ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΤΟ ΟΝ ΕΝ ΚΑΙ ΤΑΥΤΟΝ ΟΝ ΑΜΑ ΠΑΝΤΑΧΟΥ ΕΙΝΑΙ ΟΛΟΝ ΔΕΥΤΕΡΟΝ

1 Τὸ ἓν καὶ ταὐτὸν ἀριθμῷ πανταχοῦ ἅμα ὅλον εἶναι κοινὴ μέν τις ἔννοιά φησιν εἶναι, ὅταν πάντες κινούμενοι αὐτοφυῶς λέγωσι τὸν ἐν ἑκάστῳ ἡμῶν θεὸν ὡς ἕνα καὶ τὸν αὐτόν. Καὶ εἴ τις αὐτοὺς τὸν τρόπον μὴ ἀπαιτοῖ μηδὲ λόγῳ ἐξετάζειν τὴν δόξαν αὐτῶν ἐθέλοι, οὕτως ἂν καὶ θεῖντο καὶ ἐνεργοῦντες τοῦτο τῇ διανοίᾳ οὕτως ἀναπαύοιντο εἰς ἕν πως συνερείδοντες καὶ ταὐτόν, καὶ οὐδ’ ἂν ἐθέλοιεν ταύτης τῆς ἑνότητος ἀποσχίζεσθαι. Καὶ ἔστι πάντων βεβαιοτάτη ἀρχή, ἣν ὥσπερ αἱ ψυχαὶ ἡμῶν φθέγγονται, μὴ ἐκ τῶν καθέκαστα συγκεφαλαιωθεῖσα, ἀλλὰ πρὸ τῶν καθέκαστα πάντων προελθοῦσα καὶ πρὸ ἐκείνης τῆς τοῦ ἀγαθοῦ πάντα ὀρέγεσθαι τιθεμένης τε καὶ λεγούσης. Οὕτω γὰρ ἂν αὕτη ἀληθὲς εἴη, εἰ τὰ πάντα εἰς ἓν σπεύδοι καὶ ἓν εἴη, καὶ τούτου ἡ ὄρεξις εἴη. Τὸ γὰρ ἓν τοῦτο προϊὸν μὲν ἐπὶ θάτερα, ἐφ’ ὅσον προελθεῖν αὐτῷ οἷόν τε, πολλὰ ἂν φανείη τε καί πως καὶ εἴη, ἡ δ’ ἀρχαία φύσις καὶ ἡ ὄρεξις τοῦ ἀγαθοῦ, ὅπερ ἐστὶν αὐτοῦ, εἰς ἓν ὄντως ἄγει, καὶ ἐπὶ τοῦτο σπεύδει πᾶσα φύσις, ἐφ’ ἑαυτήν. Τοῦτο γάρ ἐστι τὸ ἀγαθὸν τῇ μιᾷ ταύτῃ φύσει τὸ εἶναι αὐτῆς καὶ εἶναι αὐτήν· τοῦτο δ’ ἐστὶ τὸ εἶναι μίαν. Οὕτω δὲ καὶ τὸ ἀγαθὸν ὀρθῶς εἶναι λέγεται οἰκεῖον· διὸ οὐδὲ ἔξω ζητεῖν αὐτὸ δεῖ. Ποῦ γὰρ ἂν εἴη ἔξω τοῦ ὄντος περιπεπτωκός; Ἢ πῶς ἄν τις ἐν τῷ μὴ ὄντι ἐξεύροι αὐτό; Ἀλλὰ δηλονότι ἐν τῷ ὄντι οὐκ ὂν αὐτὸ μὴ ὄν. Εἰ δὲ ὂν καὶ ἐν τῷ ὄντι ἐκεῖνο, ἐν ἑαυτῷ ἂν εἴη ἑκάστῳ. Οὐκ ἀπέστημεν ἄρα τοῦ ὄντος, ἀλλ’ ἐσμὲν ἐν αὐτῷ, οὐδ’ αὖ ἐκεῖνο ἡμῶν· ἓν ἄρα πάντα τὰ ὄντα.

2 Λόγος δὲ ἐπιχειρήσας ἐξέτασιν ποιεῖσθαι τοῦ λεγομένου οὐχ ἕν τι ὤν, ἀλλά τι μεμερισμένον, παραλαμβάνων τε εἰς τὴν ζήτησιν τὴν τῶν σωμάτων φύσιν καὶ ἐντεῦθεν τὰς ἀρχὰς λαμβάνων ἐμέρισέ τε τὴν οὐσίαν τοιαύτην εἶναι νομίσας, καὶ τῇ ἑνότητι ἠπίστησεν αὐτῆς ἅτε μὴ ἐξ ἀρχῶν τῶν οἰκείων τὴν ὁρμὴν τῆς ζητήσεως πεποιημένος. Ἡμῖν δὲ ληπτέον εἰς τὸν ὑπὲρ τοῦ ἑνὸς καὶ πάντη ὄντος λόγον οἰκείας εἰς πίστιν ἀρχάς· τοῦτο δ’ ἐστὶ νοητὰς νοητῶν καὶ τῆς ἀληθινῆς οὐσίας ἐχομένας. Ἐπεὶ γὰρ τὸ μέν ἐστι πεφορημένον καὶ παντοίας δεχόμενον μεταβολὰς καὶ εἰς πάντα τόπον διειλημμένον, ὃ δὴ γένεσιν ἂν προσήκοι ὀνομάζειν, ἀλλ’ οὐκ οὐσίαν, τὸ δὲ ὂν ἀεί [διειλημμένον], ὡσαύτως κατὰ ταὐτὰ ἔχον, οὔτε γινόμενον οὔτε ἀπολλύμενον οὐδέ τινα χώραν οὐδὲ τόπον οὐδέ τινα ἕδραν ἔχον οὐδ’ ἐξιόν ποθεν οὐδ’ αὖ εἰσιὸν εἰς ὁτιοῦν, ἀλλ’ ἐν αὐτῷ μένον, περὶ μὲν ἐκείνων λέγων ἄν τις ἐξ ἐκείνης τῆς φύσεως καὶ τῶν ὑπὲρ αὐτῆς ἀξιουμένων συλλογίζοιτο ἂν εἰκότως δι’ εἰκότων εἰκότας καὶ τοὺς συλλογισμοὺς ποιούμενος. Ὅταν δ’ αὖ τοὺς περὶ τῶν νοητῶν λόγους τις ποιῆται, λαμβάνων τὴν τῆς οὐσίας φύσιν περὶ ἧς πραγματεύεται τὰς ἀρχὰς τῶν λόγων δικαίως ἂν ποιοῖτο μὴ παρεκβαίνων ὥσπερ ἐπιλελησμένος ἐπ’ ἄλλην φύσιν, ἀλλ’ ὑπ’ αὐτῆς ἐκείνης περὶ αὐτῆς τὴν κατανόησιν ποιούμενος, ἐπειδὴ πανταχοῦ τὸ τί ἐστιν ἀρχή, καὶ τοῖς καλῶς ὁρισαμένοις λέγεται καὶ τῶν συμβεβηκότων τὰ πολλὰ γινώσκεσθαι· οἷς δὲ καὶ πάντα ἐν τῷ τί ἐστιν ὑπάρχει, πολλῷ μᾶλλον ἐν τούτοις ἔχεσθαι δεῖ τούτου, καὶ εἰς τοῦτο βλεπτέον καὶ πρὸς τοῦτο πάντα ἀνενεκτέον.

3 Εἰ δὴ τὸ ὂν ὄντως τοῦτο καὶ ὡσαύτως ἔχει καὶ οὐκ ἐξίσταται αὐτὸ ἑαυτοῦ καὶ γένεσις περὶ αὐτὸ οὐδεμία οὐδ’ ἐν τόπῳ ἐλέγετο εἶναι, ἀνάγκη αὐτὸ οὕτως ἔχον ἀεί τε σὺν αὐτῷ εἶναι, καὶ μὴ διεστάναι ἀφ’ αὑτοῦ μηδὲ αὐτοῦ τὸ μὲν ὡδί, τὸ δὲ ὡδὶ εἶναι, μηδὲ προϊέναι τι ἀπ’ αὐτοῦ· ἤδη γὰρ ἂν ἐν ἄλλῳ καὶ ἄλλῳ εἴη, καὶ ὅλως ἔν τινι εἴη, καὶ οὐκ ἐφ’ ἑαυτοῦ οὐδ’ ἀπαθές· πάθοι γὰρ ἄν, εἰ ἐν ἄλλῳ· εἰ δ’ ἐν ἀπαθεῖ ἔσται, οὐκ ἐν ἄλλῳ. Εἰ οὖν μὴ ἀποστὰν ἑαυτοῦ μηδὲ μερισθὲν μηδὲ μεταβάλλον αὐτὸ μηδεμίαν μεταβολὴν ἐν πολλοῖς ἅμα εἴη ἓν ὅλον ἅμα ἑαυτῷ ὄν, τὸ αὐτὸ ὂν πανταχοῦ ἑαυτῷ τὸ ἐν πολλοῖς εἶναι ἂν ἔχοι· τοῦτο δέ ἐστιν ἐφ’ ἑαυτοῦ ὂν μὴ αὖ ἐφ’ ἑαυτοῦ εἶναι. Λείπεται τοίνυν λέγειν αὐτὸ μὲν ἐν οὐδενὶ εἶναι, τὰ δ’ ἄλλα ἐκείνου μεταλαμβάνειν, ὅσα δύναται αὐτῷ παρεῖναι, καὶ καθόσον ἐστὶ δυνατὰ αὐτῷ παρεῖναι. Ἀνάγκη τοίνυν ἢ τὰς ὑποθέσεις καὶ τὰς ἀρχὰς ἐκείνας ἀναιρεῖν μηδεμίαν εἶναι τοιαύτην φύσιν λέγοντας ἤ, εἰ τοῦτό ἐστιν ἀδύνατον καὶ ἔστιν ἐξ ἀνάγκης τοιαύτη φύσις καὶ οὐσία, παραδέχεσθαι τὸ ἐξ ἀρχῆς, τὸ ἓν καὶ ταὐτὸν ἀριθμῷ μὴ μεμερισμένον, ἀλλὰ ὅλον ὄν, τῶν ἄλλων τῶν παρ’ αὐτὸ μηδενὸς ἀποστατεῖν, οὐδὲν τοῦ χεῖσθαι δεηθὲν οὐδὲ τῷ μοίρας τινὰς ἀπ’ αὐτοῦ ἐλθεῖν μηδ’ αὖ τῷ αὐτὸ μὲν μεῖναι ἐν αὑτῷ ὅλον, ἄλλο δέ τι ἀπ’ αὐτοῦ γεγονὸς καταλελοιπὸς αὐτὸ ἥκειν εἰς τὰ ἄλλα πολλαχῇ. Ἔσται τε γὰρ οὕτως τὸ μὲν ἄλλοθι, τὸ δ’ ἀπ’ αὐτοῦ ἄλλοθι, καὶ τόπον ἕξει διεστηκὸς ἀπὸ τῶν ἀπ’ αὐτοῦ. Καὶ ἐπ’ ἐκείνων αὖ, εἰ ἕκαστον ὅλον ἢ μέρος— καὶ εἰ μὲν μέρος, οὐ τὴν τοῦ ὅλου ἀποσώσει φύσιν, ὅπερ δὴ εἴρηται· εἰ δὲ ὅλον ἕκαστον, ἢ ἕκαστον μεριοῦμεν ἴσα μέρη τῷ ἐν ᾧ ἐστιν ἢ ταὐτὸν ὅλον πανταχοῦ συγχωρήσομεν δύνασθαι εἶναι. Οὗτος δὴ ὁ λόγος ἐξ αὐτοῦ τοῦ πράγματος καὶ τῆς οὐσίας ἀλλότριον οὐδὲν οὐδ’ ἐκ τῆς ἑτέρας φύσεως ἑλκύσας.

4 Ἰδὲ δέ, εἰ βούλει, καὶ τόνδε· τὸν θεὸν οὐ πῇ μὲν εἶναι, πῇ δ’ οὐκ εἶναί φαμεν. Ἔστι γὰρ ἀξιούμενόν τε παρὰ πᾶσι τοῖς ἔννοιαν ἔχουσι θεῶν οὐ μόνον περὶ ἐκείνου, ἀλλὰ καὶ περὶ πάντων λέγειν θεῶν, ὡς πανταχοῦ πάρεισι, καὶ ὁ λόγος δέ φησι δεῖν οὕτω τίθεσθαι. Εἰ οὖν πανταχοῦ, οὐχ οἷόν τε μεμερισμένον· οὐ γὰρ ἂν ἔτι πανταχοῦ αὐτὸς εἴη, ἀλλ’ ἕκαστον αὐτοῦ μέρος τὸ μὲν ὡδί, τὸ δὲ ὡδὶ ἔσται, αὐτός τε οὐχ εἷς ἔτι ἔσται, ὥσπερ εἰ τμηθείη τι μέγεθος εἰς πολλά, ἀπολλύμενόν τε ἔσται καὶ τὰ μέρη πάντα οὐκέτι τὸ ὅλον ἐκεῖνο ἔσται· πρὸς τούτοις δὲ καὶ σῶμα ἔσται. Εἰ δὴ ταῦτα ἀδύνατα, πάλιν αὖ ἀνεφάνη τὸ ἀπιστούμενον ἐν πάσῃ φύσει ἀνθρώπου ὁμοῦ τῷ θεὸν νομίζειν καὶ πανταχοῦ τὸ αὐτὸ ἅμα ὅλον εἶναι. Πάλιν δέ, εἰ ἄπειρον λέγομεν ἐκείνην τὴν φύσιν—οὐ γὰρ δὴ πεπερασμένην—τί ἂν ἄλλο εἴη, ἢ ὅτι οὐκ ἐπιλείψει; Εἰ δὲ μὴ ἐπιλείψει, ὅτι πάρεστιν ἑκάστῳ. Εἰ γὰρ μὴ δύναιτο παρεῖναι, ἐπιλείψει τε καὶ ἔσται ὅπου οὔ. Καὶ γὰρ εἰ λέγοιμεν ἄλλο μετ’ αὐτὸ τὸ ἕν, ὁμοῦ αὖ αὐτῷ καὶ τὸ μετ’ αὐτὸ περὶ ἐκεῖνο καὶ εἰς ἐκεῖνο καὶ αὐτοῦ οἷον γέννημα συναφὲς ἐκείνῳ, ὥστε τὸ μετέχον τοῦ μετ’ αὐτὸ κἀκείνου μετειληφέναι. Πολλῶν γὰρ ὄντων τῶν ἐν τῷ νοητῷ, πρώτων τε καὶ δευτέρων καὶ τρίτων, καὶ οἷον σφαίρας μιᾶς εἰς ἓν κέντρον ἀνημμένων, οὐ διαστήμασι διειλημμένων, ἀλλ’ ὄντων ὁμοῦ αὐτοῖς ἁπάντων, ὅπου ἂν παρῇ τὰ τρίτα, καὶ τὰ δεύτερα καὶ τὰ πρῶτα πάρεστι.

5 Καὶ σαφηνείας μὲν ἕνεκα ὁ λόγος πολλάκις οἷον ἐκ κέντρου ἑνὸς πολλὰς γραμμὰς ποιήσας εἰς ἔννοιαν τοῦ πλήθους τοῦ γενομένου ἐθέλει ἄγειν. Δεῖ δὲ τηροῦντας ὁμοῦ πάντα τὰ λεγόμενα πολλὰ γεγονέναι λέγειν, ὡς κἀκεῖ ἐπὶ τοῦ κύκλου οὐκ οὔσας γραμμὰς ἀφωρισμένας ἔστι λαμβάνειν· ἐπίπεδον γὰρ ἕν. Οὗ δὲ οὐδὲ κατ’ ἐπίπεδον ἓν διάστημά τι, ἀλλ’ ἀδιάστατοι δυνάμεις καὶ οὐσίαι, πάντα ἂν εἰκότως κατὰ κέντρα λέγοιτο ἐν ἑνὶ ὁμοῦ κέντρῳ ἡνωμένα, οἷον ἀφέντα τὰς γραμμὰς τὰ πέρατα αὐτῶν τὰ πρὸς τῷ κέντρῳ κείμενα, ὅτε δὴ καὶ ἕν ἐστι πάντα. Πάλιν δέ, εἰ προσθείης τὰς γραμμάς, αἱ μὲν ἐξάψονται τῶν κέντρων αὐτῶν ἃ κατέλιπον ἑκάστη, ἔσται γε μὴν οὐδὲν ἧττον κέντρον ἕκαστον οὐκ ἀποτετμημένον τοῦ ἑνὸς πρώτου κέντρου, ἀλλ’ ὁμοῦ ὄντα ἐκείνῳ ἕκαστον αὖ εἶναι, καὶ τοσαῦτα ὅσαι αἱ γραμμαὶ αἷς ἔδοσαν αὐτὰ πέρατα εἶναι ἐκείνων, ὥστε ὅσων μὲν ἐφάπτεται γραμμῶν τοσαῦτα φανῆναι, ἓν δὲ ὁμοῦ πάντα ἐκεῖνα εἶναι. Εἰ δ’ οὖν κέντροις πολλοῖς ἀπεικάσαμεν πάντα τὰ νοητὰ [εἶναι] εἰς ἓν κέντρον ἀναφερομένοις καὶ ἑνουμένοις, πολλὰ δὲ φανεῖσι διὰ τὰς γραμμὰς οὐ τῶν γραμμῶν γεννησασῶν αὐτά, ἀλλὰ δειξασῶν, αἱ γραμμαὶ παρεχέτωσαν ἡμῖν χρείαν ἐν τῷ παρόντι ἀνάλογον εἶναι ὧν ἐφαπτομένη ἡ νοητὴ φύσις πολλὰ καὶ πολλαχῇ φαίνεται παρεῖναι.

6 Πολλὰ γὰρ ὄντα τὰ νοητὰ ἕν ἐστι, καὶ ἓν ὄντα τῇ ἀπείρῳ φύσει πολλά ἐστι, καὶ πολλὰ ἐν ἑνὶ καὶ ἓν ἐπὶ πολλοῖς καὶ ὁμοῦ πάντα, καὶ ἐνεργεῖ πρὸς τὸ ὅλον μετὰ τοῦ ὅλου, καὶ ἐνεργεῖ πρὸς τὸ μέρος αὖ μετὰ τοῦ ὅλου. Δέχεται δὲ τὸ μέρος εἰς αὐτὸ τὸ ὡς μέρους πρῶτον ἐνέργημα, ἀκολουθεῖ δὲ τὸ ὅλον· οἷον εἰ ὁ ἄνθρωπος ἐλθὼν εἰς τόν τινα ἄνθρωπον τὶς ἄνθρωπος γίνοιτο ὢν αὖ ἄνθρωπος. Ὁ μὲν οὖν ἄνθρωπος ὁ ἐν τῇ ὕλῃ ἀφ’ ἑνὸς τοῦ ἀνθρώπου τοῦ κατὰ τὴν ἰδέαν πολλοὺς ἐποίησε τοὺς αὐτοὺς ἀνθρώπους, καὶ ἔστιν ἓν τὸ αὐτὸ ἐν πολλοῖς οὕτως, ὅτι ἐστὶν ἕν τι οἷον ἐνσφραγιζόμενον ἐν πολλοῖς αὐτό. Αὐτὸ δὲ ἄνθρωπος καὶ αὐτὸ ἕκαστον καὶ ὅλον τὸ πᾶν οὐχ οὕτως ἐν πολλοῖς, ἀλλὰ τὰ πολλὰ ἐν αὐτῷ, μᾶλλον δὲ περὶ αὐτό. Ἄλλον γὰρ τρόπον τὸ λευκὸν πανταχοῦ καὶ ἡ ψυχὴ ἑκάστου ἐν παντὶ μέρει τοῦ σώματος ἡ αὐτή· οὕτω γὰρ καὶ τὸ ὂν πανταχοῦ.

7 Ἀνάγεται γὰρ καὶ τὸ ἡμέτερον καὶ ἡμεῖς εἰς τὸ ὄν, καὶ ἀναβαίνομέν τε εἰς ἐκεῖνο καὶ τὸ πρῶτον ἀπ’ ἐκείνου, καὶ νοοῦμεν ἐκεῖνα οὐκ εἴδωλα αὐτῶν οὐδὲ τύπους ἔχοντες. Εἰ δὲ μὴ τοῦτο, ὄντες ἐκεῖνα. Εἰ οὖν ἀληθινῆς ἐπιστήμης μετέχομεν, ἐκεῖνά ἐσμεν οὐκ ἀπολαβόντες αὐτὰ ἐν ἡμῖν, ἀλλ’ ἡμεῖς ἐν ἐκείνοις ὄντες. Ὄντων δὲ καὶ τῶν ἄλλων, οὐ μόνον ἡμῶν, ἐκεῖνα, πάντες ἐσμὲν ἐκεῖνα. Ὁμοῦ ἄρα ὄντες μετὰ πάντων ἐσμὲν ἐκεῖνα· πάντα ἄρα ἐσμὲν ἕν. Ἔξω μὲν οὖν ὁρῶντες ἢ ὅθεν ἐξήμμεθα ἀγνοοῦμεν ἓν ὄντες, οἷον πρόσωπα πολλὰ εἰς τὸ ἔξω πολλά, κορυφὴν ἔχοντα εἰς τὸ εἴσω μίαν. Εἰ δέ τις ἐπιστραφῆναι δύναιτο ἢ παρ’ αὐτοῦ ἢ τῆς Ἀθηνᾶς αὐτῆς εὐτυχήσας τῆς ἕλξεως, θεόν τε καὶ αὑτὸν καὶ τὸ πᾶν ὄψεται· ὄψεται δὲ τὰ μὲν πρῶτα οὐχ ὡς τὸ πᾶν, εἶτ’ οὐκ ἔχων ὅπῃ αὑτὸν στήσας ὁριεῖ καὶ μέχρι τίνος αὐτός ἐστιν, ἀφεὶς περιγράφειν ἀπὸ τοῦ ὄντος ἅπαντος αὑτὸν εἰς ἅπαν τὸ πᾶν ἥξει προελθὼν οὐδαμοῦ, ἀλλ’ αὐτοῦ μείνας, οὗ ἵδρυται τὸ πᾶν.

8 Οἶμαι δὲ ἔγωγε καὶ εἴ τις ἐπισκέψαιτο τὴν τῆς ὕλης τῶν εἰδῶν μετάληψιν, μᾶλλον ἂν εἰς πίστιν ἐλθεῖν τοῦ λεγομένου καὶ μὴ ἂν ἔτι ὡς ἀδυνάτῳ ἀπιστεῖν ἢ αὖ ἀπορεῖν. Εὔλογον γὰρ καὶ ἀναγκαῖον, οἶμαι, μὴ κειμένων τῶν εἰδῶν χωρὶς καὶ αὖ τῆς ὕλης πόρρωθεν ἄνωθέν ποθεν τὴν ἔλλαμψιν εἰς αὐτὴν γεγονέναι· μὴ γὰρ ᾖ κενὸν τοῦτο λεγόμενον· τί γὰρ ἂν εἴη τὸ «πόρρω» ἐν τούτοις καὶ τὸ «χωρίς»; Καὶ οὐκ αὖ τὸ δύσφραστον καὶ τὸ ἀπορώτατον ἦν τὸ τῆς μεταλήψεως λεγόμενον, ἀλλ’ εἴρητο ἂν προχειρότατα γνώριμον ὂν τοῖς παραδείγμασιν. Ἀλλὰ κἂν ἔλλαμψιν λέγωμέν ποτε, οὐχ οὕτως ἐροῦμεν, ὡς ἐπὶ τῶν αἰσθητῶν λέγομεν εἰς αἰσθητὸν τὰς ἐλλάμψεις· ἀλλ’ ἐπεὶ εἴδωλα τὰ ἐν τῇ ὕλῃ, ἀρχετύπων δὲ τάξιν ἔχει τὰ εἴδη, τὸ δὲ τῆς ἐλλάμψεως τοιοῦτον οἷον χωρὶς ἔχειν τὸ ἐλλαμπόμενον, οὕτω λέγομεν. Δεῖ δὲ νῦν ἀκριβέστερον λέγοντας μὴ οὕτω τίθεσθαι ὡς χωρὶς ὄντος τόπῳ τοῦ εἴδους εἶθ’ ὥσπερ ἐν ὕδατι ἐνορᾶσθαι τῇ ὕλῃ τὴν ἰδέαν, ἀλλὰ τὴν ὕλην [εἶναι] πανταχόθεν οἷον ἐφαπτομένην καὶ αὖ οὐκ ἐφαπτομένην τῆς ἰδέας κατὰ πᾶν ἑαυτῆς ἴσχειν παρὰ τοῦ εἴδους τῷ πλησιασμῷ ὅσον δύναται λαβεῖν οὐδενὸς μεταξὺ ὄντος, οὐ τῆς ἰδέας διὰ πάσης διεξελθούσης καὶ ἐπιδραμούσης, ἀλλ’ ἐν αὐτῇ μενούσης. Εἰ γὰρ μὴ ἐν τῇ ὕλῃ ἐστὶν οἷον πυρὸς ἡ ἰδέα—τὴν γὰρ τοῖς στοιχείοις ὕλην ὑποβεβλημένην ὁ λόγος λαμβανέτω—αὐτὸ δὴ πῦρ τῇ ὕλῃ οὐκ ἐγγενόμενον αὐτὸ [τῇ ὕλῃ] μορφὴν πυρὸς κατὰ πᾶσαν τὴν πυρωθεῖσαν ὕλην παρέξεται. Ὄγκος δὲ πολὺς πῦρ τὸ πρῶτον ἔνυλον ὑποκείσθω γενόμενον· ὁ γὰρ αὐτὸς λόγος καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων τῶν λεγομένων στοιχείων ἁρμόσει. Εἰ οὖν τὸ ἓν ἐκεῖνο πῦρ—ἡ ἰδέα—ἐν πᾶσι θεωρεῖται παρέχον εἰκόνα ἑαυτοῦ, καὶ τόπῳ χωρὶς ὂν οὐ παρέξει ὡς ἡ ἔλλαμψις ἡ ὁρωμένη· ἤδη γὰρ εἴη που πᾶν τοῦτο τὸ πῦρ τὸ ἐν αἰσθήσει, εἰ πᾶν αὐτὸ πολλά, ᾗ ἑαυτοῦ τῆς ἰδέας αὐτῆς μενούσης ἐν ἀτόπῳ αὐτὸ τόπους γεννῆσαν ἐξ αὐτοῦ, ἐπείπερ ἔδει τὸ αὐτὸ πολὺ γενόμενον φυγεῖν ἀφ’ ἑαυτοῦ, ἵν’ ᾖ πολὺ οὕτως καὶ πολλάκις μεταλάβῃ τοῦ αὐτοῦ. Καὶ οὐκ ἔδωκε μὲν ἑαυτῆς οὐδὲν τῇ ὕλῃ ἡ ἰδέα ἀσκέδαστος οὖσα, οὐ μὴν ἀδύνατος γέγονεν ἓν οὖσα τὸ μὴ ἓν τῷ ἑνὶ αὐτῆς μορφῶσαι καὶ παντὶ αὐτοῦ οὕτω τοι παρεῖναι, ὡς 〈μὴ〉 ἄλλῳ μὲν μέρει αὐτῆς τόδε, ἄλλῳ δὲ ἄλλο μορφῶσαι, ἀλλὰ παντὶ ἕκαστον καὶ πᾶν. Γελοῖον γὰρ τὸ πολλὰς ἰδέας πυρὸς ἐπεισφέρειν, ἵν’ ἕκαστον πῦρ ὑφ’ ἑκάστης ἄλλης, τὸ δὲ ἄλλης, μορφοῖτο· ἄπειροι γὰρ οὕτως ἔσονται αἱ ἰδέαι. Εἶτα πῶς καὶ μεριεῖς τὰ γινόμενα συνεχοῦς ἑνὸς πυρὸς ὄντος; Καὶ εἰ προσθείημεν τῇ ὕλῃ ταύτῃ ἄλλο πῦρ μεῖζον ποιήσαντες αὐτό, καὶ κατ’ ἐκεῖνο αὖ τὸ μέρος τῆς ὕλης φατέον τὴν αὐτὴν ἰδέαν τὰ αὐτὰ εἰργάσθαι· οὐ γὰρ δὴ ἄλλην.

9 Καὶ τοίνυν εἰ πάντα γενόμενα ἤδη τὰ στοιχεῖα τῷ λόγῳ τις εἰς ἓν σφαιρικὸν σχῆμα ἄγοι, οὐ πολλοὺς φατέον τὴν σφαῖραν ποιεῖν κατὰ μέρη ἄλλον ἄλλῃ ἀποτεμνόμενον αὑτῷ εἰς τὸ ποιεῖν μέρος, ἀλλ’ ἓν εἶναι τὸ αἴτιον τῆς ποιήσεως ὅλῳ ἑαυτῷ ποιοῦν οὐ μέρους αὐτοῦ ἄλλου ἄλλο ποιοῦντος· οὕτω γὰρ ἂν πάλιν πολλοὶ εἶεν, εἰ μὴ εἰς ἓν ἀμερὲς ἀναφέροις τὴν ποίησιν, μᾶλλον δ’ εἰ ἓν ἀμερὲς τὸ ποιοῦν τὴν σφαῖραν εἴη οὐκ αὐτοῦ χυθέντος εἰς τὴν σφαῖραν τοῦ ποιοῦντος, ἀλλὰ τῆς σφαίρας ὅλης εἰς τὸ ποιοῦν ἀνηρτημένης. Καὶ ζωὴ τοίνυν μία τὴν σφαῖραν ἔχει ἡ αὐτή, τῆς σφαίρας αὐτῆς τεθείσης ἐν ζωῇ μιᾷ· καὶ τὰ ἐν τῇ σφαίρᾳ τοίνυν πάντα εἰς μίαν ζωήν· καὶ πᾶσαι αἱ ψυχαὶ τοίνυν μία, οὕτω δὲ μία, ὡς ἄπειρος αὖ. Διὸ καὶ οἱ μὲν ἀριθμὸν ἔλεγον, οἱ δὲ 〈λόγον〉 αὐτὸν αὔξοντα τὴν φύσιν αὐτῆς, φαντασθέντες ταύτῃ ἴσως, ὡς οὐδενὶ ἐπιλείπει, ἀλλ’ ἐπὶ πάντα εἶσιν ὅ ἐστι μένουσα, καὶ εἰ πλείων ὁ κόσμος ἦν, οὐκ ἂν ἐπέλιπεν ἡ δύναμις μὴ οὐκ ἐπὶ πάντα αὖ ἐλθεῖν, μᾶλλον δὲ τοῦτον ἐν πάσῃ αὐτῇ εἶναι. Δεῖ δῆτα λαβεῖν τὸ «αὔξων» οὐχ ὡς τῷ ῥήματι λέγεται, ἀλλ’ ὅτι οὐκ ἐπιλείπει εἰς τὸ πανταχοῦ ἓν οὖσα· τοιοῦτον γὰρ αὐτῆς τὸ ἓν ὡς μὴ τοιοῦτον εἶναι οἷον μεμετρῆσθαι ὅσον· τοῦτο γὰρ φύσεως ἄλλης τῆς τὸ ἓν ψευδομένης καὶ μεταλήψει ἓν φανταζομένης. Τὸ δ’ ἀληθείας ἐχόμενον ἓν οἷον μήτε συγκεῖσθαι ἐκ πολλῶν ἕν, ἵν’ ἀφαιρεθέντος τινὸς ἀπ’ αὐτοῦ ἀπολωλὸς ᾖ ἐκεῖνο τὸ ὅλον ἕν, μήτε διειλῆφθαι πέρασιν, ἵνα μὴ ἐναρμοζομένων αὐτῷ τῶν ἄλλων ἢ ἐλαττοῖτο αὐτῶν μειζόνων ὄντων ἢ διασπῷτο βουλόμενον ἐπὶ πάντα ἰέναι, παρῇ τε οὐχ ὅλον πᾶσιν, ἀλλὰ μέρεσιν αὐτοῦ μέρεσιν ἐκείνων· καὶ τὸ λεγόμενον δὴ τοῦτο ἀγνοεῖ ὅπου ἐστὶ γῆς εἰς μίαν τινὰ συντέλειαν οὐ δυνάμενον ἰέναι ἅτε διεσπασμένον ἑαυτοῦ. Εἴπερ οὖν ἀληθεύσει τὸ ἓν τοῦτο, καθ’ οὗ δὴ καὶ κατηγορεῖν ἐστιν ὡς οὐσίας τὸ ἕν, δεῖ αὐτὸ φανῆναι τρόπον τινὰ τὴν ἐναντίαν αὐτῷ φύσιν ἔχον τὴν τοῦ πλήθους ἐν τῇ δυνάμει, τῷ δὲ μὴ ἔξωθεν αὖ τὸ πλῆθος τοῦτο ἔχειν, ἀλλὰ παρ’ αὐτοῦ καὶ ἐξ αὐτοῦ, τούτῳ ἓν ὄντως εἶναι, καὶ ἐν τῷ ἑνὶ ἔχειν τὸ εἶναι ἄπειρόν τε καὶ πλῆθος, τοιοῦτον δὲ ὂν πανταχοῦ ὅλον φαίνεσθαι ἕνα λόγον ὄντα ἑαυτὸν περιέχοντα, καὶ τὸν περιέχοντα αὐτὸν εἶναι, καὶ τὸν περιέχοντα αὐτὸν οὐδαμοῦ αὐτοῦ ἀποστατοῦντα, ἀλλ’ ἐν αὐτῷ πανταχοῦ ὄντα. Οὐ δή ἐστιν αὐτὸ οὕτω ἄλλου τόπῳ διειλημμένον· πρὸ γὰρ τῶν ἐν τόπῳ ἁπάντων ἦν καὶ οὐδὲν ἐδεῖτο αὐτὸ τούτων, ἀλλὰ ταῦτα ἐκείνου, ἵνα ἱδρυθῇ. Ἱδρυθέντα δὲ οὐκ ἀπέστησεν ἐκεῖνο τῆς αὐτοῦ ἐν αὑτῷ ἕδρας· κινηθείσης γὰρ ἐκείνης ἀπώλετο ἂν αὐτὰ ἀπολομένης αὐτῶν τῆς βάσεως καὶ τοῦ στηρίζοντος αὐτά, οὐδ’ αὖ ἐκεῖνο οὕτως ἀνόητον ἦν, ὥστε ἀπαλλαγὲν αὐτὸ ἑαυτοῦ διασπασθῆναι καὶ σῳζόμενον ἐν ἑαυτῷ ἀπίστῳ δοῦναι ἑαυτὸ τόπῳ τῷ αὐτοῦ πρὸς τὸ σῴζεσθαι δεομένῳ.

10 Μένει οὖν ἐν ἑαυτῷ σωφρονοῦν καὶ οὐκ ἂν ἐν ἄλλῳ γένοιτο· ἐκεῖνα δὲ τὰ ἄλλα ἀνήρτηται εἰς αὐτὸ ὥσπερ οὗ ἐστι πόθῳ ἐξευρόντα. Καὶ οὗτός ἐστιν ὁ θυραυλῶν Ἔρως παρὼν ἔξωθεν ἀεὶ καὶ ἐφιέμενος τοῦ καλοῦ καὶ ἀγαπῶν ἀεὶ οὕτως ὡς δύναιτο μετασχεῖν· ἐπεὶ καὶ ὁ ἐνταῦθα ἐραστὴς οὐ δεχόμενος τὸ κάλλος, ἀλλὰ παρακείμενος οὕτως ἔχει. Τὸ δὲ ἐφ’ ἑαυτοῦ μένει, καὶ οἱ ἑνὸς ἐρασταὶ πολλοὶ ὅλου ἐρῶντες ὅλον ἔχουσιν οὕτως, ὅταν ἔχωσι· τὸ γὰρ ὅλον ἦν τὸ ἐρώμενον. Πῶς ἂν οὖν ἐκεῖνο οὐκ ἂν πᾶσιν ἀρκοῖ μένον; Ἐπεὶ καὶ διὰ τοῦτο ἀρκεῖ, ὅτι μένει, καὶ καλόν, ὅτι πᾶσιν ὅλον. Καὶ γὰρ καὶ τὸ φρονεῖν πᾶσιν ὅλον· διὸ καὶ ξυνὸν τὸ φρονεῖν, οὐ τὸ μὲν ὧδε, τὸ δὲ ὡδὶ ὄν· γελοῖον γάρ, καὶ τόπου δεόμενον τὸ φρονεῖν ἔσται. Καὶ οὐχ οὕτω τὸ φρονεῖν, ὡς τὸ λευκόν· οὐ γὰρ σώματος τὸ φρονεῖν· ἀλλ’ εἴπερ ὄντως μετέχομεν τοῦ φρονεῖν, ἓν δεῖ εἶναι τὸ αὐτὸ πᾶν ἑαυτῷ συνόν. Καὶ οὕτως ἐκεῖθεν, οὐ μοίρας αὐτοῦ λαβόντες, οὐδὲ ὅλον ἐγώ, ὅλον δὲ καὶ σύ, ἀποσπασθὲν ἑκάτερον ἑκατέρου. Μιμοῦνται δὲ καὶ ἐκκλησίαι καὶ πᾶσα σύνοδος ὡς εἰς ἓν τὸ φρονεῖν ἰόντων· καὶ χωρὶς ἕκαστος εἰς τὸ φρονεῖν ἀσθενής, συμβάλλων δὲ εἰς ἓν πᾶς ἐν τῇ συνόδῳ καὶ τῇ ὡς ἀληθῶς συνέσει τὸ φρονεῖν ἐγέννησε καὶ εὗρε· τί γὰρ δὴ καὶ διείρξει, ὡς μὴ ἐν τῷ αὐτῷ εἶναι νοῦν ἀπ’ ἄλλου; Ἀλλ’ ὁμοῦ ὄντες ἡμῖν οὐχ ὁμοῦ δοκοῦσιν εἶναι· οἷον εἴ τις πολλοῖς τοῖς δακτύλοις ἐφαπτόμενος τοῦ αὐτοῦ ἄλλου καὶ ἄλλου ἐφάπτεσθαι νομίζοι, ἢ τὴν αὐτὴν χορδὴν μὴ ὁρῶν κρούοι. Καίτοι καὶ ταῖς ψυχαῖς ὡς ἐφαπτόμεθα τοῦ ἀγαθοῦ ἐχρῆν ἐνθυμεῖσθαι. Οὐ γὰρ ἄλλου μὲν ἐγώ, ἄλλου δὲ σὺ ἐφάπτῃ, ἀλλὰ τοῦ αὐτοῦ, οὐδὲ τοῦ αὐτοῦ μέν, προσελθόντος δέ μοι ῥεύματος ἐκεῖθεν ἄλλου, σοὶ δὲ ἄλλου, ὥστε τὸ μὲν εἶναί που ἄνω, τὰ δὲ παρ’ αὐτοῦ ἐνταῦθα. Καὶ 〈δίδωσι〉 τὸ διδὸν τοῖς λαμβάνουσιν, ἵνα ὄντως λαμβάνωσι, [καὶ δίδωσι τὸ διδὸν] οὐ τοῖς ἀλλοτρίοις, ἀλλὰ τοῖς ἑαυτοῦ. Ἐπεὶ οὐ πόμπιος ἡ νοερὰ δόσις. Ἐπεὶ καὶ ἐν τοῖς διεστηκόσιν ἀπ’ ἀλλήλων τοῖς τόποις σώμασιν ἡ δόσις ἄλλου ἄλλου συγγενής, καὶ εἰς αὐτὸ ἡ δόσις καὶ ἡ ποίησις, καὶ τό γε σωματικὸν τοῦ παντὸς δρᾷ καὶ πάσχει ἐν αὐτῷ, καὶ οὐδὲν ἔξωθεν εἰς αὐτό. Εἰ δὴ ἐπὶ σώματος οὐδὲν ἔξωθεν τοῦ ἐκ φύσεως οἷον φεύγοντος ἑαυτό, ἐπὶ πράγματος ἀδιαστάτου πῶς τὸ ἔξωθεν; Ἐν τῷ αὐτῷ ἄρα ὄντες καὶ ὁρῶμεν τἀγαθὸν καὶ ἐφαπτόμεθα αὐτοῦ ὁμοῦ ὄντες τοῖς ἡμετέροις νοητοῖς. Καὶ κόσμος εἷς πολὺ μᾶλλον ἐκεῖ· ἢ δύο κόσμοι αἰσθητοὶ ἔσονται ὅμοια μεμερισμένοι, καὶ ἡ σφαῖρα ἡ νοητή, εἰ οὕτως ἕν, ὡς αὕτη· ὥστε διοίσει ἢ γελοιοτέρα ἔσται, εἴπερ τῇ μὲν ἐξ ἀνάγκης ὄγκος καὶ εὔλογος, ἡ δὲ μηδὲν δεομένη ἐκτενεῖ ἑαυτὴν καὶ ἑαυτῆς ἐκστήσεται. Τί δὲ καὶ ἐμπόδιον τοῦ εἰς ἕν; Οὐ γὰρ δὴ τὸ ἕτερον ἀπωθεῖ θάτερον τόπον οὐ παρέχον—ὥσπερ οὐχ ὁρῶντες πᾶν μάθημα καὶ θεώρημα καὶ ὅλως ἐπιστήμας πάσας ἐπὶ ψυχῆς οὐ στενοχωρουμένας. Ἀλλ’ ἐπὶ οὐσιῶν φήσει τις οὐ δυνατόν. Ἀλλ’ οὐ δυνατὸν ἦν ἄν, εἴπερ ὄγκοι ἦσαν αἱ ἀληθιναὶ οὐσίαι.

11 Ἀλλὰ πῶς τὸ ἀδιάστατον παρήκει παρὰ πᾶν σῶμα μέγεθος τοσοῦτον ἔχον; Καὶ πῶς οὐ διασπᾶται ἓν ὂν καὶ ταὐτό; Ὃ πολλάκις ἠπόρηται, παύειν τοῦ λόγου τὸ ἄπορον τῆς διανοίας περιττῇ προθυμίᾳ βουλομένου. Ἀποδέδεικται μὲν οὖν ἤδη πολλαχῇ, ὅτι οὕτως· δεῖ δέ τινων καὶ παραμυθίων, καίτοι οὐκ ἐλάχιστον, ἀλλὰ μέγιστον εἰς πειθὼ ἦν ἐκείνη ἡ φύσις οἵα ἐστὶ διδαχθεῖσα, ὅτι οὐκ ἔστιν οἷα λίθος, οἷον κύβος τις μέγας κείμενος οὗ κεῖται τοσοῦτον ἐπέχων, ὅσος ἐστίν, ἐκβαίνειν οὐκ ἔχων τοὺς αὐτοῦ ὅρους μετρηθεὶς ἐπὶ τοσοῦτον καὶ τῷ ὄγκῳ καὶ τῇ συμπεριγραφείσῃ ἐν αὐτῷ τῇ τοῦ λίθου δυνάμει. Ἀλλὰ οὖσα πρώτη φύσις καὶ οὐ μετρηθεῖσα οὐδὲ ὁρισθεῖσα ὁπόσον δεῖ εἶναι—ταύτῃ γὰρ αὖ 〈ἡ〉 ἑτέρα μετρηθήσεται—πᾶσά ἐστι δύναμις οὐδαμοῦ τοσήδε. Διὸ οὐδ’ ἐν χρόνῳ, ἀλλὰ παντὸς χρόνου ἔξω, τοῦ μὲν χρόνου σκιδναμένου ἀεὶ πρὸς διάστασιν, τοῦ δ’ αἰῶνος ἐν τῷ αὐτῷ μένοντος καὶ κρατοῦντος καὶ πλείονος ὄντος δυνάμει ἀιδίῳ τοῦ ἐπὶ πολλὰ δοκοῦντος ἰέναι χρόνου, οἷον εἰ γραμμῆς εἰς ἄπειρον ἰέναι δοκούσης εἰς σημεῖον ἀνηρτημένης καὶ περὶ αὐτὸ θεούσης πανταχῇ οὗ ἂν δράμῃ τοῦ σημείου αὐτῇ ἐμφανταζομένου αὐτοῦ οὐ θέοντος, ἀλλὰ περὶ αὐτὸ ἐκείνης κυκλουμένης. Εἰ τοίνυν χρόνος πρὸς τὸ ἐν τῷ αὐτῷ μένον ἐν οὐσίᾳ ἔχει τὴν ἀναλογίαν, ἔστι δὲ ἐκείνη ἡ φύσις οὐ μόνον τῷ ἀεὶ ἄπειρος, ἀλλὰ καὶ τῇ δυνάμει, χρὴ καὶ πρὸς ταύτην τὴν ἀπειρίαν τῆς δυνάμεως ἀντιπαραθέουσαν ἀποδοῦναι φύσιν ἀνταιωρουμένην καὶ ἐξηρτημένην ἐκείνης· ταύτης τὰ ἴσα πως τῷ χρόνῳ θεούσης πρὸς μένουσαν δύναμιν πλείω οὖσαν τῷ ποιεῖν, ἐκείνῃ ἐστὶν ὅσον παρετάθη ἡτισοῦν αὕτη ἐστὶν ἡ μεταλαμβάνουσα ταύτης τῆς φύσεως καθόσον οἷόν τε αὐτῇ μεταλαβεῖν, πάσης μὲν παρούσης, οὐ παντὶ δὲ πάσης ἐνορωμένης ἀδυναμίᾳ τοῦ ὑποκειμένου. Πάρεστι δὲ ταὐτὸν πάντη, οὐχ ὡς τὸ ἔνυλον τρίγωνον ἐν πολλοῖς πλείω ὂν ἀριθμῷ ταὐτόν, ἀλλ’ ὡς τὸ ἄυλον αὐτό, ἀφ’ οὗ καὶ τὰ ἐν ὕλῃ. Διὰ τί οὖν οὐ πανταχοῦ τρίγωνον ἔνυλον, εἴπερ πανταχοῦ τὸ ἄυλον; Ὅτι οὐ πᾶσα μετέσχεν ὕλη, ἀλλὰ ἄλλο τι ἔχει, καὶ οὐ πᾶσα πρὸς πᾶν. Ἐπεὶ οὐδὲ ἡ πρώτη πᾶσα πρὸς πᾶν, ἀλλὰ πρὸς τὰ πρῶτα τῶν γενῶν, εἶτ’ ἐπὶ τούτοις ἄλλα. Παρῆν μέν τι παντί.

12 Πάρεστιν οὖν πῶς; Ὡς ζωὴ μία· οὐ γὰρ μέχρι τινὸς ἐν ζῴῳ ἡ ζωή, εἶτ’ οὐ δύναται εἰς ἅπαν φθάσαι, ἀλλὰ πανταχοῦ. Εἰ δέ τις ζητεῖ πάλιν πῶς, ἀναμνησθήτω τῆς δυνάμεως, ὅτι μὴ ποσή, ἀλλ’ εἰς ἄπειρον διαιρῶν τῇ διανοίᾳ ἀεὶ ἔχει δύναμιν τὴν αὐτὴν βυσσόθεν ἄπειρον· οὐ γὰρ † ἐνει ὕλην, ἵνα τῷ μεγέθει τοῦ ὄγκου συνεπιλείπῃ εἰς μικρὸν ἐλθοῦσα. Ἐὰν οὖν λάβῃς ἀένναον ἐν αὐτῇ ἀπειρίαν, φύσιν ἀκάματον καὶ ἄτρυτον καὶ οὐδαμῇ ἐλλείπουσαν ἐν αὐτῇ, οἷον ὑπερζέουσαν ζωῇ, ἤ που ἐπιβαλὼν ἢ πρός τι ἀτενίσας οὐχ εὑρήσεις ἐκεῖ, τοὐναντίον δ’ ἄν σοι γένοιτο. Οὐ γὰρ σύ γε ὑπερβήσῃ παρελθὼν οὐδὲ αὖ στήσῃ εἰς μικρὸν ὡς οὐκέτι ἐχούσης διδόναι ἐν τῷ κατὰ μικρὸν ἐπιλιπεῖν· ἀλλ’ ἢ συνθεῖν δυνηθείς, μᾶλλον δὲ ἐν τῷ παντὶ γενόμενος οὐδὲν ἔτι ζητήσεις, ἢ ἀπειπὼν παρεκβήσῃ εἰς ἄλλο καὶ πεσῇ παρὸν οὐκ ἰδὼν τῷ εἰς ἄλλον βλέπειν. Ἀλλ’ εἰ «οὐδὲν ἔτι ζητήσεις», πῶς ποτε τοῦτο πείσει; Ἢ ὅτι παντὶ προσῆλθες καὶ οὐκ ἔμεινας ἐν μέρει αὐτοῦ οὐδ’ εἶπας οὐδὲ σὺ «τοσοῦτός εἰμι», ἀφεὶς δὲ τὸ «τοσοῦτος» γέγονας πᾶς, καίτοι καὶ πρότερον ἦσθα πᾶς· ἀλλ’ ὅτι καὶ ἄλλο τι προσῆν σοι μετὰ τὸ «πᾶς», ἐλάττων ἐγίνου τῇ προσθήκῃ· οὐ γὰρ ἐκ τοῦ παντὸς ἦν ἡ προσθήκη—οὐδὲν γὰρ ἐκείνῳ προσθήσεις—ἀλλὰ τοῦ μὴ ὄντος. Γενόμενος δέ τις καὶ ἐκ τοῦ μὴ ὄντος ἐστὶν οὐ πᾶς, ἀλλ’ ὅταν τὸ μὴ ὂν ἀφῇ. Αὔξεις τοίνυν σεαυτὸν ἀφεὶς τὰ ἄλλα καὶ πάρεστί σοι τὸ πᾶν ἀφέντι· εἰ δὲ πάρεστι μὲν ἀφέντι, μετὰ δὲ ἄλλων ὄντι οὐ φαίνεται, οὐκ ἦλθεν, ἵνα παρῇ, ἀλλὰ σὺ ἀπῆλθες, ὅτε οὐ πάρεστιν. Εἰ δ’ ἀπῆλθες, οὐκ ἀπ’ αὐτοῦ—αὐτὸ γὰρ πάρεστιν—οὐδὲ τότε ἀπῆλθες, ἀλλὰ παρὼν ἐπὶ τὰ ἐναντία ἐστράφης. Οὕτω γὰρ καὶ οἱ ἄλλοι θεοὶ πολλῶν παρόντων ἑνὶ φαίνονται πολλάκις, ὅτι ὁ εἷς ἐκεῖνος μόνος δύναται βλέπειν. Ἀλλ’ οὗτοι μὲν οἱ θεοί, ὅτι παντοῖοι τελέθοντες ἐπιστρωφῶσι τὰς πόλεις, εἰς ἐκεῖνον δὲ αἱ πόλεις ἐπιστρέφονται καὶ πᾶσα γῆ καὶ πᾶς οὐρανός, πανταχοῦ ἐπ’ αὐτοῦ καὶ ἐν αὐτῷ μένοντα καὶ ἔχοντα ἐξ αὐτοῦ τὸ ὂν καὶ τὰ ἀληθῶς ὄντα μέχρι ψυχῆς καὶ ζωῆς ἐξηρτημένα καὶ εἰς ἓν ἄπειρον ἰόντα ἀμεγέθει τῷ ἀπείρῳ.

VI. 5 (23). О том, что единое тождественное сущее есть повсюду и разом. Трактат второй^*

1 Общая [для всех людей] мысль говорит, что единое и тождественное в числе есть повсюду как целое; все люди естественно расположены говорить, что Бог, который есть в каждом из нас, един и тождествен.¹ И если никто не будет их спрашивать, каким образом это происходит, если никто не пожелает разумно исследовать их мнения, они будут думать, что дело обстоит та ким именно образом; эта энергия [т. е. энергия этой мысли] в их мыслительной деятельности так успокаивается, поддерживая себя каким-то способом в едином и тождественном, так что люди отнюдь не захотят от колоться от этого единства. Это надежнейшее из всех начало, не собранное из отдельных [истин], но пришед шее прежде всего единичного, прежде положения, гла- О том, что единое тождественное сущее... (II) 333 сящего, что все вещи стремятся к Благу. Это последнее положение было бы истинно, если бы все вещи напрягались к Единому, были Единым и стремились к Нему. Это Единое продвигается к иному, насколько Оно, так сказать, продвинулось в себе, Оно может казаться многим, а как-то даже и быть многим; но древняя природа и желание блага, т. е. себя, ведет к существенно едино му, и всякая природа поспешает к нему — к себе. По скольку принадлежать себе и быть собой, т. е. быть еди ною, — и есть благо этой единичной природы. В этом смысле правильно говорить, что принадлежать себе — благо, а потому и не должно искать ничего внешнего. Ибо где бы и было благо [отдельной вещи], если бы вы пало из сущего? И как его можно было бы найти в не сущем? Очевидно, благо — в сущем, ибо само оно не не-сущее. Но если благо [единичной природы] есть су щее и есть в сущем, то оно есть и в каждом [единичном существе]. Мы не отделены от сущего, но есть в нем; неотделимо и оно от нас: все сущие суть одно.²

2 Рассудок, пытающийся совершить исследование того, о чем мы говорим, поскольку он не есть что-то единое, но разделенное, обращается в своем исследовании к природе тела и берет оттуда начала [для своих построений, а потому] считает и [умопостигаемую] сущность делимой, такой же [как телесная], не верит в ее единство, поскольку не исходит в своем исследовании из начал, свойственных [умопостигаемой] сущности. Нам же в нашем рассуждении о едином и всецело сущем должно взять начала, свойственные ему и при водящие к вере, т. е. умопостигаемые начала умопос тигаемого, те, что принадлежат истинной сущности. Поскольку есть то, что уносится [течением времени] и приемлет всевозможные изменения, непрерывно делит ся во всяком месте, которое называется свойственным становлению, а не сущности; но есть и сущее, вечно тождественное, не возникающее и не разрушающееся, не имеющее никакого пространства, места или седалища, не входящее ни во что и не выходящее ниоткуда, но пребывающее в себе; когда кто-либо говорит о вещах [низшего мира], он умозаключает от [чувственной] природы и того, что ее достойно, — благодаря возможным началам к возможному выводу. Когда же кто-нибудь говорит о вещах умопостигаемых, правильно будет [сначала] взять природу той сущности, которой он занимается, и [опираясь на это] выдвинуть начала своих рассуждений, не отступая, как бы позабывшись, к иной природе, но обратившись к умопостигаемой при роде через себя; поскольку везде [в любой науке] «то, что есть» — начало, и те, кто хорошо определяют [сущность], узнает также и многое ей сопутствующее; но в том, где все заключено, в «том, что есть», нужно мно го крепче держаться [этого принципа], должно взирать в «то, что есть» и всё к нему приводить.³

3 Теперь, если это истинно сущее, если оно остается тождественным и не отделяется от себя, и никакого становления нет в нем, и, как было сказано, оно не находится в месте [=пространстве], то необходимо ему, таким образом, быть всегда вместе с собой и не отстоять от себя; одна его часть не может быть здесь, а другая там, и ничто не может уйти от него [в иное]; [в противном случае,] оно было бы уже в другом месте, и вообще — в чем-то ином, не в себе, и было бы бесстрастным, ибо было бы претерпевающим, будь оно в ином; если же будет бесстрастным, то не будет в ином. Следовательно, если оно есть не отделяясь от себя, не будучи разделено на части, не изменяясь само, то оно есть во многих вещах разом, существуя, в то же время, как единое целое в себе: тождественное, повсюду сущее будет существовать во многих, т. е. оно есть в себе и, опять же, не в себе. Значит, остается сказать, что оно есть в ничто, но иные вещи [есть в нем и] участвуют в нем: таковы все те, что способны присутствовать в нем, насколько способны присутствовать. Необходимо, значит, либо отказаться от этих гипотез и начал и сказать, что не существует такой вот [умопостигаемой] природы, либо, если это невозможно, и такая природа или сущность с необходимостью существует, мы должны согласиться с тем, что говорили изначально, а именно, что единое и тождественное в числе, не делимое, но целое сущее, не отделяет от себя ни одну из иных вещей и не нуждается [для общения с ними] в том, чтобы изливаться в них, по частям приходя к ним; дело не обстоит так, что оно пребывает как целое в себе, но нечто рожденное от него оставляет его и приходит в иные вещи всевозможными способами. Ибо таким образом оно было бы в одном месте, а то, что приходит от него, — в ином, и тогда оно будет иметь место, отделенное от того, что приходит от него. И опять же, что касается приходящих от него вещей: есть ли каждая из них часть или целое; если часть, то не сохранит природы целого, как уже было сказано; если же целое, то или мы будем делить каждое [такое целое] на число частей, равное [числу частей] того, в чем оно есть, или мы согласимся с тем, что тождественное [сущее] может быть повсюду как целое. Это доказательство, исходящее из самого существа дела, не привлекающее ничего отъинуду и не исходящее из иной природы.

4 Взгляни, если хочешь, и на это: мы отрицаем, что Бог есть в одном месте и не есть в другом. Это принимается всеми имеющими понятие о богах, и не только относительно него, но и относительно всех богов: они именуются присутствующими везде, и разум говорит, что таким образом это и должно полагать. Тогда, если [всякий] бог есть повсюду, невозможно, чтобы он был разделенным; ибо тогда он еще не был бы повсюду [сам или весь], но одна его часть была бы здесь, а другая там, и он не был бы еще единым, как и величина, рассекаемая на многие части; он был бы уничтожим, и все его части были бы не лучше, чем целое; кроме того, он был бы телом. Но если это невозможно, то вновь уясняется то [что казалось] невероятным; к каждой человеческой природе это приходит вместе с верой в то, что тождественное есть повсюду как целое. И опять же, если мы скажем, что та [божественная] природа беспредельна — ибо она, конечно, не определена, — что иное это может значить, если не ее неумалимость? Если же она не уменьшается, то присутствует ли в каждом? Если бы [Бог] не мог присутствовать [в каждом], он стал бы меньше и было бы «где-то», где бы его не было. Поскольку даже если мы и можем говорить о чем-то ином после Единого, то оно будет, опять же, вместе с Единым, окрест Него и к Нему, как нечто порожденное Им и теснейшим образом с Ним связанное, поэтому то, что участвует в том, что после Единого, участвует и в Едином. Поскольку в умопостигаемом суть многие вещи — и первые, и вторые, и третьи, — то они как бы единая сфера с единым центром; это суть сфера, не разделенная на части пространственно, но все эти вещи существуют вместе, так что там, где есть третьи, присутствуют также первые и вторые.⁴

5 Чтобы прояснить понятие [=логос] этого, часто представляют как бы единый центр и многие лучи, исходящие из него, желая привести к пониманию разделения [в умопостигаемом] множества. Должно, однако, иметь в виду, что когда говорится о тех [умопостигаемых] вещах, которые возникают все вместе, то невозможно, как в случае примера с кругом, [взять по отдельности каждое из умопостигаемых содержаний] — как можно взять по отдельности каждую из линий, поскольку есть единая поверхность. Но там, где нет никакой протяженности, но только непространственные силы и сущности, возможно, уместно будет сказать, что все [«отдельные» умопостигаемые содержания] суть центры, объединенные в единый центр, как если бы и концы этих линий, помимо самих линий, также располагались в центре, и поэтому все они были бы одним. Но, опять же, если ты продлишь эти линии, то каждая из них будет связана с тем центром, который она оставила, однако же ни один из этих центров не будет [в силу этого] отсечен от первого центра, но все они будут вместе с тем [первым центром], и, опять же, каждый будет чем-то отдельным; и их [единичных центров] будет столь много, сколь много линий, которым они дали себя в качестве предела, так что центров является столько же, сколько связанных с ними линий; все они вместе суть единое. Если мы уподобим многие [умопостигаемые предметы] многим центрам, возводимым и объединяемым в одном центре, но явленным как многие благодаря линиям — линиям, не производящим центры, но являющим их, — то эти линии могут в качестве аналогии помочь нам уяснить то, благодаря связи с чем умопостигаемая природа является присутствующей как многая во многих местах.⁵

6 Поскольку умопостигаемые вещи и многи, и суть единое сущее, они есть многие благодаря беспредельности своей природы, и многие в едином, и единое сверх многих, и все суть вместе, и их энергия обращена к целому — вместе с целым, и к части, опять же, вместе с целым. Часть принимает в себя первую деятельность, как деятельность части, но затем следует и целое, как если бы сам Человек пришел в определенного человека и стал бы определенным человеком, оставаясь в то же время самим Человеком. Ибо человек-в-материи производит от единого человека, сущего согласно Идее, многих людей: тождественное суть единое во многих таким образом, что есть нечто единое, отпечатывающееся во многих вещах. Само [сущее], Человек и единичное как таковое, и целая [умопостигаемая] Вселенная, таким образом, не есть во многих вещах, но многие вещи суть в ней, или, лучше сказать, окрест нее. Ибо есть разница между тем способом, каким есть повсюду белизна, и тем способом, каким индивидуальная душа остается собой во всех частях ее тела, ибо таким же образом и [истинно] сущее есть повсюду.

7 Поскольку и мы, и то, что принадлежит нам, возводимся в сущее и восходим к тому [Единому] и первому после Него, мы и мыслим умопостигаемые содержания, не имея их эйдолов или отпечатков. Если же это так, мы и сами — тамошние. Если мы участвуем в истинном знании [=науке], мы суть те; мы не схватываем их в себе, но сами есть в них. Поскольку не только мы, но и иные есть те, — все мы суть те. Будучи вместе со всеми, мы есть те и, значит, мы суть всё и одно.⁶ Следовательно, когда мы взираем во вне того, в чем мы [истинно] есть, мы не знаем, что мы суть единое, подобно лицам, которые множественны, будучи вовне, но внутри в существенном есть одно. Если кто-нибудь сможет обернуться к себе или сам, или в добрый час ведомый Афиной⁷ он увидит и Бога, и себя, и Вселенную; сначала он будет видеть [себя] не как Вселенную, но когда он нигде не сможет поместить себя и ничем — ограничить себя и определить, вплоть докуда он простирается, он прекратит отделять себя от всего бытия, и придет во Всё; он придет в [истинную] Вселенную, никоим образом не передвигаясь, но пребывая там, где утверждена и она.

8 Я думаю также, что если кто-нибудь рассмотрит участие материи в эйдосах, то достигнет еще большей уверенности в сказанном и уже не будет не верить в это как в невозможное, или, опять же, перестанет затрудняться относительно этого предмета. Ибо, думаю я, разумно и необходимо, чтобы идеи не полагались отдельно и материя — далеко от них, чтобы не оказалось, что просвещение приходит к материи откуда-то свыше, поскольку это будут, пожалуй, пустые слова. Ибо что в данном случае будут обозначать эти «далеко» и «отдельно»? Опять же, участие [вещи в идее как процесс] не называется [Платоном] невыразимым и в высшей степени затруднительным для познания, но напротив — чем-то в высшей степени пригодным для объяснения и познаваемым на примерах. Даже если мы иногда и говорим об освещении, то не в том смысле, в каком говорим об освещении в чувственном мире, но поскольку вещи-в-материи суть эйдолы, и эйдосы содержат в себе чины первообразов, и освещение таково, что освещение остается, так сказать, отдельно, постольку мы и говорим таким образом. Теперь мы должны сказать более точно и не утверждать, что эйдосы существуют отдельно в пространственном смысле (соответственно, и идеи не будут отражаться в материи как в воде), но материя будет сверх всей себя отовсюду касаться идеи и, опять же, не касаться, принимая — благодаря сближению и непосредственной близости к идее — всё, что может воспринять; идея не проходит сквозь материю и не распространяется по ее поверхности, но пребывает в себе. Ибо, если идея, например, огня, не в материи — возьмем сейчас материю, подлежащую стихиям, — то сам огонь, который не возникает в материи, даст форму огня всей огневидной материи. (Предположим, что первый огонь в материи возник огромного объема.) То же самое рассуждение приложимо и к другим так называемым стихиям. Следовательно, если тот огонь, что в идее, виден во всем и дает свой образ [всему чувственному, что ему причастно], то дает он его не так, как если бы был отделен пространственно [от огневидных вещей], и не так, как это происходит в случае видимого [чувственным глазом] освещения; если бы тот [умопостигаемый] огонь был множествен, как все [чувственные вещи], он сам был бы сосредоточен в одном из мест чувственного мира; поскольку же сама идея пребывает в непространственном, он [умопостигаемый огонь (?)] производит вне себя место, если в самом деле необходимо было тождественному стать многим, изгнав из себя то, что способно стать многим таким [пространственным] образом и часто становиться причастным тождественному. Идея не есть что-то раздробленное, она не дает ничего своего материи, однако она не лишена возможности, будучи единым, оформлять своим единством то, что не есть единое; присутствуя во всем [что не есть идея], она присутствует не таким образом, что одной своей частью присутствует в той части [чувственного], которая этой частью [идеи] оформлена, а другою — в другой, но она [как целое] формирует и все единичные части, и все [что не есть идея] в целом. Ибо было бы смешно вводить много идей огня, чтобы каждый отдельный огонь мог быть сформирован отдельной идеей, ибо, таким образом, идеи были бы количественно беспредельны.⁸ Как [в таком случае] ты отделишь возникший огонь от единого непрерывного огня? И если мы создадим в той же материи иной огонь, увеличивая наличный в ней, то должно будет опять же сказать, что та же самая идея в этой части материи производит то же самое, ибо, конечно же, не другая [идея произведет и этот новый огонь].

9 Итак, когда все стихии уже возникли, кто-нибудь может [мысленно] привести их в форму сферы; тогда он должен будет сказать, что не было многих творцов, творивших один — одну, а другой — другую часть сферы, и одну часть за другой, не было творцов, отыскавших каждый себе части для творчества, но что единой была причина творения, которая творила всей собой, а не так, что одна ее часть творила одну часть [сферы], а другая — другую; ибо творцов будет много, если ты не будешь возводить творение к единому и лишенному частей; лучше будет сказать, что единое бесчастное, сотворившее сферу, [не существует таким образом, что] творец изливается в сферу,9 но целая сфера зависит от творящего. Таким вот образом единая и тождественная жизнь обладает сферой, и сама сфера полагается в единой жизни, и все те вещи, что в сфере, суть в единой жизни; и все души суть одна, но таким образом они суть одна, что она [эта единая Душа, или Жизнь] беспредельна. Потому-то некоторые называли ее числом, а некто говорил, что ее природа есть «возрастающий логос»,10 возможно, образно выражая ту мысль, что душа не оставляет ничего, но пребывая тем, что она есть, про стирается на всё; и если бы космос был больше, ее сила опять распростерлась бы на всё, или, лучше сказать, он [космос] был бы во всей ней. Тогда не должно пони мать выражение «возрастающий» буквально, но в том смысле, что она нигде не отсутствует, будучи повсюду единой, поскольку ее единство не таково, как измеримое единство количественных вещей, ибо этот вид единства принадлежит иной природе, которая при творяется единым и представляется как единое в силу причастности. Но то, что обладает истинным единым, есть единое, не составленное из многих — не такое единое, которое разрушается как единое целое в том слу чае, если нечто удалено из него; оно не отделено никакими границами от иного, чтобы оно не умалилось — в случае если какая-то иная вещь, соединившись с ним, оказалась слишком велика для него, чтобы оно не разорвалось, желая распространиться на всё, присутствуя во всём не как целое, но [касаясь] своими частями [соответствующих] частей [чувственной Вселенной]; как об этом говорилось, оно не знало бы, где оно есть, если бы не было способно прийти в единое совершен ное целое, будучи оторвано от себя. Следовательно, истинному Единому, которому можно приписать единое как Его сущность, должно являться и способом, противоположным Его природе, т. е. множественностью в его силах, однако эта множественность не будет в нем отъинуду, но от себя и благодаря себе; в силу это го и есть сущностно Единое и в своей беспредельности, и в своей множественности; и поскольку Оно таково, Оно является повсюду как целое; единый логос охватывает себя, и само охватывающее нигде от него не отступает, но повсюду есть в себе. Это Единое не относится, конечно же, к иному, пространственно раз деленному, ибо Оно прежде всех вещей, существующих в пространстве, и нисколько не нуждается в них, но они нуждаются в Нем, чтобы быть на Нем утвержденными. Но их утвержденность в Нем не лишает Его утвержденности в себе, ибо если подвигнется эта Его утвержденность в себе, то тем самым погибнет и само Единое, погибнет само основание множественности, благодаря которому многие вещи твердо стоят [в бытии]; опять же, это Единое не есть не-умопостигаемое, глупое единое, рассеявшееся и отделенное само от себя; сохраняясь в себе, Оно не придает себя неверному пространству, которое само нуждается в том, чтобы быть сохраненным.

10 Будучи мудрым, это Единое пребывает в себе и не возникает в ином, но те иные вещи зависят от Него, и их страстное стремление к Нему находит, где Оно есть. Это есть тот Эрос, «который за дверью»,¹¹ всегда пребывающий вовне и стремящийся к красоте, принимающий с любовью и благодарностью возможность участвовать в ней, поскольку и здесь [в нашей жизни] любящий не принимает в себя красоты, но лишь предстоит ей. Красота [как таковая] пребывает в себе, и многие любящие любят одно, целое, и таким образом [т. е. любя] обладают им, когда обладают, ибо предмет их любви — целое. Как же тогда может получиться, что пребывающего недостаточно для всех? [Никак не может], ибо потому и достаточно, что оно пребывает, потому и красиво, что есть для всех целое. Мышление также есть целое для всех, и потому «мышление есть общее»;¹² дело не обстоит так, что одно мыслит здесь, а другое — там, ибо это было бы смешно, если бы мышление нуждалось в месте. Мышление существует не таким же образом, как белизна, ибо мышление не принадлежит телу; но если мы действительно причастны мышлению, оно должно быть единым и тождественным и целиком быть в себе. Таким образом, мы берем оттуда [из Ума] не часть его; дело не обстоит и так, что я есть целое, а ты есть другое целое, так что эти цельности разорваны друг с другом. Этому [т. е. отношению многих к единому] подражают все общины и собрания — как идущие [=стремящиеся] к единому мышлению; каждый отдельный ум слаб в мышлении, а истинное собрание собирает всех в единство, оно порождает и находит [истинное] мышление; ибо что, в самом деле, будет разделять умы, так что они не будут в тождестве? Но хотя все они [в действительности суть] вместе, нам они не кажутся таковыми: как если бы кто-нибудь касался одной и той же вещи одним пальцем, затем другим, и считал бы при этом, что он касается сначала одной вещи, а затем другой; или [это можно еще уподобить] тому, кто не видя ударяет разными пальцами по одной и той же струне [считая, что он ударяет по разным струнам]. Кроме того, мы должны обратить внимание на то, как мы разными душами прикасаемся к [одному и тому же] Благу. Дело не обстоит так, что я касаюсь одного блага, а ты другого, но — того же самого; «того же самого» не в том смысле, что одно оттуда истекает мне, а другое — тебе, само же остается где-то наверху, а что-то от него приходит сюда. Дающее дает берущим то, что они действительно могут взять, не чуждое им, но их. Ибо не процессуально умное даяние. Ведь даже в телесном рассеянии, несмотря на то что тела занимают каждое свое место, одинаково даяние тому и иному, и даяние, и творчество ведут к одному и тому же; и телесные части Вселенной действуют и претерпевают в себе и ничего извне не принимают в себя. Если тогда, в случае тела, которое по природе течет от себя, ничто не приходит извне, как бы такое могло случиться с непротяженной вещью?
О том, что единое тождественное сущее... (II) 347 Значит, мы находимся там же, где и Благо, и видим Его, и касаемся Его, будучи вместе с нашим умопостигаемым. [Тот] космос един много больше [нашего]: в противном случае, было бы два чувственных космоса, разделенных подобным образом, и сфера умопостигаемого, если бы была едина таким образом [как наш космос], была бы ему подобна, так что тот космос отличался бы от этого только тем, что был бы еще более нелеп, поскольку вышло бы так, что этот космос имеет объем разумно и по необходимости, а тот исступил из себя и вытянулся вовне, не имея в этом нужды. И что может помешать умопостигаемому космосу быть в единстве? Ибо одно там, конечно, не толкает другое в борьбе за место — как будто не видно, что предметы всех знаний и созерцаний, вообще все науки, существуют в душе, не вытесняя друг друга! Кто-нибудь скажет, что это невозможно в случае сущностей. Нет, это невозможно только в том случае, если истинные сущности объемны.

11 Но как непротяженное может простираться над всем телом Вселенной, имеющим такую величину? Как может не рассеяться единое и тождественное сущее? Эта апория часто выставлялась на вид, когда рассуждения проникались чрезмерным стремлением положить конец затруднениям рассудка. Уже многими способами было показано, что дело обстоит именно таким образом; каким-то увещеваниям, однако, необходимо быть и здесь, ибо отнюдь не малые, но великие основания у веры в то, что природа, о которой мы учили, именно такова; она не подобна камню, огромной глыбе, лежащей там, где она есть, протянувшейся на определенное расстояние и не способной выступить из своих границ, заключенной в свои пределы объемом и возможностью камня, но поскольку она — первая природа, неизмеримая и количественно неопределенная, ибо в последнем случае она опять же была бы измерима другой природой [, а именно природой числа], она есть вся сила, нигде не имеющая количества. По этой причине она не во времени, но всецело вне времени, ибо время непрерывно делимо на интервалы, но вечность пребывает в тождественном, она властвует и, благодаря своей вечной силе, превосходит время, которое кажется простершимся столь далеко; время подобно линии, кажущейся уходящей в беспредельное, но зависящей от точки, при которой она находится, так что эта точка есть повсюду, где бы ни появилась линия, хотя сама эта точка не движется, но линия обращается вокруг нее. Итак, время по аналогии соотносится с тем, что пребывает в тождестве и в сущности, но та природа беспредельна не только в силу своей вечности, но и благодаря своей силе, а потому должно допустить, что благодаря беспредельности этой силы [возникает и иная природа], охватывающая первую, стремящаяся к ней и зависящая от нее; эта природа бежит вровень со временем к пребывающей силе, которая превосходит ее благодаря тому, что творит ее; все, что есть — суть отчасти и что-то протяженное, и [эта иная природа] принимает ту, насколько это возможно для приемлющей; все [умопостигаемые содержания] присутствуют [в нашей Вселенной], но они невидимы во всех [чувственных вещах] по причине бессилия подлежащего. Умопостигаемое присутствует как тождественное во всем, не как материальный треугольник, который множествен благодаря бытию во многих, но как нематериальный треугольник, от которого происходят те материальные треугольники. Почему же материальный треугольник не существует повсюду, в то время как нематериальный существует? Потому что не вся материя участвует в нем, но каждая материя имеет что-то особенное, и не вся материя — для всех [идей]. Ибо даже первая материя не относится ко всем [идеям сразу], но сначала к первичным родам, а затем уже и к другим. Она [идея] присутствует во всем.

12 Каким же образом она присутствует?—Как единая жизнь: поскольку жизнь в живом существе [т. е. Вселенной] не распространяется только до известного предела, дело не обстоит так, что она не имеет сил распространиться на целое, но жизнь есть повсюду. Если же кто-то опять спросит: «Как?»—пусть вспомнит силу и то, что она неколичественна, так что он может мысленно делить ее до бесконечности, и она всегда останется той же в своей глубине, ибо в ней нет материи вместе с величиной объема [=тяжести], которой она могла бы умаляться и, наконец, прийти в ничтожество. Если ты ухватил эту бьющую ключом беспредельность в ней, природу неистощимую и неутомимую, никогда не умаляющуюся в ней, как бы переливающуюся жизнью через край, то на чем бы ты ни сосредоточился, к чему бы мысленно ни прикоснулся, на что бы ни направил взор, ты ее не найдешь там, но напротив [упустишь]. Ибо нет ничего превосходящего ее и приходящего после нее, и, опять же, ты не сможешь остановиться на чем-то малейшем, чему она не могла бы дать ничего в силу своего истощения, однако ты будешь способен двигаться вместе с ней, или, лучше сказать, родиться во Всём; не ищи далее, иначе изнеможешь и выступишь в иное, падешь долу, не видя присутствующего, из-за того что смотришь в иное. Но если ты не будешь искать более, почему это случится с тобой? Потому что ты пришел во Всё и не пребываешь в его части, ты не можешь даже сказать себе: «Я такой-то величины», ибо уйдя от количественного, ты стал Всем — хотя ты был Всем и прежде; но поскольку нечто иное пришло к тебе после Всего, ты умалился из-за этого прибавления, ибо то, что прибавилось, пришло не от сущего — ничего ты не прибавишь к сущему [даже если захочешь], но лишь от не-сущего. И когда нечто рождается от не-сущего, оно не рождается Всем, но становится Всем, когда от не-сущего отрешится. Ты возрастаешь как [истинный] ты, отрешаясь от иного, и Всё присутствует в тебе в твоем отрешении; однако, если оно присутствует в твоем отрешении, но не является, когда ты остаешься с иными вещами, оно не приходит, чтобы присутствовать; но когда тебе кажется, что оно не присутствует, ты удалился от него. Однако, если ты и удалился, то не от него — ибо оно присутствует [независимо от тебя], — ты даже не удалился, но присутствуя [в нем] обратился к противоположному. Таким образом и иные боги, притом что [на богослужении] присутствуют многие, являются одному, поскольку он способен увидеть их. Но эти боги «во многих образах странствуют близ наших городов»;¹³ а к тому Богу обращены города и вся земля, и всё небо — к Богу, который есть повсюду при себе и в себе; он [Бог] имеет из себя сущее и те вещи, которые истинно есть вплоть до Души, или Жизни, зависящей от него; эти вещи движутся к беспредельному Единому благодаря [Его] невеличинной беспредельности.