боги душой (мы рассмотрим это, исследовав, как возникла душа в теле); теперь же вернемся к говорящим, что из Души всего возникают и наши души. Возможно, они будут утверждать, что недостаточен аргумент в пользу того, что наши души есть части Души всего, состоящий в том, что частные души простираются столь же далеко, сколь и Душа всего; что они разумны так же, как и Она (даже если они утверждают, что «тем же самым способом»), поскольку части [скажут они] единовидны целому. Они будут выдвигать вперед Платона, как того, кто якобы считал так же; того, кто веровал в одушевленность Вселенной и говорил, что как наши тела являются частями Вселенной, так и наши души — частями Души всего. Они скажут, будто бы он учил и с ясностью показывал, что мы изошли от кругообращения неба, так что и нравы, и судьбы мы берем оттуда; и если мы возникаем внутри Вселенной, то получаем свои души от окружающего нас; и как каждая наша часть приемлет нечто от нашей души, точно так же, по тому же самому логосу, будучи частями относительно целого, [наши души] принимают нечто, как части, от целой Души. Они скажут, что «Душа всего имеет попечение обо всем неодушевленном»; это значит, что Платон ничего не оставил вне Души, ничего — после Души Целого, ибо Она сама полагает все неодушевленное в заботе о нем.

2 Прежде всего об этом должно сказать следующее: благодаря допущению того, что Душа всего и наши души занимаются одними и теми же телами, они полагают их имеющими один и тот же эйдос, но такое предположение и дает единый род этим душам [т. е. единичным и Душе] и лишает наши души отличного [от бытия Души] бытия частей. Однако, им было бы много справедливей считать все души тождественными, так чтобы каждая была всеми. Но создавая такую единую душу, они основывают ее единство на чем-то ином, что не является ни душой этого, ни душой того, ни душой космоса, ни чего-либо еще, но само творит и душу космоса, и то, что одушевлено. Ибо поистине, не вся душа существует в отношении к чему бы то ни было, поскольку она есть сущность, но есть Душа, которая вообще никак не относится ни к чему иному; те же души, которые относятся к чему бы то ни было, становятся время от времени (причем, не существенно, но случайно)
душами вещей. Возможно, необходимо прояснить, что обозначается словом «часть» в таких вещах. [Прежде всего] следует оставить понимание части как того, что обозначает исключительно части тел, будут ли это тела единовидные или не единовидные; также, если кто-нибудь станет отстаивать подобочастность тел, ему следует возразить, что нет таких тел, ибо тяжесть есть часть, однако же она [всегда] есть часть не согласно эйдосу, как, скажем, белизна. Ибо белизна, содержащаяся в порции молока, не есть часть белизны всего молока, ибо существует белизна порции, но не порция белизны; белизна есть что-то всеобщее, не обладающее определенной величиной, не будучи определенной количественно. Когда мы говорим о «части» применительно к тому, что не имеет тел, то мы либо говорим об этом так же, как о числах, как, например, о двух частях десяти (но такое понимание части может только к числам и относиться), либо — как о частях круга или прямой, или в том же смысле, в каком мы говорим о теореме, как части науки. Теперь, в случае числового единства и геометрических фигур, необходимо, чтобы, подобно тому как это происходит в телах, целое становилось меньше, разделяясь на части, и каждая из частей была меньше целого. Ибо вещи, существующие количественно, имеют свое бытие в определенных количествах, но не суть сами чистое количество, вот они-то необходимо и становятся больше или меньше. В этом смысле невозможно говорить о части Души, ибо Душа не является монадой, так же как декада является целым. Много и других нелепостей необходимо воспоследуют из принятия такой ошибки: особенно то, что десять не есть «нечто одно», значит, либо каждая из монад будет душой, либо душа будет составлена из совершенно неодушевленного. Кроме того, было допущено, что часть целой Души имеет тот же эйдос, что и Она сама. В случае же непрерывной поверхности, нет необходимости для части быть качественно такой же, как и целому, ведь не таковы же, к примеру, части круга или квадрата; но, может быть, не всем частям необходимо быть подобными целому в тех фигурах, где возможно подобие части целому (может же часть треугольника быть треугольником); но и в этом случае отношение, указываемое примером, отлично от того отношения, какое имеет место в душе, ибо они ведь предполагают, что вся душа [и все ее части] имеют один и тот же эйдос. И в случае с прямой линией, ее часть имеет бытие прямой линии, но здесь тоже есть различие: по величине. В случае души, если бы кто-нибудь стал утверждать, что различие частичной души от Целой заключается в величине, тогда душа у него была бы неким количеством и получала бы определенность своей природы от количества, как и тело; но всё это следует из предположения, что все души подобны друг другу и Целой. Однако ясно, что Душа не делима так же, как величины, и сами наши оппоненты не будут утверждать, что целая Душа изрублена на части; [в противном случае] они уничтожат целое, оставив одно только имя, вместо того чтобы быть ему неким всеобщим началом; [но у них целое и часть соотносятся так же] как вино, разделенное на множество частей: всякий может назвать вино, содержащееся в любой из амфор, частью всего вина. Теперь', не есть ли душа часть — таким же образом, как теорема есть часть целого науки, которая [разделяясь на части] продолжает существовать без умаления, чье деление есть некое проявление и энергия каждой из ее частей? Но тем самым, каждая из частей-теорем содержит в возможности целую науку, но сама наука [из-за разделения] отнюдь не становится меньше как целое. Если же таким образом дело обстоит и с целой Душой, и с остальными душами, тогда то целое, которое имеет части, и именно такие части, не будет душой чего-либо, но душой самой по себе, так что не будет и Души космоса, но нечто тождественное [присутствующее] в частях. [И Душа всего, и частные души —] все будут частями одного, поскольку будут иметь один и тот же эйдос. Но почему же тогда одна из них есть Душа космоса, а другие суть души его частей?

3 Возможно, единичные души могут быть названы частями, так же как душа, находящаяся в пальце одного из живых существ, может быть названа частью целой души, пребывающей в этом живом существе. Но такое учение или не дает возникать душе вне тела, или полагает все души не в телах, так что даже Душу космоса, называемую Душой всего, полагает вне тела космоса. Это потом должно рассмотреть. Теперь же должно исследовать: в каком смысле возможно говорить о «части», опираясь на этот образ [части и целого]. Если Душа всего отдает себя всем частичным живым существам, и каждая отдельная душа есть часть в этом смысле, тогда, если допустить, что Душа всего была разделена, она не могла бы отдать себя каждому, но сама была бы повсюду; она была бы целой Душой, одновременно существующей как одна и самотожде-ственная во множестве вещей. Но это никак не позволит утверждать, что одна душа — Целая, а другая — часть, и более всего это относится к душам, имеющим тождество сил, ибо все силы присутствуют сразу в обеих. Там, где органы делают разное, например, зрение и слух, мы не можем сказать, что одна часть души — в зрении, другая — в слышании (эту точку зрения принимают другие философы), но одна и та же часть [присутствует во всех восприятиях], даже если иная сила действует в каждом отдельном органе. Поскольку органы различны, возникают различные восприятия, однако поскольку все они суть эйдосы, душа способна брать эйдос всех эйдосов (то, что все воспринимаемые эйдосы должны направляться к единому центру, также проясняет это). Что же касается органов, через которые проходят эйдосы, то не все они способны воспринимать всё, но различные восприятия соответствуют различным органам, однако же суждение о них приходит от одного и того же начала, которое, подобно судье, знает и сказанные слова, и совершенные дела. Это потому, что, как мы уже сказали, одна Душа есть повсюду и в различных деятельностях. Если бы души были чем-то вроде чувственных восприятий, тогда каждой из них было бы невозможно сознавать себя, но сознавала бы себя в них Душа мира. Однако если мышление есть именно наше мышление, тогда и каждая из душ существует сама по себе. Но поскольку [единичная] душа так же и разумна, причем в том же смысле, что и целая Душа, то душа, которая называется частью, будет тождественна как целое, но не как часть целого.

4 Вот что надлежит сказать дальше: если таким именно образом Душа — одна, то кто-нибудь, ища следствия из этого положения, может вывести на свет первую трудность: возможно ли в действительности присутствовать такому единству одновременно во всех вещах; и затем, возможно ли это, если одна душа — в теле, а другая — нет? Вероятно, отсюда будет следовать, что все души всегда в телах, и особенно Душа всего, ибо о ней не было сказано, что она оставляет тело, как наши души; однако, как говорят некоторые, наши души покидают свои частные тела, но не могут быть совершенно вне тел. Но если душа будет совершенно вне тела, то почему одна душа оставляет тело, а другая — нет, ведь обе они — одна и та же? Что касается Ума, то он саморазличается различием частей, отнюдь не отделенных [букв.: «отколотых»] друг от друга, но все части всегда пребывают вместе — ибо Ум есть, пожалуй, само неделимое; рассматривая Ум, мы не встречаемся с этими трудностями; что же касается Души, о которой мы говорили, что она делима в отношении к телам, то в том, что все души есть нечто единое — много трудностей; конечно, если кто-нибудь не станет полагать некое самостоятельное единое, которое не впадает в тела, и не скажет, что все души — из него: и частные, и Душа всего, — что они сосуществуют вместе, так сказать, до определенного уровня, будучи одной душой, не относящейся к какой-то частной вещи; и что будучи привязаны [к этому самостоятельному единому] верхней своей гранью, они нисходят тем же способом, что и свет, который достигает земли, разделив себя по домам, однако же оставшись [в самом себе] неделимым и не умалившись.² Душа всего всегда пребывает надстоящей, она не нисходит долу даже низшей частью, не обращена к вещам этого мира; но наши души низошли долу, поскольку их [низшая] часть разделилась в этой сфере благодаря повороту к тому, что нуждается в их попечении. Но и низшая часть Души всего подобна душе гигантского растения, которая управляет им без труда и суеты; низшее же в нас подобно червям, возникающим в гнилых частях этого растения: именно таким образом существует одушевленное тело во Вселенной. Остальное в наших душах единовидно высшим частям целой Души; оно подобно садовнику, погруженному в заботы о росте растения и обремененного борьбой с червями; или, если так можно сказать, оно подобно одному здоровому человеку, живущему с другим здоровым человеком и прислуживающему этому второму в его делах и созерцаниях; или больному человеку, связанному заботой о собственном теле, попечением о нем и относящемся к нему.

5 Но как может твоя частная душа быть еще и душой кого-то другого? Не существуют ли души единичных вещей согласно низшему [порядку], а та Душа — согласно высшему? Это будет обозначать, что Сократ и душа Сократа будут лишь постольку, поскольку они — в теле, но [дух Сократа] погибнет как Сократ, когда возникнет в наилучшем. Или же не погибнет ничего из сущих, поскольку умы, которые Там, уже не гибнут, ибо существуя в едином, не будучи разделены телесно, каждый в своей инаковости имеет тождественное сущностное бытие. Также обстоит дело и с душами, прикрепленными по порядку каждая к своему уму: они суть логосы умов, развернутые далее умов, ставшие большим из меньшего, они связаны краткостью умов тем, что в каждой из душ неделимее остального.³ Души уже имеют волю разделяться, но не могут достичь всецелого разделения, они содержат в себе тождественность и инаковость; каждая из них сама есть единое, и все вместе они суть единое. Подведем итог нашим рассуждениям: души изошли из единства, и их исхождение из единства во множество произошло способом, свойственным Уму, делящемуся и остающемуся неделимым; Душа есть единый Логос Ума, от нее исходят частные логосы, которые так же нематериальны, как и Там.

6 Но почему Душа всего, единовидная нашим душам, сотворила космос, а ни одна из индивидуальных душ — нет, хотя и имеет в себе все вещи? (Мы уже сказали, что Душа может возникнуть во множественности и пребывать сразу во многих.) Теперь должно сказать, как одно и то же может пребывать то в одном, то в другом: делает ли оно сейчас так, а завтра — иначе, или, быть может, претерпевает то одно, то другое, или же сразу и делает, и претерпевает, — это станет предметом нашей мысли. Ибо необходимо рассмотреть: как и почему Душа всего сотворила космос, а частные души управляют его частями. Конечно, нет ничего удивительного в том, что те, что имеют одно и то же знание, управляют одни большим, другие — меньшим. Однако, кто-нибудь все-таки может спросить, почему так происходит. Есть, можно было бы ответить, различие между душами, и более всего — между частными душами и Душой всего, не отделившей себя от Души как целого, но остающейся Там, хотя и облаченной в тело; частные же души, поскольку тело уже существует, и Душа уже властвует, — принимают уделы от своей Сестры, как бы заранее приготовленные дома. Различие состоит в том, что Душа всего взирает на Ум как целое, частные же души — более на частные умы. Возможно, эти частные души тоже были способны к созданию мира, но поскольку Душа мира положила этот процесс первой, то стали уже не способны к этому. Здесь возникают те же трудности, как и при объяснении: почему именно эта, а не другая душа первична [и властна].
Лучше всего будет сказать, что эта душа сотворила мир потому, что находилась в более тесной связи с Высшими, которые Там склоняют к творению еще более мощную силу. Поэтому они [божественные силы] сохраняются в надежном месте и делают свое дело с величайшей легкостью; ибо знаком их превосходства является то, что они не претерпевают в тех, что сотворены ими; сила приходит от пребывающих свыше. Душа всего творит, пребывая в себе, и те вещи, которым надлежит быть сотворенными, сами приходят к ней; частные же души, напротив, сами пришли к вещам, отступив в бездну. Или так: большее в них низошло долу, увлекши вместе с собой и их ум к низшему бытию. Ибо должно понять, что души были названы «вторыми» и «третьими»⁴ согласно с тем, ближе или дальше находятся они от [Высшего]; подобно тому, как и наши души не все находятся в одном и том же отношении к тем, кто Там: некоторые вступают в единство с Тамошним, другие стремятся подойти близко и достигают этого, третьи стремятся меньше, каждый — насколько в нем действует некая сила, отнюдь не тождественная во всех: некоторые действуют первыми силами, некоторые — теми, что приходят за первыми, остальные — третьими; хотя все обладают всеми.

7 Однако, как же обстоит дело с тем местом из Филеба, которое предполагает, что все души суть части Души всего?⁵ Здесь дело — не в буквальном смысле фразы, как некоторые думают, но в том, для чего она была нужна Платону: это положение служило ему аргументом в пользу одушевленности неба. Оно подтверждало слова говорившего, что нелепо утверждать, будто небо бездушно, в то время как мы, будучи телес но частями Вселенной, имеем душу. Как часть могла бы иметь душу, если бы целое оставалось бездушным? С наибольшей ясностью эту свою мысль он выразил в Тимее: [во-первых,] Демиург после того как Душа все го уже возникла, творит и другие души, изготавливая их состав из той смеси, из которой была сделана Душа всего; [затем] он творит иное качество души, имею щей тот же эйдос [что и Душа всего], создавая различие использованием материала второго и третьего сор та.6 Как же понять место из Федра: «Всякая душа заботится о всем неодушевленном»?7 Что, если не душа, могло бы здесь подразумеваться под тем, кто управляет природой тела, оформляет, упорядочивает, создает ее? Но что же это за душа? Дело не обстоит так, что одна душа, в силу своей природы, имеет воз можность осуществлять это, а другая — нет. Платон говорит тогда, что «совершенная» Душа, Душа всего, «парит в высоте», не погружается [в иное], но, так сказать, едет на космосе и творит в нем — таким способом осуществляет руководство всякая совершенная душа. Когда же он говорит о «душе с облинявшими крыльями», то говорит о другой — отличной от Той, первой и совершенной. Что же касается нашего следования круговращению неба8 и приходящих к нам оттуда характеров и страстей, возникающих в нас в силу этого, то все это не может быть знаком того, что наши души суть части Души всего. Ибо душе свойственно иметь множество впечатлений: и от природы мест, и от воды, и от воздуха; различны и устроения городов, и темпераменты тел. Итак, мы утверждаем, что поскольку мы — во Вселенной, в нас есть нечто от Души всего; мы согласны с тем, что были аффинированы круговращениями Вселенной; однако мы противопоставляем этой — иную Душу, которая являет себя, особенно благодаря этому противопоставлению. Что же до того, что мы рождаемся в космосе, то и душа, что сходит в ребенка, когда он в утробе матери, отлична от той, что в его матери.

8 Таким вот образом разрешается эта апория; и наличие симпатии не может повредить нашему учению, ибо все души происходят от одного и того же, от него произошла и Душа всего, и [в силу этого, все души] имеют симпатию. Мы уже сказали, что они и едины, и множественны; уже объяснили, в чем состоит различие части от целого [в этом контексте]; объяснили, как, в принципе, различаются души; теперь мы сделаем еще одно краткое замечание: кроме различия в телах, души могут быть в высшей степени различны по нравам и деятельностям рассудка, что вытекает из различия их прошлых жизней; поэтому он [Платон] и сказал, что выбор душ происходит в согласии с их прежними жизнями. Если же взять природу души вообще, то различия душ указаны в местах, повествующих о «вторых»
и «третьих» душах; так сказано, потому что все души и суть все вещи, но каждая из них отлична от других тем, что деятельно в ней, т. е. благодаря единичному бытию-в-энергии: одна есть в энергии мышления, другая — в энергии желания; тем самым, различные души разное видят, есть и становятся тем, что видят. Полнота и совершенство душ не то же самое, что полнота и совершенство Вселенной. Но если сложно и множественно устроение целого, в котором существуют души, — ибо все единичные логосы сложны и множественны, подобно душевному живому существу, содержащему в себе много форм, — то существует и [мировой] порядок, и не отколоты существующие друг от друга, и нет ничего случайного, поскольку его нет даже среди тел, и следовательно, есть определенное число сущих. Ибо, опять же, существующие должны быть устойчивы, и умопостигаемые сущности должны быть себе тождественны, и каждая должна быть едина в числе; ибо так [образуется] определенность [каждого сущего]. Некоторые вещи, в силу природы их тел, имеют текучую индивидуальность, поскольку они имеют свой эйдос отъинуду и всегда существуют согласно эйдосу, в подражании истинно сущим; другие же, поскольку они не возникли в результате соединения [материи и эйдоса], имеют индивидуальное существование в том, что нумеричес-ки едино, что существует изначально, что не становится тем, чего не было, и не есть то, что не будет. Поскольку, если есть что-то творящее их, оно не будет творить их из [чистой] материи, а если так, то должно и привносить из себя нечто сущностное, так что, если будет творить то большее, то меньшее, будет изменяться и само. Однако, почему оно должно творить то больше, то меньше, почему не всегда одним и тем же способом? И возникшее не будет вечным, если будет то больше, то меньше; но Душа полагается такой [вечной и неизменной в своем творчестве]. Как же она беспредельна, если пребывает устойчиво? Ее беспредельность в ее силе, ибо возможность беспредельна, но она такова не как разделяющаяся в беспредельном. Так же не ограничен и Бог.⁹ И те [чистые, божественные] души так же: каждая не есть то, что она есть, посредством внешнего ей предела, как если бы она была определенной величины, но каждая есть она сама настолько, насколько желает быть; Душа никогда не исходит вне себя, но то в ней, что естественно достигает тел, распростерто повсюду; она, конечно же, не отрывается от самой себя, когда пребывает в пальце¹⁰ или в ноге. Таким именно образом она существует во всем том, в чем она существует; она пребывает и в той, и в другой части растения, даже если одна из них отсечена, так что она есть и в начале растения, и в том, что отсечено; ибо тело Вселенной — одно, и душа повсюду — одна Душа. И когда живое существо сгнивает, и многие другие возникают из него, то в этом теле уже нет души всего живого существа, ибо тело уже не может принять ее, в противном случае — живое существо не умирало бы. Но продукты гибели [одного живого существа], однако, предназначены для возникновения других живых существ; одно — для одних, другое — для других; живущие имеют душу не от того, что ее лишено, но так, что нечто может принять ее, а нечто — нет. Таким образом, существа, возникающие одушевленными, не увеличивают количества душ, ибо они связаны лишь с одной Душой, и эта Душа пребывает одна. Так и в нас, когда на месте отсеченных частей вырастают другие, душа заменяет отсутствующие части и присоединяется к новым, пока пребывает одна. Но во Вселенной всегда пребывает одна Душа. Некоторые из сущих во Вселенной вещей удерживают Душу, другие от нее отпадают, но сама деятельность Души пребывает одной и той же.

9 Но должно исследовать и то, как душа возникает в теле. Каков способ ее возникновения? Это ничуть не меньше достойно удивления и исследования. Есть два способа вступить душе в тело: первый — если [допустить, что] душа [всегда] существует в каких-нибудь телах, переменяет их и из воздушного или огненного тела возникает в земном (люди не говорят об этой перемене, потому что неясно: кто из какого произошел); и другой способ — это вступление души из бестелесного состояния в какое-либо тело; это будет первичное общение души и тела. Что касается второго способа, то здесь следует рассмотреть: что происходит, когда душа, будучи сама всецело чистой от тела, берет на себя телесную природу. Возможно, а правильнее сказать — необходимо, начать с Души всего. Должно отметить, что в рассуждениях о Душе мы употребляем термины «вхождение» и «одушевление» только ради достижения большей наглядности рассмотрения. Ибо никогда не было бездушной Вселенной, никогда не существовало тела, лишенного души, никогда не было материи вне космоса; однако, размышляя об этом, можно рассмотреть эти вещи отдельно друг от друга. Ибо когда мы мыслим составленное, вполне допустим мысленный анализ предмета. Истина в следующем. Если тело не существует, душа не выступает из себя, потому что нет иного места, нежели тело, где ей естественно быть. Если же она пожелает выступить, то произведет и место для себя, и тело. Ибо покой Души утвержден в покое как таковом; Оттуда течет великий свет, и на самом краю этого огня возникает тьма. Душа видит тьму как подлежащее и оформляет ее. Ибо не было низа, но границей Души было то, что не имело вместе с ней доли в логосе, то, что, — насколько оно было способно принять Душу, — называется возникшей «тьмой во тьме». Ее приход в бытие был подобен возникновению некоего прекрасно и разнообразно украшенного дома, который еще не был отделен от своего создателя, но и не имел с ним ничего общего; он был положен как весь и повсюду достойный заботы о его истинном бытии и красоте (насколько он, конечно, был способен воспринять бытие); он был положен как не претерпевающий вреда от надстоящих сил, ибо он управляется пребывающим в горнем. В самом способе существования космоса содержится то, что космос одушевлен: он имеет Душу, не принадлежащую ему, но присутствующую в нем; сам же он есть нечто подвластное, но не властитель; то, чем обладают, но [сам по себе —] не обладатель. Космос лежит в Душе, которая поддерживает его, он — ничто вне участия в ней; это все равно как если бы сеть, заброшенная в море, стала живой, — она не могла бы сделать себя тем, в чем она есть. Море распростерто повсюду, и сеть вместе с ним, насколько это возможно; ни одна из ее частей не может быть где-то в другом месте, но только там, где она и есть. Столь велика природа Души, сколь лишена величины; она содержит тело космоса тождественным: там, где тело расширилось, там есть и Душа [, но не наоборот]. Если бы тело не существовало, оно не создавало бы различий, связанных отношением души к величине; она есть то, что она есть; ибо столь велика Вселенная, сколь далек путь Души; мир ограничен такой количественной границей, какую имеет и сохраняет Душа в своем продвижении вперед [из умопостигаемого в чувственное]. Тень столь велика, сколь велик Логос, исходящий из Души. Ибо таков Логос, что производит такую величину, какова величина эйдоса, от которого желание производить.

10 Услышав это, мы должны возвратиться назад — к тому, что вечно неизменно, что содержит всё, как сущее, одновременно: например, воздух, свет, Солнце и Луну, и опять же Солнце — всё разом; однако, налич-ны первый, второй и третий порядок сущих, так что здесь есть всегда неподвижная Душа или первое, затем — следующее по порядку, как последние отблески пламени. Первое, что приходит от этих отблесков, это мыслимое как тень огня, оно сразу же мыслится и как то, что просвещается, так что оно оказывается чем-то парящим сверх того, что было положено Душой, тем, что было первично всецело темным. Оно было приведено эйдосом в космический порядок, согласно Логосу: поскольку Душа возможностно была в нем, повсюду в его целом, поскольку ее мощь привела его в космический порядок согласно Логосу, так же как в семенах логосы ваяют и формообразуют живые существа как маленькие космосы. Все, что прикасается к Душе, тем самым оказывается сотворенным так, как творит сущность природы Души: она творит не по привнесенным извне целям, не ожидая воли или размышления — это не соответствовало бы ее природе, но было бы творчеством, согласным извне приобретенному искусству. Искусство позднее Души и подражает ей, производя смутные и бессильные подобия; эти игрушки не имеют большой ценности, хотя люди пользуются множеством механизмов [для создания этих] эйдолов природы.¹¹ Душа же, посредством своей сущностной силы, господствует над телами, так что уже в самый момент прихода в бытие, они приходят так, как их ведет Душа, поскольку их начала не могут противостоять ее воле. Ибо позднейшие вещи часто мешают друг другу, лишая друг друга обладания свойственными им формами, которыми в малом [масштабе] хотел наделить их Логос. Но там [в космосе как совокупном], где целая форма происходит [непосредственно] от Души, и возникающие возникают все вместе, разом и в порядке, там — возникновение есть красота, оно беструдно и взаимобеспрепятственно. Душа создала в космосе изваяния богам, жилища — людям, и другим — другое. Что еще должно было бы возникнуть от Души, кроме того, что она имела силу сотворить? Ибо огонь производит горячие вещи, и что-то другое охлаждает их; но одной силой обладает душа, пребывая в себе, и другая исходит от Души в иное. Одна сила — в вещах неодушевленных, которая, так сказать, лежит спящей в них, и другая — направлена на иное; эта последняя состоит в уподоблении себе вещей, способных претерпевать; это есть общее всем существующим — уподоблять другие вещи себе. Но деятельность Души есть некое пробуждение, осуществляющееся одним и тем же способом и в себе, и в ином. Душа, следовательно, делает живыми все те вещи, которые не имеют жизни от себя, и делает их иными такой жизнью, какой она живет в себе. Таким образом, живя в Логосе, Душа дает логос телам — эй-дол того, что она имеет (ведь то, что она дает телам, есть только эйдол жизни) — и формы телу, логосы которого она имеет [в себе]: богов и всех остальных. Поэтому космос и имеет все.

11 На мой взгляд, древние мудрецы, создававшие храмы и изваяния, желая присутствия в них богов,¹² взирали на природу Всего, держа в уме, что природа Души повсюду легко привлекается, так что если бы было изготовлено что-то ей симпатическое, способное принять ее часть, она бы пошла [на контакт] легче других [существ]. Симпатично же то, что каким-либо об разом подражает Душе, что, подобно зеркалу, может схватить эйдос. Ибо природа Вселенной тоже искусно творит все вещи, подражая тем [умопостигаемым] сущим, логосы которых имеет; когда каждая вещь становится, таким образом, сущим в материи логосом, оформляется согласно тому, что прежде материи, — тогда каждая вещь становится связанной с тем богом, в согласии с которым она возникла, на которого душа взирает и которого имеет в своем творчестве.13 Потому невозможно ни существование вещи, лишенной доли в том или ином боге, ни, опять же, нисхождение бога в вещь. Тамошнее Солнце есть Ум (пусть это будет примером для нашего рассуждения), следующее в [божественном] порядке — Душа, зависящая от него и пребывающая, поскольку пребывает Ум; Душа дает свои пределы, граничащие с видимым Солнцем, этому Солнцу и, посредством себя, делает его связанным с Тем [Солнцем]; Душа словно бы истолковываетдля Того Солнца то, что приходит к нему от этого, и этому — то, что приходит к нему от Того; [это общение существует,] насколько наше Солнце простирается к умопости гаемому Солнцу через Душу.14 Они не разделены ни временной, ни пространственной удаленностью, ибо их различает отнюдь не пространственная удаленность, хотя они и не смешаны: ибо [Бог] пребывает в Себе [не пространственно], и потому со-пребывает с миром, оставаясь сущим вне мира. Эти [небесные светочи] суть О трудностях, возникающих при рассмотрении души 51 боги, благодаря тому что они никогда не отступали от Тех [умопостигаемых богов]: благодаря связанности из начальной Душой, посредством души, которая, так сказать, выступает [в видимый мир], посредством той, благодаря которой они есть то, что о них говорят, они взирают на Ум, поскольку их душа не взирает ни на что, но только на то, что Там.

12 Души же людей видят свои эйдолы как бы в зеркале Диониса¹⁵ и возникают здесь, движимые свыше неодолимым порывом, но даже здесь не отрываются они от своих начал и Ума. Ибо они низошли отнюдь не вместе с Умом, но несмотря на то, что они простерлись вплоть до Земли, их головы утвердились в высшем небе. Им случилось низойти глубже, потому что их средняя часть была принуждена озаботиться тем, чего они достигли в своем нисхождении и что нуждалось в заботе. Отец-Зевс милует их в их трудах и страданиях, создавая оковы, расторжимые смертью, давая им после трудов время отдохновения, когда они свободны от тел, чтобы могли они быть и Там, где Душа всего пребывает всегда, поскольку она не обращена к миру. Ибо Зевс уже имеет всё, и тем самым самодостаточен — есть и будет; согласно навечно установленному Логосу, он определяет путь душ, вечно возвращаясь в одно и то же, период за периодом, в размеренной последовательности определенных жизней, в согласии — и тех, что здесь, и тех, что Там, — он полагает все души и в их нисхождениях, и в их восхождениях, и в отношениях ко всему другому под единым Логосом. Симфоничность душ, составляющих порядок Всего, свидетельствует об этом; они не оторваны от всеобщего порядка, но в своем нисхождении связывают себя с ним и создают единую гармонию — вместе с его кругообращением, так что и их судьбы, и их жизни, и их решения обозначены определенным положением звезд, которые монодичес-ки поют единую песнь, никогда не фальшивя: этот факт лучше всего подтверждает то учение, согласно которому небесные сферы движутся мелодично и гармонично.¹⁶ Но этого не могло бы быть, если бы все действия и претерпевания Вселенной не происходили в согласии с тем умопостигаемым миром, не были размерены [умопостигаемыми же] периодами и порядками, и течение жизни не было бы согласно с той жизнью, которую души некогда вели Там [в горнем мире], некогда — на небе, иногда — склоняясь к здешним местам. Но всецелый Ум — всегда свыше, и никогда не возникает вовне, Он весь находится в горнем и воздействует на вещи этого мира посредством Души. Поэтому Душа ближе, она расположена согласно с эйдосом, данным ей Умом; она дает его далее тем, кто ниже ее; одно действие совершается всегда одним и тем же способом, другое — разными способами в разные времена, приводя блуждания в порядок. Но индивидуальные души нисходят не всегда через одно и то же время, но иногда через большее, иногда через меньшее, даже если они идут к одному и тому же роду [живых существ], ибо каждая из душ нисходит в приготовленное для нее и подобное ее внутреннему устроению тело. Душа несома к тому, что уже существует подобно ей: одна входит в человека, другие — в различных животных.

13 Неизбежность и справедливость [управляющие нисхождением душ] заключены, таким образом, в природе начала, повелевающего каждому занять свое место во всеобщем порядке; место, к которому направлено каждое возникающее и которое есть эйдол их изначального свободного произволения и расположения; каждый из находящихся Там эйдосов души близок к тому, к чему он имеет внутреннее расположение, так что нет необходимости в ком-либо, кто отправлял бы их и вводил на определенное время в то или иное тело; но когда наступает их время, они нисходят, и сами собой входят в то, в чем и должно им быть; каждая душа имеет свое время: словно бы глашатай выкликает их низойти и войти в приготовленное тело; души движимы в этот момент как бы магической силой, властным притяжением: это подобно тому, как развитие живого существа достигает совершенства, как [природа] в свое время движет и рождает — например, начинает производить бороду и рога, раскрываясь в определенный момент в определенном движении, расцветая прежде не бывшим: так на определенном этапе развития, в предназначенный момент расцветает дерево. Действия душ не добровольны, но и не посланы душам извне; они не добровольны в том смысле, что в них нет произвола, но это — прыжок, согласный природе; это — как природное влечение к браку, как бессознательное движение к прекрасным поступкам. Каждое особое содержание имеет особую судьбу и момент [появления], одно является теперь, другое — в иное время. И Ум, существующий прежде мира, имеет свою судьбу, а именно, — пребывать Там; однако, он должен также воздействовать вовне. Единичное, подчиненное вселенскому, посылается [в мир] согласно закону. Ибо всеобщее вложено в единичное, и закон не внешним образом наложен на индивидуальное: он не нуждается во внешней силе, чтобы осуществляться, ибо дан в тех, кто ему подлежит, и повсюду носится вместе с ними. Если полагается также и время, то желающее возникнуть возникает также благодаря тем, кто обладает временем, так что они сами завершают время, посколько повсюду носят его [в себе], сильные его расположением в них; оно производит в них некую тяжесть и внедряет желание, родовую муку пути Туда, где есть То, что есть в них, что, так сказать, позвало их идти.¹⁷

14 Всё это возникло, и наш космос оказался имеющим многие светы и украшенным душами; и тогда он стал украшен еще сверх своего прежнего состояния: одно пришло от одного, другое — от другого, что-то пришло от Тех [умопостигаемых] богов, что-то — от умов, данных душам.¹⁸ Об этом, кажется, прикро-венно повествует миф о Прометее, изваявшем женщину, которую украсили и другие боги; миф повествует о том, что «он смешал землю с водой» и вложил в нее человеческий голос, и придал ей божественный облик, и что-то дала Афродита и Хариты, и другие боги дали иные дары, и она получила имя от этих даров и всех дарителей; ибо всё дано этому миру, изваянному и возникшему благодаря Промышлению. Миф рассказывает о том, что Эпиметей отверг дар; что бы это могло обозначать, если не то, что лучший выбор образа жизни — это выбор жизни в Уме? Творец [т. е. сам Прометей) приковывается, потому что неким образом связан с тем, что сотворил, и эта связь (оковы) — внешняя. И его освобождение Гераклом показывает, что Геракл есть та сила, которой достигается освобождение. Наше истолкование говорит о том же, о чем и миф; исключая то, что миф говорит о [конкретных] дарах космосу, наше изложение единодушно.¹⁹

15 Души, когда они склоняются из умопостигаемого мира, сначала попадают на небо, и когда они там воспринимают свое [небесное] тело, тогда посредством него уходят уже к более земным телам, в количественные границы, в которых они сами растягиваются в длину.²⁰ Некоторые души идут с неба [сразу] в более низкие тела, другие — из одних тел переходят в другие; те, чья сила, благодаря тяжести и забвению, недостаточна для того, чтобы возвести их из этих мест, влекомы телами более, чем было на них [изначально] нагружено. Возникают различия: или в результате разницы тех тел, в которые они входят, или — разницы судеб, или воспитания, или они сами приносят с собой от них исходящие различия: или из-за всех этих причин, или из-за некоторых. Одни — становятся всецело подвластны здешней судьбе, другие — иногда существуют таким образом, иногда же принадлежат себе. Некоторые принимают всё, что необходимо претерпеть, но сохраняют возможность оставаться собой в своих деятельностях; они живут по другому закону: [оставаясь телесно частями,] они живут по закону всего сущего, предоставляя осуществиться этому иному закону в себе. Этот [земной] закон был сплетен в этом низшем мире из всех логосов и причин, движений души и тамошнего [небесного] закона; он созвучен с Тем [законом] и берет свое начало Оттуда; он сплетает то, что приходит после, вместе с умопостигаемым, сохраняя те вещи, которые могут себя поддерживать; в согласии с расположением Тех, делает других кругообращающимися согласно их природе, так что причина нисхождения душ находится в самих душах, приходящих сюда таким образом, что одни полагают себя здесь, а другие — Там.

16 Чтобы мир был ведом должным, отмщение и справедливость, благодаря мировому порядку, настигают становящееся порочным. Но как же то, что случается с благими людьми помимо справедливости, например, [несправедливое] наказание, или бедность, или болезни, — должно ли назвать все это наказанием за прежние грехи? Поскольку это вплетено [в ткань космической жизни] и заблаговременно обозначено [звездами], постольку и это происходит согласно Логосу. Или же нет: эти вещи не находятся в согласии с Логосом природы, они не даны в предпосылках, но обретаются в следствиях из них; например, если здание обрушивается на человека, он гибнет, каким бы человеком он ни был; или, если две лошади мчатся [в упряжке] по определенной дороге (пусть даже одна), то всё, что попадется им на пути, — либо претерпит вред, либо будет растоптано. Или эта несправедливость не есть зло для пострадавшего, поскольку [она восполняет] переплетение целого. Или же — это вовсе не несправедливость, но суд и воздаяние за прошлое. Ибо не следует думать, что что-то включено в мировой порядок, а что-то отдано самовластью. Ибо если вещам должно возникать согласно причинам и в природной последовательности, если должно существовать согласно единому Логосу и в едином порядке, тогда и малейшие вещи должны быть включены в него. И несправедливость, совершенная одним человеком относительно другого, есть несправедливость в совершившем ее, но это же преступление, как включенное в мировой порядок, не есть преступление в мировом порядке; не является оно также преступлением и для потерпевшего, но тем, что должно ему было претерпеть. Если же претерпевшим оказывается человек благой, то происходящее оказывается направленным к его благу. Поскольку не следует думать ни того, что мировой порядок лишен божественного, ни того, что он несправедлив, но что он точен в раздаянии должного, однако содержит скрытыми причины, тем самым полагая основание для брани не знающим их.

17 То, что души, оставляя умопостигаемое, первым делом вступают в пространство неба, выводится, пожалуй, из следующего. Если небо есть наилучшее из чувственных мест, то оно будет, пожалуй, ограничено низшей границей умопостигаемого.²¹ Следовательно, небо есть первое одушевленное и первое участвующее в движении Души, поскольку наиболее приспособлено к такому участию. Земное же тело — последнее, и в наименьшей степени приспособлено к участию в Душе, далеко отстоя в этом отношении от бестелесной природы. В самом деле, все души освещают небо, давая ему величие и первейшее в них, остальное же в мире просвещено низшим душ; исшедшие [в небо] души движутся в [этом просвещающем] свете далее вниз, хотя лучшее для них и не состоит в этом продвижении. Ибо есть некий центр, вокруг него есть круг, высвеченный из него, а по ту сторону круга — иной свет: свет от света²²; вне этого круга света нет иного, но это существующее вне лишено собственного света и нуждается в освещении из другого источника. Это существующее вне будет магическим колесом, лучше сказать, сферой, таковой, каковой она стала благодаря третьей [божественной Ипостаси], — ибо она ею ограничена, — и ее достигают все те осиянья, которые приемлет Душа. Великий свет, пребывая, светит, и его сияние, согласно Логосу, проницает мир; другие светы вместе с ним светят: одни — пребывая, другие — притягиваясь блеском и красотой освещенного. Освещенное в большей мере является предметом заботы, как и обуреваемые корабли требуют к себе большего внимания и большего попечения кормчего; есть кормчие, погруженные в заботу до забвения себя, обремененные мыслями о кораблекрушении и возможной опасности — эти души склоняются более, чем им [по их природе] свойственно. Их ноги удержаны путами волшебства,²³ они окованы попечением о природном. Если бы все живые существа были подобны Вселенной и имели бы совершенное и достаточное тело, не подвергающееся опасности пострадать, тогда душа, называемая присутствующей [в этом единичном теле], не присутствовала бы в нем, но давая ему жизнь, пребывала бы всецело в Высшем [подобно Душе всего].

18 Пользуется ли душа рассудком прежде нисхождения в тело и имеет ли она его, опять же, после исхода? — Рассудок возникает здесь, когда душа уже стеснена и исполнена забот, пребывая в великом бессилии: нужда в рассудке инспирируется недостаточностью ума, в смысле самодостаточности души; как и в ремеслах: ремесленник рассуждает только столкнувшись с трудностями, когда же трудностей нет, искусство преобладает и само делает свое дело. — Но если Там обходятся без рассуждений, то по чему другому может быть разумна душа? — Потому что находится в обстоятельствах, позволяющих рассматривать [что бы то ни было] с величайшей легкостью. Таким именно образом и должен быть понят рассудок; ибо, если понимать его состоянием, всегда возникающим из Ума, устойчивой деятельностью, неким отражением Ума, то, пожалуй, душа и Там будет пользоваться рассудком. Я думаю, мы должны положить, что души никак не пользуются речами, существуя в умопостигаемом: даже если они имеют в небе тела, Там нет тех разговоров, которые возникают здесь по причине нужды, сомнения, желания что-либо уяснить или доказать. Поскольку сущие Там души творят всё, они творят упорядоченно и согласно природе, и ни одна из них не приказывает другой и не советует, зная прямо [не дис-курсивно], что содержится в отношениях тех или иных друг к другу. Даже здесь мы можем узнать многое о молчащих — по их глазам. Там же — все тела чисты, и каждое из них подобно оку; Там нет никаких тайн и притворства, но прежде чем один говорит что-либо другому, тот уже это видит и знает. Что же касается демонов и душ, пребывающих в воздухе, то для них не неприлично пользоваться голосом, ибо они суть частные живые существа.

19 Находятся ли «делимое» и «неделимое» души в одном и том же, словно бы они были смешаны, или только неделимое присутствует в различных местах и различных отношениях, а делимое, так сказать, следует из него и другой части души, так же как мы говорим, что разумная часть души это одно, а неразумная — другое? На этот вопрос можно ответить не прежде, чем уяснив, что именно мы называем делимым и неделимым. Говоря о неделимом, мы говорим просто [т. е. не определяя этот термин], говоря о делимом — не просто, ибо он [Платон] сказал, что «в сфере тела душа становится делимой», но не сказал, что уже стала. Следует посмотреть: в какой именно душе нуждается телесная природа, чтобы быть живой, и какова душа, которая пребывает повсюду и присутствует в теле [как целом]. Целое чувственности, поскольку собирается действовать через целое тело, приходит к саморазделе-нию; поскольку оно распростерто повсюду, оно может быть названо делимым, но поскольку оно является повсюду как целое, оно не может быть названо делимым во всех отношениях, но «становящимся делимым в сфере тел». Если же кто-нибудь скажет, что в других смыслах телесный космос вообще неделим, но делим только в том, что осязается, тогда мы должны будем сказать, что космос делится и во всех других смыслах: поскольку он есть тело, участвующее в душе, он будет само-разделяться, хотя и менее, чем в том, что осязается. Растительная сила и само начало роста делимы в этом же смысле; если влечения находятся в печени, а дух — в сердце, тогда то же самое правильным будет сказать и о них. Возможно, он [Платон] не считал, что чувства принадлежат той смеси, о которой мы говорили, но думал, что они осуществляются другим способом и есть результат воздействия уже воспринятых вещей.²⁴ Но как же тогда рассудок и разум? Они ведь уже не дают себя телу: поскольку не нуждаются для осуществления своих деятельностей в телесном инструменте — он будет только мешаться, если его использовать в (чисто интеллектуальном] исследовании. Так что делимое и неделимое существуют по отдельности и не есть различные аспекты одной и той же смешанной вещи, но подобны чистым и существующим в своих силах порознь частям [идеального] целого. Однако, если «ставшее неделимым в телах» имеет «неделимое» от высшей силы, тогда есть нечто себе тождественное, что сразу же и делимо, и неделимо, как если бы оно само по себе было смешанным, и в него пришла сила свыше.

20 Следует обратить внимание на вопрос: занимают ли эти [делимое и неделимое] и другие так называемые части души, какое-либо место, или эти не занимают вообще никакого места, а другие занимают, или никакие [части души] не занимают никакого места? Ибо если мы не наделим каждую часть души особым местом и нигде ни одну не положим, не сделаем их более внутри, чем снаружи, то мы сделаем тело неодушевленным и затруднимся объяснить, как осуществляются душевные деятельности посредством телесных органов; или, если мы каким-то частям дадим место, а другим — нет, то покажется, что мы не даем места чему-то совершаться в себе. Теперь должно быть сказано, что вообще ни какая-либо из частей души, ни сама душа, как целое, не находятся в теле, как в месте. Ибо место есть нечто окружающее, причем окружающее [именно] тело; оно есть там, где уже произошло разделение на отдельно стоящие части; так что целое, будучи положено в месте, уже не существует как целое; но душа не есть тело, она объемлема ничуть не больше, чем объемлет. Душа, разумеется, не заключена в теле, как в сосуде.²⁵ Тело было бы бездушным, если бы охватывало душу подобно сосуду или месту (если только не возможно, чтобы тело [было одушевлено] в процессе передачи чего-либо от души, которая остается собранной в себе), ведь количество, в котором участвует сосуд, души иметь не будет. Место, в точном смысле слова, есть, конечно, что-то бестелесное, не тело; почему же оно нуждается в душе? Тело приближается к душе не собой, но своими границами [т. е. своей формой, а не своим устроением]. И еще многое другое противоречит тому, что душа пребывает в теле, как в месте. Ибо место ведь всегда передвигается вместе с телом, и космическое тело будет чем-то кругообращающим свое место. Даже если считать место неким промежутком, нет возможности сказать, что душа существует в теле как в месте, ибо промежуток должен быть пустотой. Тело же — не пусто, хотя, возможно, пусто то, в чем есть тело, так что [, возможно,] тело и в пустоте. Но душа не будет пребывать в теле как в подлежащем, ибо в том, что пребывает в подлежащем, наличны свойства того, в чем оно есть, например, цвет или фигура того, в чем оно есть, но душа есть нечто обособленное от этого. И конечно, душа не существует в теле, как часть в целом, поскольку душа не есть часть тела. Если же кто-то будет утверждать, что душа существует как часть в целом живого существа, то здесь, в первую очередь, остается та же апория: каким образом она пребывает в целом? — Ведь не как вино в амфоре, не как объем, размером в одну амфору, в амфоре, не как вообще какая-либо вещь будет находиться в себе. Но душа не содержится в теле как целое в своих частях: смешно было бы называть душу целым, тело же — ее частью. Но и не как эйдос в материи, ибо эйдос и материя неразделимы, к тому же эйдос приходит позднее к уже существующей материи. Но душа сама творит эйдос в материи, а потому есть нечто иное, нежели [ею же самою сотворенное]. Если они станут утверждать, что душа есть эйдос не возникший, но существующий отдельно, тогда они не смогут ясно показать: каким образом этот эйдос существует в теле. И как тогда говорится, что душа в теле существует помимо всего? Так происходит потому, что душу невозможно увидеть, но лишь тело. Так что мы видим тело и понимаем, что оно одушевлено, потому что оно движется и ощущает; в этом случае и говорится, что оно имеет душу. Следовательно, мы могли бы сказать, что душа действительно есть в теле. Но если душа была увидена и воспринята, [это значит, что] она всецело была окружена жизнью, равно простираясь к крайним границам тела; мы не должны говорит, что душа есть в теле, но [что тело — в душе:] менее важное — в более важном, то, что удерживаемо — в том, что удерживает, текучее — в нетекучем.

21 Теперь что же? Что нам следует делать, если кто-нибудь задаст нам этот вопрос [о способе пребывания душе в теле], не давая сам на него ответа? Одним ли и тем же способом присутствует вся душа, или одни ее части присутствуют так, а другие иначе? Итак, поскольку искомый способ согласованности души и тела не есть способ присутствия одной вещи в другой, постольку говорится, что способ присутствия души в теле подобен способу присутствия кормчего на судне: это прекрасно сказано относительно возможности души существовать отдельно от тела, однако этот образ совершенно не проясняет наличного состояния души, которое является в данный момент предметом нашего исследования. Ибо раз кормчий, как моряк, присутствует на корабле не сущностно, но случайно, то спрашивается: почему именно в качестве кормчего? Более того, он не пребывает во всем корабле, как душа во всем теле. Но тогда следует сказать, что душа в теле присутствует, как искусство в орудиях [своего осуществления], например, в кормиле, так что если бы это рулевое весло было одушевлено, тогда искусство кормчего, искусно движущее весло, будет внутри него. Но разница все равно останется, потому что и в этом случае искусство пребудет чем-то [безнадежно для весла] внешним. Согласно нашему примеру (присутствию [искусства] кормчего в кормиле), мы утверждаем, что душа была в теле, как в своем природном орудии — это то, почему душа движет тело к тому, что захочет сделать; не достигли ли мы некоего продвижения относительно предшествующей точки зрения, на которой стояло наше исследование? Вероятно, мы вновь впадем в трудности относительно того, как душа пребывает в орудии, хотя этот способ выгодно отличается от тех, что мы рассматривали прежде; мы по-прежнему стремимся к открытию истины, хотя и приблизились к ней ближе, чем прежде.

22 Должно тогда спросить: не присутствует ли душа в теле как огонь в воздухе, если она, на самом деле, в нем присутствует? Ибо, опять же, огонь, как душа, присутствует не присутствуя, присутствует через целое, не вступая ни с чем в смешение, оставаясь собой, хотя воздух и протекает мимо. И когда воздух выходит из тех областей, он уходит оттуда, ничего не имея [от света], хотя пока он остается на свету, он пребывает освещенным, так что и здесь правильнее было бы сказать, что скорее воздух в свете, чем свет в воздухе. Поэтому Платон²⁶ и поступил прекрасно, когда, говоря о Вселенной, не положил Душу в тело, но тело в Душу, сказав при этом, что есть часть души, в которой есть тело, и [другая часть,] в которой его нет — очевидно, это та сила души, которая не нуждается в теле. И тождественный себе Логос относится к другим душам. Не должно говорить, что в теле присутствуют разнообразные силы души, но, что в нем присутствует то, в чем оно нуждается; и присутствует, не располагаясь ни в его частях, ни в целом; и что чувственная сила присутствует в целом чувственного тела ради чувственных восприятий, но разное — в разное время, в соответствии с деятельностями [тела].

23 Так я говорю: когда одушевленное тело просвещено душой, одна его часть ощущает одним способом, а другая — другим, и согласно работе, к которой приспособлен каждый из органов, и для выполнения этой работы дает душа каждому из органов свойственную ему силу. Таким образом, сила, которая в глазах, стала называться зрением, та, что в ушах — слухом, сущая в языке сила — вкусом, сила обоняния осуществилась в носу, сила осязания присутствует во всем теле: душа осуществляет осязание, пользуясь всем телом как органом. Органы осязания суть в первую очередь нервы, которые имеют силу приводить живое существо в движение; ведь душевной силе свойственно сообщаться именно нервам; нервы начинаются в мозге²⁷ и являются началом восприятий и душевных порывов; вообще, начало целого живого существа заключено в мозге; очевидно, то, что пользуется органами, присутствует там, где их начала: лучше сказать, что там [в мозге] есть начало актуализации возможности [живого существа]. Ибо откуда двинется орган восприятия, там уже должна, так сказать, сгуститься сила; лучше же — не сила, ибо сила повсюду, — но там должно быть начало актуализации: там же, где и начало органов. Поскольку тогда ощущающая сила есть также и порыв души, чувственной и воображающей, то наличен и логос свыше, и нечто граничащее с тем, что выше, и тем, что ниже его; потому древние полагали высшее всего живого существа в его голове: не в мозге, но в чувственной силе, которая расположилась в нем вышеуказанным способом. Что-то душевное должно было быть дано телу, и что-то телесное — в наибольшей степени воспринять эту активность. Другая же часть души, не имеющая общения с телом, должна общаться во всех отношениях с той, что имеет общение с телом; это последнее есть эйдос души и способность воспринимать приходящее от логоса. Ибо ощущающая часть души каким-то образом не чужда и суждению, а воображающая часть есть все-таки что-то умное, а душевный порыв и наслаждение ведомы логосом и фантазией. Рассуждающая часть, следовательно, находится в ощущающей, но не как в месте, и то, что там [в ощущающей] — черпает из нее. Мы уже говорили, в каком смысле чувственная способность может быть «там». Опять же, растительная сила души, ответственная за рост и питание, отнюдь не оторвана от чего-то телесного: например, питание связано с кровью, а питающая кровь — в венах, начало же венам и этой крови — в печени, где собрана и ответственная за питание сила; так же и желательной силе души это место досталось для обитания, поскольку тот, кто питается, размножается и растет, должен иметь желание к питанию, размножению и росту. Жидкая и чистая [т. е. артериальная] кровь есть приличный орган для человеческого духа, а ее исток есть сердце; там эта кровь отделяется от остальной, что и делает сердце приличным для человеческого духа местом обитания.

24 Но где окажется душа, когда выйдет из тела? Она не останется здесь, где ничто никоим образом не способно принять ее; и она не может пребывать среди того, что не приспособлено по своей природе к ее восприятию, разве потому, что она не разумна и еще имеет в себе что-то от тела, что влечет ее к себе. Если она имеет другое тело, она — в нем, и сопровождает его к месту, естественно свойственному для его существования и развития. Конечно, есть много мест для каждого [как много и тел], и различия между ними должны происходить от различий расположения души и справедливости, заключенной в самих вещах. Ибо никто никогда не избегал ничего из того, что надлежало ему претерпеть [в качестве возмездия] за совершенные несправедливости, ибо божественный закон неизбежен и имеет в себе и суд, и уже определенное наказание. При этом осужденный претерпеть наказание несет в себе не только будущую кару, но и [как неотъемлемую ее часть] незнание того, что ему придется претерпеть; несомый своей неустойчивостью, он шатается повсюду в своих блужданиях, и в конце концов, весьма утомленный, падает в предназначенное ему место, где имеет претерпеть — вовсе не добровольно — плодоношение созданного им некогда по доброй воле. Оговорено в законе и то, сколь тяжко и как долго должен он страдать; и опять же, вместе приходят и освобождение от наказания, и сила, чтобы покинуть эти места, посредством силы гармонии, удерживающей Вселенную в единстве. Души, имеющие тела, подлежат телесному же наказанию, души же чистые, ничем телесным к телам не влекомые, необходимо не окажутся в теле. Если они никоим образом не будут в теле, — ибо [вообще] не имеют тела, — то они будут Там, где сущность, сущее и божественность: в Боге, где Он будет с ними, и они будут в Нем. Если же ты все еще ищешь места, где находится душа, то должно тебе прежде найти [место], где есть Те, ища не глазами и не так, как ищут телесное.

25 Такую же ценность имеет исследование памяти: имеют ли души, покинувшие эти места, силу помнить, или некоторые имеют, а некоторые — нет; или они помнят всё, или только некоторое; или они помнят всегда, или сохраняют память лишь некоторое время после исхода? Но если мы действительно собираемся предпринять такое исследование, то должно рассмотреть, что значит памятование; я не спрашиваю здесь: что есть память, но в какого рода сущих она естественно существует. Ибо о том, что есть память, было сказано в других местах, и довольно было сказано;²⁸ но должно рассмотреть более точно: что такое это естественное памятование. Если память есть нечто приобретенное, некое [полученное на Земле] знание или опыт, тогда памяти не будет среди сущих бесстрастно и вневременно. Конечно, мы не должны усваивать память Богу, или истинно сущему, или Уму, ибо ничто не приходит в них, в них нет времени, но они вечно есть; в истинно сущем нет никакого «прежде» и никакого «после», но Бог всегда есть, как Он есть, и не принимает изменений.²⁹ Как бы находящийся в тождественном или подобном состоянии мог стать помнящим, если он не имеет и не содержит иного способа бытия, отличного от того, который он имел прежде? Или [в Боге] одна мысль следует за другой, так что будучи сейчас в одном, Он может помнить то, что имел прежде? Но что мешает знать изменения других, не меняясь при этом самому, — знать, например, кругообращения космоса? То, почему одно будет мыслиться первым, другое же — последующим, будет следствием перемены оборачивающегося [т. е. космоса, а не Знающего]: этим различны памятование и мышление. Нельзя говорить, что [Бог] помнит Свои мысли, ибо они не пришли, и их не нужно удерживать, чтобы они не ушли, иначе Он мог бы и вправду испугаться, как бы Его сущность Его не покинула. Таким же образом не должно говорить, что Душа помнит в том смысле, в каком душа помнит то, чем она обладает как частями своей природы, поскольку когда душа здесь, она обладает ими, но не действует ими, особенно в момент появления здесь. Но что касается деятельности, то древние, кажется, называли памятью и припоминанием деятельность перевода [душой] в действительность того, чем она лишь обладает. Это другой эйдос памяти; потому и время не присоединяется к памяти, понятой в таком смысле. Но возможно, что говоря об этом с такой легкостью, мы лишаем наше исследование тщательности. Кто-нибудь может впасть в затруднения относительно того, принадлежит ли называемое нами памятью и воспоминанием именно той, высшей
Душе; не принадлежит ли оно другой, более помутненной, или составленному — живому существу. Если память принадлежит иной [не высшей] душе, то когда и как она ее обретает? Если память принадлежит живому существу, [опять же —] когда и как [оно ее обретает]? Поэтому мы и должны исследовать: что в нас обладает памятью; это и есть то, что мы изначально искали. Если это душа помнит, то какая ее сила или часть? Если помнит живое существо,—так же как сила чувственного восприятия мыслилась принадлежащей именно ему, — то каким именно способом? И что тогда есть живое существо? Кроме того, должно атрибутировать чувственное восприятие и мышление либо одному и тому же [субъекту: душе или живому существу], либо одно — одному, другое же — другому.

26 Если составленное живое существо есть в действительности чувственных восприятий, тогда воспри-нимание — и потому оно называется общим³⁰ — должно быть чем-то вроде сверления или ткачества, так что душа в восприятии будет действовать как ремесленник, имея тело в качестве инструмента; будет ли тело претерпевать и содействовать, а душа принимать впечатления, полученные телом; будет ли душа создавать суждения в результате телесных претерпеваний [во всех этих случаях]: ощущение, конечно, может быть названо общим делом, но память отнюдь не принадлежит этому общему, ибо душа, уже принявшая впечатления, или их сохраняет, или отбрасывает; [должно утверждать, что память принадлежит только душе,] если, конечно, не заключит кто-нибудь от того, что смешение телесных элементов делает нашу память лучше или хуже, — к тому, что памятование есть общая деятельность души и тела. Но даже принимая во внимание этот факт, тело может быть названо либо препятствующим, либо не препятствующим осуществиться памяти, которая от этого ничуть не меньше принадлежит душе. Как же это память будет общим, но не душой, если душа собственно и есть помнящая? Если же смешанное из двух природ живое существо будет чем-то отличным и от того, и от другого его составляющих компонентов, то, прежде всего, нелепым будет говорить, что живое существо не есть ни душа, ни тело, поскольку живое существо будет не чем иным, как результатом перемены обеих составляющих; либо, опять же, результатом смешения их, поскольку душа в живом существе есть лишь воз-можностно. От этого память будет принадлежать душе столь же, сколь в смеси вина и меда сладость принадлежит меду. Но потому ли душа будет помнить, что она есть в теле и нечиста, потому ли, что получила особое качество — способность воспринимать отпечатки чувственных вещей³¹ — и имеет его, потому что как-то удерживается в теле (ведь они принимаются ей, а не проходят сквозь нее)? Но, во-первых, восприятия не имеют величины; они не подобны ни оттискам, ни на-печатлениям, ни отпечаткам, потому что нет толчка, и не происходит ничего того, что происходит в воске; но восприятие осуществляется способом, подобным мышлению, даже если это восприятие чувственных вещей. Но почему бы нам не сказать, что и в актах мышления имеют место напечатления? — Разве мышлению необходимо должно сопутствовать тело или телесные качества? Конечно, и душа необходимо должна иметь память собственных движений, например, того, что она желала, и того, что не принесло ей удовольствия, притом что объект ее желания не вошел в тело. Но как тело может говорить о том, что не пришло в него? Или как будет помнить с помощью тела тот, кто естественно не расположен вообще знать это тело? Но должно сказать, что все те вещи, которые существуют при посредстве тел, не выступают за пределы души, другие же — относятся только к одной душе, если, конечно, на самом деле душа должна быть чем-то определенным и некой природой, и иметь свое собственное дело. Если это так, тогда она должна иметь и стремление, и память стремлений, и память их достижений и недостижений, хотя ее природа и не та же, что у текучих существ. Если это не так, тогда мы не должны наделять ее ни самосознанием, ни сознанием своихдеятельностей, — она не должна иметь ни единящей силы, ни способности к пониманию. Поскольку не верно, что она не имеет этого в своей природе, поскольку не верно, что она обретает это в теле, постольку она имеет в себе энергии тех дел, осуществление которых требует телесных орудий; приходя, она приносит некоторые из своих содержаний как возможностные, а некоторые — как действительные. Что же касается памяти, то тело лишь мешает ей; тело прилагает забвение к памяти, так что отделяясь и очищаясь от тел, память весьма ободряется. Ибо память есть нечто устойчивое, природа же тел движима и текуча, и потому она необходимо является причиной забвения, а не памяти. Таким образом может быть понята река Лета.³² Так что оставим душе свойство памяти.

27 Но что относительно Души, которую мы называем более божественной, благодаря которой мы суть, — той, что приходит от Целого? Возможно, мы должны сказать, что есть два вида памяти — индивидуальная и общая; когда две души вместе, их воспоминания совпадают; если же они разделяются, если обе существуют и сохраняются по отдельности, то каждая будет иметь собственные воспоминания: одна — более длительное время, другая — менее. В самом деле, эй-дол [тень] Геракла в Аиде³³ (а я думаю, что нас самих должно считать здесь эйдолами) помнит всё, что он совершил в течение жизни, ибо эта жизнь принадлежит по преимуществу эйдолу. Иные же души, ставшие смешанными живыми существами, все как одна, не могут говорить ни о чем большем наличного: только это они и знают, да еще, может быть, что-то связанное со справедливостью. Но Гомер не сказал, что говорил сам Геракл, Геракл без тени [т. е. без эйдола]. Почему же эта другая душа говорит, если она уже одинока и свободна? Потому что душа, волочащая за собой нечто телесное, может сказать всё то, что сделал или претерпел человек. Но поскольку время продолжает идти после смерти, а воспоминания иных [вещей и событий] появляются у души из предшествующих жизней, то она даже с презрением отказывается от некоторых воспоминаний [только что прожитой жизни]. Хотя душа по смерти становится более чистой от тела, она все же перебирает в памяти всё то, чего в тамошней жизни она не имеет; но если уйдя из одного тела, душа [не сразу] возникает в другом, то [в период до своего следующего воплощения] она будет вспоминать [букв.: «говорить»] о событиях внешней для нее жизни — о том, что она уже оставила, и о многом случившемся в ее прежних жизнях. Однако, попадая во время, она погружается в забвение многого, некогда с ней случавшегося; но и когда она становится одинокой — что она помнит? Прежде следует выяснить: какой силой душа участвует в памятовании.

28 Итак, та ли это сила, которой мы чувствуем и познаем? Разве воспоминания вещей желанных не сопровождаются желаниями, а воспоминания о том, что приводило нас в гнев, — гневным движением духа? Кто-нибудь может сказать: одно — наслаждающееся, другое — помнящее предмет наслаждения, благодаря первому [т. е. наслаждающемуся]. Тогда сила желания получится движимой предметом наслаждения, который становится для желания видимым, опять же, посредством памяти. Но почему этого не происходит, когда видимо что-то иное, и разве не может [видение] осуществляться не таким способом? Что мешает нам
давать силе желания ощущение даваемой вещи и, опять же, воспринимающей силе — желание, и всё всему, так что каждая из сил будет называться согласно преобладающему в ней?³⁴ Но чувственное восприятие разными способами относится к каждой из других сил: например, зрение видит отнюдь не силу желания, но сила желания движима благодаря восприятию, при этом нельзя сказать, что именно она воспринимает, можно сказать только то, что она бессознательно аффинируется; так же и в случае с гневом — зрение видит делающего несправедливость, а гнев вспыхивает; это подобно тому, как пастух, поскольку его пес возбужден волчьим запахом или шорохом [который производит крадущийся зверь], знает, что волк рядом, хотя и не имеет его перед глазами. Конечно, сила желания наслаждается и имеет в себе след того, что стало вложенным в нее [т. е. предмета влечения и наслаждения], но она имеет след не так, как память, но как [бессознательное] расположение и страсть. Другая сила, которая видит наслаждение и то, что от него, — имеет и память происшедшего. Это доказывается тем, что воспоминание наслаждений часто бывает неприятно, хотя сами эти наслаждения, появись они сейчас, были бы вновь приятны.

29 Итак, возьмем память и положим ее в силу восприятия — одним ли и тем же будут для нас то, что помнится, и то, что ощущается? Но если эйдол будет помнить, как было сказано, то сила восприятия будет удвоена, если же эйдол будет не тем, кто ощущает, но тем, кто помнит, то удвоится сила памяти. Кроме того, если будет помнящая сила восприятия, тогда будут ощущаться мысли и знания. Или же это должны быть две различные силы. Давайте теперь допустим наличие общей силы понимания: дадим ли мы ей память обеих [т. е. умной и чувственной сил]? Если бы предмет понимания [этой общей силы] был единым и тождественным, умнь'ш и чувственным сразу же, это утверждение имело бы некоторый смысл; если бы этот предмет делился надвое, все равно оставались бы две силы. Если бы мы каждой из них дали душу, — возникло бы четыре. Вообще, почему необходимо, чтобы мы чувствовали посредством того, посредством чего и помним; почему необходимо, чтобы память и восприятия осуществлялись одной и той же силой; почему необходимо помнить наше мышление тем же, чем и мыслить? Но не одни и те же люди лучше всего мыслят и лучше всего помнят; люди, равные в способности восприятия, не имеют равной по силе памяти: некоторые могут воспринимать быстро, другие же, чьи восприятия не сильны, — обладают хорошей памятью. Но опять же, если каждой из этих двух сил надлежит быть различной, то не возникнет ли необходимости ввести еще другую силу, помнящую то, что было воспринято первым восприятием, и еще другую, должную ощущать то, что захочется вспомнить первой памяти? Но ничто не мешает памяти и удержанию принадлежать к силе воображения; [воображение же отлично от восприятия тем, что] оно присутствует в том, что завершает восприятие, и видимо, когда восприятие уже не присутствует. Но когда образ уже отсутствующего [т. е. воспринятого] присутствует в настоящем, он является сразу же и воспоминанием, даже если присутствует лишь недолго. Люди, с которыми образ остается короткое время, имеют короткую память; те, с которыми он пребывает подолгу, — лучшую; эта способность сильна в них, так что нелегко изменяется их память: она подолгу не отходит от своего предмета, не оставляет его [букв.: «не стряхивает его с себя»]. Таким образом, память будет принадлежать к силе воображения, и воспоминание будет принадлежать к тому же. Различие памяти у людей, скажем мы, сводится к различию развития у них воображения, а это обусловлено тем, обращают или не обращают они на нее внимание, а также наличием или отсутствием определенного телесного состава, который мешает или не мешает памяти осуществиться и который, так сказать, [больше или меньше] шумит.

30 Но почему помнятся мысли? Неужели и их помнит воображение? Но если все акты мышления сопровождаются неким образом воображения, и этот образ всегда остается [при мысли], будучи изображением [иконой] мысли, то, возможно, таким именно способом [т. е. посредством воображения] будет помниться познанное; если же нет, мы должны искать другое объяснение. Возможно, в воображение попадает словесное выражение, сопровождающее акты мышления. Ибо мысль не имеет частей и не выходит, так сказать, во вне, но остается скрытой внутри, логос же разворачивает ее, выводя ее из умопостигаемого в воображаемое. Таким образом, логос показывает [безвидную в себе] мысль, словно в зеркале, и вот так она постигается, пребывает и вспоминается. Следовательно, если душа всегда движима к мышлению, то понимаем мы только тогда, когда душа вступает в сферу воображения. Иное есть мышление, и иное — схватывание мышления: мы мыслим всегда, но не всегда схватываем [понимаем] свое мышление; так происходит потому, что то, что получает мышление, получает не только его, но также и восприятие.³⁵

31 Но если память относится к воображению, и каждая из двух душ помнит, как было сказано, — тогда будут и две силы воображения. Когда души существуют раздельно, мы можем каждую из них наделить неким воображением; но когда они вместе, в нашей земной жизни, — как могут быть две силы, и в какой из них находится память? Если память есть и в той, и в другой, — образы всегда будут двойными; ибо невозможно предполагать, что воображение одной души имеет предметом умопостигаемые вещи, а другой — только чувственные; ибо таким образом мы получим два живых существа, не имеющих ничего общего в отношении друг к другу. Если же и чувственные, и умопостигаемые образы есть и в той, и в другой душе, — то в чем различие? И почему мы не можем узнать этого? Когда одна душа находится в согласии с другой, то их силы воображения раздельны, но властвует сила лучшей из душ, и образ становится единым, подобно следующей за чем-то другим тени или свечению малого света в большем. Но когда между душами война и несогласие, другие [низшие] образы проявляют себя, однако мы не замечаем, что они принадлежат другой силе, как остается сокрытой и сама двойственность душ. Поскольку когда обе души в единстве, то лучшая покрывает другую. Эта другая душа тогда все видит и обладает даже тем, что принадлежит лучшей душе, когда она выходит из тела, но других [вещей низшая душа в этом состоянии] избегает. Это подобно тому, как пообщавшись с дурными людьми, а затем изменив свое общество, мы мало кого помним из тех низких людей, но куда более — лучших.

32 Как же обстоит дело с памятью наших друзей, детей, жен? С памятью нашего отечества и тех вещей, которые небесполезно помнить хорошему человеку? — Ныне воображение помнит каждую из этих вещей со страстью, но [совершенный] человек [уже здесь] имеет эти воспоминания бесстрастно. Ибо страсть была возможна в самой этой силе воображения изначально, и прекрасные страсти свойственны доблестным душам, насколько они общаются с иным. Частной душе свойственно добиваться, чтобы в ней открылась деятельность памяти высшей души, особенно когда она сама хороша: низшая душа может быть сравнительно неплохой изначально, но может и стать таковой, будучи воспитана высшей душой. Эта высшая душа должна пребывать в радости, забывая все то, что ей приходится принять от души низшей. Ибо даже если высшая душа доблестна — [этого мало, и[низшая душа, по природе худшая, [ещё] должна быть насильственно обуздана высшей. Чем более она [низшая душа] устремляется к высшему, тем более она забывается, пока как-нибудь не забудет свойственную ей жизнь: даже уже здесь она властна помнить только высшие предметы; поскольку, даже будучи здесь, наилучшее — это уйти от человеческих дел; необходимо уйти и от человеческих воспоминаний. Так что если кто-то говорит, что благая душа забывчива, — то правильно говорить об этом именно в таком смысле. Также и высшей душе правильно спасаться от многого и уходить от собрания многих в единое, отложившись от беспредельного. Таким образом, она [высшая душа] не будет вместе со многими, но станет легкой и будет сама по себе. Даже здесь, когда она хочет быть Там, она отвергает всё иное Тому, ибо мало есть вещей, которые здесь — такие же, как и Там; и когда душа попадает на небо, она отвергает еще больше; пусть Геракл говорит о своих героических деяниях, но человек, думавший-здесь о немногом [, но лишь о главном], будучи перенесен в более святое место, оказался бы сильнее Геракла в состязании мудрецов...³⁶