ΠΕΡΙ ΑΘΑΝΑΣΙΑΣ ΨΥΧΗΣ

1 Εἰ δέ ἐστιν ἀθάνατος ἕκαστος ἡμῶν, ἢ φθείρεται πᾶς, ἢ τὰ μὲν αὐτοῦ ἄπεισιν εἰς σκέδασιν καὶ φθοράν, τὰ δὲ μένει εἰς ἀεί, ἅπερ ἐστὶν αὐτός, ὧδ’ ἄν τις μάθοι κατὰ φύσιν ἐπισκοπούμενος. Ἁπλοῦν μὲν δή τι οὐκ ἂν εἴη ἄνθρωπος, ἀλλ’ ἔστιν ἐν αὐτῷ ψυχή, ἔχει δὲ καὶ σῶμα εἴτ’ οὖν ὄργανον ὂν ἡμῖν, εἴτ’ οὖν ἕτερον τρόπον προσηρτημένον. Ἀλλ’ οὖν διῃρήσθω τε ταύτῃ καὶ ἑκατέρου τὴν φύσιν τε καὶ οὐσίαν καταθεατέον. Τὸ μὲν δὴ σῶμα καὶ αὐτὸ συγκείμενον οὔτε παρὰ τοῦ λόγου δύναται μένειν, ἥ τε αἴσθησις ὁρᾷ λυόμενόν τε καὶ τηκόμενον καὶ παντοίους ὀλέθρους δεχόμενον, ἑκάστου τε τῶν ἐνόντων πρὸς τὸ αὐτοῦ φερομένου, φθείροντός τε ἄλλου ἕτερον καὶ μεταβάλλοντος εἰς ἄλλο καὶ ἀπολλύντος, καὶ μάλιστα ὅταν ψυχὴ ἡ φίλα ποιοῦσα μὴ παρῇ τοῖς ὄγκοις. Κἂν μονωθῇ δὲ ἕκαστον γενόμενον ἓν οὐκ ἔστι, λύσιν δεχόμενον εἴς τε μορφὴν καὶ ὕλην, ἐξ ὧν ἀνάγκη καὶ τὰ ἁπλᾶ τῶν σωμάτων τὰς συστάσεις ἔχειν. Καὶ μὴν καὶ μέγεθος ἔχοντα, ἅτε σώματα ὄντα, τεμνόμενά τε καὶ εἰς μικρὰ θραυόμενα καὶ ταύτῃ φθορὰν ἂν ὑπομένοι. Ὥστ’ εἰ μὲν μέρος ἡμῶν τοῦτο, οὐ τὸ πᾶν ἀθάνατοι, εἰ δὲ ὄργανον, ἔδει γε αὐτὸ εἰς χρόνον τινὰ δοθὲν τοιοῦτον τὴν φύσιν εἶναι. Τὸ δὲ κυριώτατον καὶ αὐτὸς ὁ ἄνθρωπος, εἴπερ τοῦτο, κατὰ τὸ εἶδος ὡς πρὸς ὕλην τὸ σῶμα ἢ κατὰ τὸ χρώμενον ὡς πρὸς ὄργανον· ἑκατέρως δὲ ἡ ψυχὴ αὐτός.

2 Τοῦτο οὖν τίνα φύσιν ἔχει; Ἢ σῶμα μὲν ὂν πάντως ἀναλυτέον· σύνθετον γὰρ πᾶν γε σῶμα. Εἰ δὲ μὴ σῶμα εἴη, ἀλλὰ φύσεως ἄλλης, κἀκείνην ἢ τὸν αὐτὸν τρόπον ἢ κατ’ ἄλλον σκεπτέον. Πρῶτον δὲ σκετέον, εἰς ὅ τι δεῖ τοῦτο τὸ σῶμα, ὃ λέγουσι ψυχήν, ἀναλύειν. Ἐπεὶ γὰρ ζωὴ ψυχῇ πάρεστιν ἐξανάγκης, ἀνάγκη τοῦτο τὸ σῶμα, τὴν ψυχήν, εἰ μὲν ἐκ δύο σωμάτων ἢ πλειόνων εἴη, ἤτοι ἑκάτερον αὐτῶν ἢ ἕκαστον ζωὴν σύμφυτον ἔχειν, ἢ τὸ μὲν ἔχειν, τὸ δὲ μή, ἢ μηδέτερον ἢ μηδὲν ἔχειν. Εἰ μὲν δὴ ἑνὶ αὐτῶν προσείη τὸ ζῆν, αὐτὸ τοῦτο ἂν εἴη ψυχή. Τί ἂν οὖν εἴη σῶμα ζωὴν παρ’ αὐτοῦ ἔχον; Πῦρ γὰρ καὶ ἀὴρ καὶ ὕδωρ καὶ γῆ ἄψυχα παρ’ αὐτῶν· καὶ ὅτῳ πάρεστι τούτων ψυχή, τοῦτο ἐπακτῷ κέχρηται τῇ ζωῇ, ἄλλα δὲ παρὰ ταῦτα σώματα οὐκ ἔστι. Καὶ οἷς γε δοκεῖ εἶναι καὶ στοιχεῖα τούτων ἕτερα, σώματα, οὐ ψυχαί, ἐλέχθησαν εἶναι οὐδὲ ζωὴν ἔχοντα. Εἰ δὲ μηδενὸς αὐτῶν ζωὴν ἔχοντος ἡ σύνοδος πεποίηκε ζωήν, ἄτοπον· εἰ δὲ ἕκαστον ζωὴν ἔχοι, καὶ ἓν ἀρκεῖ· μᾶλλον δὲ ἀδύνατον συμφόρησιν σωμάτων ζωὴν ἐργάζεσθαι καὶ νοῦν γεννᾶν τὰ ἀνόητα. Καὶ δὴ καὶ οὐχ ὁπωσοῦν κραθέντα ταῦτα φήσουσι γίγνεσθαι. Δεῖ ἄρα εἶναι τὸ τάξον καὶ τὸ τῆς κράσεως αἴτιον· ὥστε τοῦτο τάξιν ἂν ἔχοι ψυχῆς. Οὐ γὰρ ὅ τι σύνθετον, ἀλλ’ οὐδὲ ἁπλοῦν ἂν εἴη σῶμα ἐν τοῖς οὖσιν ἄνευ ψυχῆς οὔσης ἐν τῷ παντί, εἴπερ λόγος προσελθὼν τῇ ὕλῃ σῶμα ποιεῖ, οὐδαμόθεν δ’ ἂν προσέλθοι λόγος ἢ παρὰ ψυχῆς.

3 Εἰ δέ τις μὴ οὕτως, ἀλλὰ ἀτόμους ἢ ἀμερῆ συνελθόντα ψυχὴν ποιεῖν τῇ ἑνώσει λέγοι καὶ ὁμοπαθείᾳ, ἐλέγχοιτ’ ἂν καὶ τῇ παραθέσει μὴ δι’ ὅλου δέ, οὐ γιγνομένου ἑνὸς οὐδὲ συμπαθοῦς ἐξ ἀπαθῶν καὶ μὴ ἑνοῦσθαι δυναμένων σωμάτων· ψυχὴ δὲ αὑτῇ συμπαθής. Ἐκ δὲ ἀμερῶν σῶμα οὐδὲ μέγεθος ἂν γένοιτο. Καὶ μὴν εἰ ἁπλοῦ ὄντος τοῦ σώματος τὸ μὲν ὅσον ὑλικὸν παρ’ αὐτοῦ ζωὴν ἔχειν οὐ φήσουσιν—ὕλη γὰρ ἄποιον—τὸ δὲ κατὰ τὸ εἶδος τεταγμένον ἐπιφέρειν τὴν ζωήν, εἰ μὲν οὐσίαν φήσουσι τὸ εἶδος τοῦτο εἶναι, οὐ τὸ συναμφότερον, θάτερον δὲ τούτων ἔσται ἡ ψυχή· ὃ οὐκέτ’ ἂν σῶμα· οὐ γὰρ ἐξ ὕλης καὶ τοῦτο, ἢ πάλιν τὸν αὐτὸν τρόπον ἀναλύσομεν. Εἰ δὲ πάθημα τῆς ὕλης, ἀλλ’ οὐκ οὐσίαν φήσουσιν εἶναι, ἀφ’ οὗ τὸ πάθημα καὶ ἡ ζωὴ εἰς τὴν ὕλην ἐλήλυθε, λεκτέον αὐτοῖς. Οὐ γὰρ δὴ ἡ ὕλη αὐτὴν μορφοῖ οὐδὲ αὐτὴ ψυχὴν ἐντίθησι. Δεῖ ἄρα τι εἶναι τὸ χορηγὸν τῆς ζωῆς, εἴτε τῇ ὕλῃ ἡ χορηγία, εἴθ’ ὁτῳοῦν τῶν σωμάτων, ἔξω ὂν καὶ ἐπέκεινα σωματικῆς φύσεως ἁπάσης. Ἐπεὶ οὐδ’ ἂν εἴη σῶμα οὐδὲν ψυχικῆς δυνάμεως οὐκ οὔσης. Ῥεῖ γάρ, καὶ ἐν φορᾷ αὐτοῦ ἡ φύσις, καὶ ἀπόλοιτο ἂν ὡς τάχιστα, εἰ πάντα σώματα εἴη, κἂν εἰ ὄνομα ἑνὶ αὐτῶν ψυχήν τις θεῖτο. Ταὐτὰ γὰρ ἂν πάθοι τοῖς ἄλλοις σώμασιν ὕλης μιᾶς οὔσης αὐτοῖς. Μᾶλλον δὲ οὐδ’ ἂν γένοιτο, ἀλλὰ στήσεται ἐν ὕλῃ τὰ πάντα, μὴ ὄντος τοῦ μορφοῦντος αὐτήν. Τάχα δ’ ἂν οὐδ’ ἂν ἡ ὕλη τὸ παράπαν εἴη. Λυθήσεταί τε καὶ τόδε τὸ ξύμπαν, εἴ τις αὐτὸ πιστεύσειε σώματος συνέρξει, διδοὺς αὐτῷ ψυχῆς τάξιν μέχρι τῶν ὀνομάτων, ἀέρι καὶ πνεύματι σκεδαστοτάτῳ καὶ τὸ ἑνὶ εἶναι ἔχοντι οὐ παρ’ αὐτοῦ. Πῶς γὰρ τεμνομένων τῶν πάντων σωμάτων ᾡτινιοῦν τις ἀναθεὶς τόδε τὸ πᾶν οὐκ ἀνόητόν τε καὶ φερόμενον εἰκῆ ποιήσει; Τίς γὰρ τάξις ἐν πνεύματι δεομένῳ παρὰ ψυχῆς τάξεως ἢ λόγος ἢ νοῦς; Ἀλλὰ ψυχῆς μὲν οὔσης ὑπουργὰ ταῦτα πάντα αὐτῇ εἰς σύστασιν κόσμου καὶ ζῴου ἑκάστου, ἄλλης παρ’ ἄλλου δυνάμεως εἰς τὸ ὅλον συντελούσης· ταύτης δὲ μὴ παρούσης ἐν τοῖς ὅλοις οὐδὲν ἂν εἴη ταῦτα, οὐχ ὅτι ἐν τάξει.

4 Μαρτυροῦσι δὲ καὶ αὐτοὶ ὑπὸ τῆς ἀληθείας ἀγόμενοι, ὡς δεῖ τι πρὸ τῶν σωμάτων εἶναι κρεῖττον αὐτῶν ψυχῆς εἶδος, ἔννουν τὸ πνεῦμα καὶ πῦρ νοερὸν τιθέμενοι, ὥσπερ ἄνευ πυρὸς καὶ πνεύματος οὐ δυναμένης τῆς κρείττονος μοίρας ἐν τοῖς οὖσιν εἶναι, τόπον δὲ ζητούσης εἰς τὸ ἱδρυθῆναι, δέον ζητεῖν, ὅπου τὰ σώματα ἱδρύσουσιν, ὡς ἄρα δεῖ ταῦτα ἐν ψυχῆς δυνάμεσιν ἱδρῦσθαι. Εἰ δὲ μηδὲν παρὰ τὸ πνεῦμα τὴν ζωὴν καὶ τὴν ψυχὴν τίθενται, τί τὸ πολυθρύλλητον αὐτοῖς πως ἔχον, εἰς ὃ καταφεύγουσιν ἀναγκαζόμενοι τίθεσθαι ἄλλην παρὰ τὰ σώματα φύσιν δραστήριον; Εἰ οὖν οὐ πᾶν μὲν πνεῦμα ψυχή, ὅτι μυρία πνεύματα ἄψυχα, τὸ δέ πως ἔχον πνεῦμα φήσουσι, τό πως ἔχον τοῦτο καὶ ταύτην τὴν σχέσιν ἢ τῶν ὄντων τι φήσουσιν ἢ μηδέν. Ἀλλ’ εἰ μὲν μηδέν, πνεῦμα ἂν εἴη μόνον, τὸ δέ πως ἔχον ὄνομα. Καὶ οὕτω συμβήσεται αὐτοῖς οὐδὲ ἄλλο οὐδὲν εἶναι λέγειν ἢ τὴν ὕλην καὶ ψυχὴν καὶ θεόν, καὶ ὀνόματα πάντα, ἐκεῖνο δὲ μόνον. Εἰ δὲ τῶν ὄντων ἡ σχέσις καὶ ἄλλο παρὰ τὸ ὑποκείμενον καὶ τὴν ὕλην, ἐν ὕλῃ μέν, ἄυλον δὲ αὐτὸ τῷ μὴ πάλιν αὖ συγκεῖσθαι ἐξ ὕλης, λόγος ἂν εἴη τις καὶ οὐ σῶμα καὶ φύσις ἑτέρα. Ἔτι δὲ καὶ ἐκ τῶνδε οὐχ ἧττον φαίνεται ἀδύνατον ὂν τὴν ψυχὴν εἶναι σῶμα ὁτιοῦν. Ἢ γὰρ θερμόν ἐστιν ἢ ψυχρόν, ἢ σκληρὸν ἢ μαλακόν, ὑγρόν τε ἢ πεπηγός, μέλαν τε ἢ λευκόν, καὶ πάντα ὅσα ποιότητες σωμάτων ἄλλαι ἐν ἄλλοις. Καὶ εἰ μὲν θερμὸν μόνον, θερμαίνει, ψυχρὸν δὲ μόνον, ψύξει· καὶ κοῦφα ποιήσει τὸ κοῦφον προσγενόμενον καὶ παρόν, καὶ βαρυνεῖ τὸ βαρύ· καὶ μελανεῖ τὸ μέλαν, καὶ τὸ λευκὸν λευκὸν ποιήσει. Οὐ γὰρ πυρὸς τὸ ψύχειν, οὐδὲ τοῦ ψυχροῦ θερμὰ ποιεῖν. Ἀλλ’ ἥ γε ψυχὴ καὶ ἐν ἄλλοις μὲν ζῴοις ἄλλα, τὰ δ’ ἄλλα ποιεῖ, καὶ ἐν τῷ δὲ αὐτῷ τὰ ἐναντία, τὰ μὲν πηγνῦσα, τὰ δὲ χέουσα, καὶ τὰ μὲν πυκνά, τὰ δὲ ἀραιά, μέλανα λευκά, κοῦφα βαρέα. Καίτοι ἓν δεῖ ποιεῖν κατὰ τὴν τοῦ σώματος ποιότητά τε τὴν ἄλλην καὶ δὴ καὶ χρόαν· νῦν δὲ πολλά.

5 Τὰς δὲ δὴ κινήσεις πῶς διαφόρους, ἀλλ’ οὐ μίαν, μιᾶς οὔσης παντὸς σώματος κινήσεως; Εἰ δὲ τῶν μὲν προαιρέσεις, τῶν δὲ λόγους αἰτιάσονται, ὀρθῶς μὲν τοῦτο· ἀλλ’ οὐ σώματος ἡ προαίρεσις οὐδὲ οἱ λόγοι διάφοροί γε ὄντες, ἑνὸς ὄντος καὶ ἁπλοῦ τοῦ σώματος, καὶ οὐ μετὸν αὐτῷ τοιούτου γε λόγου, ἢ ὅσος δέδοται αὐτῷ παρὰ τοῦ ποιήσαντος θερμὸν αὐτὸ ἢ ψυχρὸν εἶναι. Τὸ δὲ καὶ ἐν χρόνοις αὔξειν, καὶ μέχρι τοσούτου μέτρου, πόθεν ἂν τῷ σώματι αὐτῷ γένοιτο, ᾧ προσήκει ἐναύξεσθαι, αὐτῷ δὲ ἀμοίρῳ τοῦ αὔξειν εἶναι, ἢ ὅσον παραληφθείη ἂν ἐν ὕλης ὄγκῳ ὑπηρετοῦν τῷ δι’ αὐτοῦ τὴν αὔξην ἐργαζομένῳ; Καὶ γὰρ εἰ ἡ ψυχὴ σῶμα οὖσα αὔξοι, ἀνάγκη καὶ αὐτὴν αὔξεσθαι, προσθήκῃ δηλονότι ὁμοίου σώματος, εἰ μέλλει εἰς ἴσον ἰέναι τῷ αὐξομένῳ ὑπ’ αὐτῆς. Καὶ ἢ ψυχὴ ἔσται τὸ προστιθέμενον ἢ ἄψυχον σῶμα. Καὶ εἰ μὲν ψυχή, πόθεν καὶ πῶς εἰσιούσης, καὶ πῶς προστιθεμένης; Εἰ δὲ ἄψυχον τὸ προστιθέμενον, πῶς τοῦτο ψυχώσεται καὶ τῷ πρόσθεν ὁμογνωμονήσει καὶ ἓν ἔσται καὶ τῶν αὐτῶν δοξῶν τῇ πρόσθεν μεταλήψεται, ἀλλ’ οὐχ ὥσπερ ξένη ψυχὴ αὕτη ἐν ἀγνοίᾳ ἔσται ὧν ἡ ἑτέρα; Εἰ δὲ καί, ὥσπερ ὁ ἄλλος ὄγκος ἡμῶν, τὸ μέν τι ἀπορρεύσεται αὐτοῦ, τὸ δέ τι προσελεύσεται, οὐδὲν δὲ ἔσται τὸ αὐτό, πῶς οὖν ἡμῖν αἱ μνῆμαι, πῶς δὲ ἡ γνώρισις οἰκείων οὐδέποτε τῇ αὐτῇ ψυχῇ χρωμένων; Καὶ μὴν εἰ σῶμά ἐστι, φύσις δὲ σώματος μεριζόμενον εἰς πλείω ἕκαστον μὴ τὸ αὐτὸ εἶναι τῶν μερῶν τῷ ὅλῳ, εἰ τὸ τοσόνδε μέγεθος ψυχή, ὃ ἐὰν ἔλαττον ᾖ ψυχὴ οὐκ ἔσται, ὥσπερ πᾶν ποσὸν ἀφαιρέσει τὸ εἶναι τὸ πρόσθεν ἠλλάξατο—εἰ δέ τι τῶν μέγεθος ἐχόντων τὸν ὄγκον ἐλαττωθὲν τῇ ποιότητι ταὐτὸν μένοι, ᾗ μὲν σῶμα ἕτερόν ἐστι, καὶ ᾗ ποσόν, τῇ δὲ ποιότητι ἑτέρᾳ τῆς ποσότητος οὔσῃ τὸ ταὐτὸν ἀποσῴζειν δύναται—τί τοίνυν φήσουσιν οἱ τὴν ψυχὴν σῶμα εἶναι λέγοντες; Πρῶτον μὲν περὶ ἑκάστου μέρους τῆς ψυχῆς τῆς ἐν τῷ αὐτῷ σώματι πότερον ἕκαστον ψυχήν, οἵα ἐστὶ καὶ ἡ ὅλη; Καὶ πάλιν τοῦ μέρους τὸ μέρος; Οὐδὲν ἄρα τὸ μέγεθος συνεβάλλετο τῇ οὐσίᾳ αὐτῆς· καίτοι ἔδει γε ποσοῦ τινος ὄντος· καὶ ὅλον πολλαχῇ, ὅπερ σώματι παρεῖναι ἀδύνατον ἐν πλείοσι τὸ αὐτὸ ὅλον εἶναι καὶ τὸ μέρος ὅπερ τὸ ὅλον ὑπάρχειν. Εἰ δὲ ἕκαστον τῶν μερῶν οὐ ψυχὴν φήσουσιν, ἐξ ἀψύχων ψυχὴ αὐτοῖς ὑπάρξει. Καὶ προσέτι ψυχῆς ἑκάστης τὸ μέγεθος ὡρισμένον ἔσται, οὐδὲ ἐφ’ ἑκάτερα ἢ ἐπὶ τὸ ἔλαττόν γε ἢ ἐπὶ τὸ μεῖζον ψυχὴ οὐκ ἔσται. Ὅταν τοίνυν ἐκ συνόδου μιᾶς καὶ ἐνὸς σπέρματος δίδυμα γένηται γεννήματα, ἢ καί, ὥσπερ καὶ ἐν τοῖς ἄλλοις ζῴοις, πλεῖστα τοῦ σπέρματος εἰς πολλοὺς τόπους μεριζομένου, οὗ δὴ ἕκαστον ὅλον ἐστί, πῶς οὐ διδάσκει τοῦτο τοὺς βουλομένους μανθάνειν, ὡς, ὅπου τὸ μέρος τὸ αὐτό ἐστι τῷ ὅλῳ, τοῦτο ἐν τῇ αὐτοῦ οὐσίᾳ τὸ ποσὸν εἶναι ὑπερβέβηκεν, ἄποσον δὲ αὐτὸ εἶναι δεῖ ἐξ ἀνάγκης; Οὕτω γὰρ ἂν μένοι τὸ αὐτὸ τοῦ ποσοῦ κλεπτομένου, ἅτε μὴ μέλον αὐτῷ ποσότητος καὶ ὄγκου, ὡς ἂν τῆς οὐσίας αὐτοῦ ἕτερόν τι οὔσης. Ἄποσον ἄρα ἡ ψυχὴ καὶ οἱ λόγοι.

6 Ὅτι δέ, εἰ σῶμα εἴη ἡ ψυχή, οὔτε τὸ αἰσθάνεσθαι οὔτε τὸ νοεῖν οὔτε τὸ ἐπίστασθαι οὔτε ἀρετὴ οὔτε τι τῶν καλῶν ἔσται, ἐκ τῶνδε δῆλον. Εἴ τι μέλλει αἰσθάνεσθαί τινος, ἓν αὐτὸ δεῖ εἶναι καὶ τῷ αὐτῷ παντὸς ἀντιλαμβάνεσθαι, καὶ εἰ διὰ πολλῶν αἰσθητηρίων πλείω τὰ εἰσιόντα εἴη ἢ πολλαὶ περὶ ἓν ποιότητες, κἂν δι’ ἑνὸς ποικίλον οἷον πρόσωπον. Οὐ γὰρ ἄλλο μὲν ῥινός, ἄλλο δὲ ὀφθαλμῶν, ἀλλὰ ταὐτὸν ὁμοῦ πάντων. Καὶ εἰ τὸ μὲν δι’ ὀμμάτων, τὸ δὲ δι’ ἀκοῆς, ἕν τι δεῖ εἶναι, εἰς ὃ ἄμφω. Ἢ πῶς ἂν εἴποι, ὅτι ἕτερα ταῦτα, μὴ εἰς τὸ αὐτὸ ὁμοῦ τῶν αἰσθημάτων ἐλθόντων; Δεῖ τοίνυν τοῦτο ὥσπερ κέντρον εἶναι, γραμμὰς δὲ συμβαλλούσας ἐκ περιφερείας κύκλου τὰς πανταχόθεν αἰσθήσεις πρὸς τοῦτο περαίνειν, καὶ τοιοῦτον τὸ ἀντιλαμβανόμενον εἶναι, ἓν ὂν ὄντως. Εἰ δὲ διεστὼς τοῦτο γένοιτο, καὶ οἷον γραμμῆς ἐπ’ ἄμφω τὰ πέρατα αἱ αἰσθήσεις προσβάλλοιεν, ἢ συνδραμεῖται εἰς ἓν καὶ τὸ αὐτὸ πάλιν, οἷον τὸ μέσον, ἢ ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο, ἑκάτερον ἑκατέρου αἴσθησιν ἕξει· ὥσπερ ἂν εἰ ἐγὼ μὲν ἄλλου, σὺ δὲ ἄλλου αἴσθοιο. Καὶ εἰ ἓν εἴη τὸ αἴσθημα, οἷον πρόσωπον, ἢ εἰς ἓν συναιρεθήσεται —ὅπερ καὶ φαίνεται· συναιρεῖται γὰρ καὶ ἐν αὐταῖς ταῖς κόραις· ἢ πῶς ἂν τὰ μέγιστα διὰ ταύτης ὁρῷτο; ὥστε ἔτι μᾶλλον εἰς τὸ ἡγεμονοῦν ἰόντα οἷον ἀμερῆ νοήματα γίγνεσθαι—καὶ ἔσται ἀμερὲς τοῦτο· ἢ μεγέθει ὄντι τούτῳ συμμερίζοιτο ἄν, ὥστε ἄλλο ἄλλου μέρος καὶ μηδένα ἡμῶν ὅλου τοῦ αἰσθητοῦ τὴν ἀντίληψιν ἴσχειν. Ἀλλὰ γὰρ ἕν ἐστι τὸ πᾶν· πῶς γὰρ ἂν καὶ διαιροῖτο; Οὐ γὰρ δὴ τὸ ἴσον τῷ ἴσῳ ἐφαρμόσει, ὅτι οὐκ ἴσον τὸ ἡγεμονοῦν παντὶ αἰσθητῷ. Κατὰ πηλίκα οὖν ἡ διαίρεσις; Ἢ εἰς τοσαῦτα διαιρεθήσεται, καθόσον ἂν ἀριθμοῦ ἔχοι εἰς ποικιλίαν τὸ εἰσιὸν αἴσθημα; Καὶ ἕκαστον δὴ ἐκείνων τῶν μερῶν τῆς ψυχῆς ἄρα καὶ τοῖς μορίοις αὐτοῦ αἰσθήσεται. Ἢ ἀναίσθητα τὰ μέρη τῶν μορίων ἔσται; Ἀλλὰ ἀδύνατον. Εἰ δὲ ὁτιοῦν παντὸς αἰσθήσεται, εἰς ἄπειρα διαιρεῖσθαι τοῦ μεγέθους πεφυκότος ἀπείρους καὶ αἰσθήσεις καθ’ ἕκαστον αἰσθητὸν συμβήσεται γίγνεσθαι ἑκάστῳ οἷον τοῦ αὐτοῦ ἀπείρους ἐν τῷ ἡγεμονοῦντι ἡμῶν εἰκόνας. Καὶ μὴν σώματος ὄντος τοῦ αἰσθανομένου οὐκ ἂν ἄλλον τρόπον γένοιτο τὸ αἰσθάνεσθαι ἢ οἷον ἐν κηρῷ ἐνσημανθεῖσαι ἀπὸ δακτυλίων σφραγῖδες, εἴτ’ οὖν εἰς αἷμα, εἴτ’ οὖν εἰς ἀέρα τῶν αἰσθητῶν ἐνσημαινομένων. Καὶ εἰ μὲν ὡς ἐν σώμασιν ὑγροῖς, ὅπερ καὶ εὔλογον, ὥσπερ εἰς ὕδωρ συγχυθήσεται, καὶ οὐκ ἔσται μνήμη· εἰ δὲ μένουσιν οἱ τύποι, ἢ οὐκ ἔστιν ἄλλους ἐνσημαίνεσθαι ἐκείνων κατεχόντων, ὥστε ἄλλαι αἰσθήσεις οὐκ ἔσονται, ἢ γινομένων ἄλλων ἐκεῖνοι οἱ πρότεροι ἀπολοῦνται· ὥστε οὐδὲν ἔσται μνημονεύειν. Εἰ δὲ ἔστι τὸ μνημονεύειν καὶ ἄλλων αἰσθάνεσθαι ἐπ’ ἄλλοις οὐκ ἐμποδιζόντων τῶν πρόσθεν, ἀδύνατον τὴν ψυχὴν σῶμα εἶναι.

7 Ἴδοι δ’ ἄν τις καὶ ἐκ τοῦ ἀλγεῖν καὶ ἐκ τῆς τοῦ ἀλγεῖν αἰσθήσεως τὸ αὐτὸ τοῦτο. Ὅταν δάκτυλον λέγηται ἀλγεῖν ἄνθρωπος, ἡ μὲν ὀδύνη περὶ τὸν δάκτυλον δήπουθεν, ἡ δ’ αἴσθησις τοῦ ἀλγεῖν δῆλον ὅτι ὁμολογήσουσιν, ὡς περὶ τὸ ἡγεμονοῦν γίγνεται. Ἄλλου δὴ ὄντος τοῦ πονοῦντος μέρους τοῦ πνεύματος τὸ ἡγεμονοῦν αἰσθάνεται, καὶ ὅλη ἡ ψυχὴ τὸ αὐτὸ πάσχει. Πῶς οὖν τοῦτο συμβαίνει; Διαδόσει, φήσουσι, παθόντος μὲν πρώτως τοῦ περὶ τὸν δάκτυλον ψυχικοῦ πνεύματος, μεταδόντος δὲ τῷ ἐφεξῆς καὶ τούτου ἄλλῳ, ἕως πρὸς τὸ ἡγεμονοῦν ἀφίκοιτο. Ἀνάγκη τοίνυν, εἰ τὸ πρῶτον πονοῦν ᾔσθετο, ἄλλην τὴν αἴσθησιν τοῦ δευτέρου εἶναι, εἰ κατὰ διάδοσιν ἡ αἴσθησις, καὶ τοῦ τρίτου ἄλλην καὶ πολλὰς αἰσθήσεις καὶ ἀπείρους περὶ ἑνὸς ἀλγήματος γίγνεσθαι, καὶ τούτων ἁπασῶν ὕστερον τὸ ἡγεμονοῦν αἴσθεσθαι καὶ τῆς ἑαυτοῦ παρὰ ταύτας. Τὸ δὲ ἀληθὲς ἑκάστην ἐκείνων μὴ τοῦ ἐν τῷ δακτύλῳ ἀλγήματος, ἀλλὰ τὴν μὲν ἐφεξῆς τῷ δακτύλῳ, ὅτι ὁ ταρσὸς ἀλγεῖ, τὴν δὲ τρίτην, ὅτι ἄλλο τὸ πρὸς τῷ ἄνωθεν, καὶ πολλὰς εἶναι ἀλγηδόνας, τό τε ἡγεμονοῦν μὴ τοῦ πρὸς τῷ δακτύλῳ ἀλγήματος αἰσθάνεσθαι, ἀλλὰ τοῦ πρὸς αὐτῷ, καὶ τοῦτο γινώσκειν μόνον, τὰ δ’ ἄλλα χαίρειν ἐᾶν μὴ ἐπιστάμενον, ὅτι ἀλγεῖ ὁ δάκτυλος. Εἰ τοίνυν κατὰ διάδοσιν οὐχ οἷόν τε τὴν αἴσθησιν τοῦ τοιούτου γίγνεσθαι μηδὲ σώματος, ὄγκου ὄντος, ἄλλου παθόντος ἄλλου γνῶσιν εἶναι—παντὸς γὰρ μεγέθους τὸ μὲν ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο ἐστί—δεῖ τοιοῦτον τίθεσθαι τὸ αἰσθανόμενον, οἷον πανταχοῦ αὐτὸ ἑαυτῷ τὸ αὐτὸ εἶναι. Τοῦτο δὲ ἄλλῳ τινὶ τῶν ὄντων ἢ σώματι ποιεῖν προσήκει.

8 Ὅτι δὲ οὐδὲ νοεῖν οἷόν τε, εἰ σῶμα ἡ ψυχὴ ὁτιοῦν εἴη, δεικτέον ἐκ τῶνδε. Εἰ γὰρ τὸ αἰσθάνεσθαί ἐστι τὸ σώματι προσχρωμένην τὴν ψυχὴν ἀντιλαμβάνεσθαι τῶν αἰσθητῶν, οὐκ ἂν εἴη καὶ τὸ νοεῖν τὸ διὰ σώματος καταλαμβάνειν, ἢ ταὐτὸν ἔσται τῷ αἰσθάνεσθαι. Εἰ οὖν τὸ νοεῖν ἐστι τὸ ἄνευ σώματος ἀντιλαμβάνεσθαι, πολὺ πρότερον δεῖ μὴ σῶμα αὐτὸ τὸ νοῆσον εἶναι. Ἔτι εἰ αἰσθητῶν μὲν ἡ αἴσθησις, νοητῶν δὲ ἡ νόησις—εἰ δὲ μὴ βούλονται, ἀλλ’ οὖν ἔσονταί γε καὶ νοητῶν τινων νοήσεις καὶ ἀμεγέθων ἀντιλήψεις—πῶς οὖν μέγεθος ὂν τὸ μὴ μέγεθος νοήσει καὶ τῷ μεριστῷ τὸ μὴ μεριστὸν νοήσει; Ἢ μέρει τινὶ ἀμερεῖ αὐτοῦ. Εἰ δὲ τοῦτο, οὐ σῶμα ἔσται τὸ νοῆσον· οὐ γὰρ δὴ τοῦ ὅλου χρεία πρὸς τὸ θίγειν· ἀρκεῖ γὰρ καθ’ ἕν τι. Εἰ μὲν οὖν συγχωρήσονται τὰς πρώτας νοήσεις, ὅπερ ἀληθές ἐστιν, εἶναι τῶν πάντη σώματος καθαρωτάτων αὐτοεκάστου, ἀνάγκη καὶ τὸ νοοῦν σώματος καθαρὸν ὂν ἢ γιγνόμενον γινώσκειν. Εἰ δὲ τῶν ἐν ὕλῃ εἰδῶν τὰς νοήσεις φήσουσιν εἶναι, ἀλλὰ χωριζομένων γε τῶν σωμάτων γίγνονται τοῦ νοῦ χωρίζοντος. Οὐ γὰρ δὴ μετὰ σαρκῶν ἢ ὅλως ὕλης ὁ χωρισμὸς κύκλου καὶ τριγώνου καὶ γραμμῆς καὶ σημείου. Δεῖ ἄρα καὶ τὴν ψυχὴν σώματος αὐτὴν ἐν τῷ τοιούτῳ χωρίσαι. Δεῖ ἄρα μηδὲ αὐτὴν σῶμα εἶναι. Ἀμέγεθες δέ, οἶμαι, καὶ τὸ καλὸν καὶ τὸ δίκαιον· καὶ ἡ τούτων ἄρα νόησις. Ὥστε καὶ προσιόντα ἀμερεῖ αὐτῆς ὑποδέξεται καὶ ἐν αὐτῇ ἐν ἀμερεῖ κείσεται. Πῶς δ’ ἂν καὶ σώματος ὄντος τῆς ψυχῆς ἀρεταὶ αὐτῆς, σωφροσύνη καὶ δικαιοσύνη ἀνδρία τε καὶ αἱ ἄλλαι; Πνεῦμά τι γὰρ ἢ αἷμά τι ἂν τὸ σωφρονεῖν εἴη ἢ δικαιότης ἢ ἀνδρία, εἰ μὴ ἄρα ἡ ἀνδρία τὸ δυσπαθὲς τοῦ πνεύματος εἴη, καὶ ἡ σωφροσύνη ἡ εὐκρασία, τὸ δὲ κάλλος εὐμορφία τις ἐν τύποις, καθ’ ἣν λέγομεν ἰδόντες ὡραίους καὶ καλοὺς τὰ σώματα. Ἰσχυρῷ μὲν οὖν καὶ καλῷ ἐν τύποις πνεύματι εἶναι προσήκοι ἄν· σωφρονεῖν δὲ τί δεῖ πνεύματι; Ἀλλ’ οὐ τοὐναντίον ἐν περιπτύξεσι καὶ ἁφαῖς εὐπαθεῖν, ὅπου ἢ θερμανθήσεται ἢ συμμέτρως ψύχεος ἱμείροι ἢ μαλακοῖς τισι καὶ ἁπαλοῖς καὶ λείοις πελάσει; Τὸ δὲ κατ’ ἀξίαν νεῖμαι τί ἂν αὐτῷ μέλοι; Πότερον δὲ ἀιδίων ὄντων τῶν τῆς ἀρετῆς θεωρημάτων καὶ τῶν ἄλλων τῶν νοητῶν ἡ ψυχὴ ἐφάπτεται, ἢ γίνεταί τῳ ἡ ἀρετή, ὠφελεῖ καὶ πάλιν φθείρεται; Ἀλλὰ τίς ὁ ποιῶν καὶ πόθεν; Οὕτω γὰρ ἂν ἐκεῖνο πάλιν μένοι. Δεῖ ἄρα ἀιδίων εἶναι καὶ μενόντων, οἷα καὶ τὰ ἐν γεωμετρίᾳ. Εἰ δὲ ἀιδίων καὶ μενόντων, οὐ σωμάτων. Δεῖ ἄρα καὶ ἐν ᾧ ἔσται τοιοῦτον εἶναι· δεῖ ἄρα μὴ σῶμα εἶναι. Οὐ γὰρ μένει, ἀλλὰ ῥεῖ ἡ σώματος φύσις πᾶσα.

8a Εἰ δὲ τὰς τῶν σωμάτων ποιήσεις ὁρῶντες θερμαινούσας καὶ ψυχούσας καὶ ὠθούσας καὶ βαρυνούσας ἐνταῦθα τάττουσι τὴν ψυχὴν οἷον ἐν δραστηρίῳ τόπῳ ἱδρύοντες αὐτήν, πρῶτον μὲν ἀγνοοῦσιν, ὡς καὶ αὐτὰ τὰ σώματα δυνάμεσι ταῖς ἐν αὐτοῖς ἀσωμάτοις ταῦτα ἐργάζεται· ἔπειτα, ὅτι οὐ ταύτας τὰς δυνάμεις περὶ ψυχὴν εἶναι ἀξιοῦμεν, ἀλλὰ τὸ νοεῖν, τὸ αἰσθάνεσθαι, λογίζεσθαι, ἐπιθυμεῖν, ἐπιμελεῖσθαι ἐμφρόνως καλῶς, ἃ πάντα ἄλλην οὐσίαν ζητεῖ. Τὰς οὖν δυνάμεις τῶν ἀσωμάτων μεταβιβάσαντες εἰς τὰ σώματα οὐδεμίαν ἐκείνοις καταλείπουσιν. Ὅτι δὲ καὶ τὰ σώματα ἀσωμάτοις δυνάμεσι δύναται ἃ δύναται, ἐκ τῶνδε δῆλον. Ὁμολογήσουσι γὰρ ἕτερον ποιότητα καὶ ποσότητα εἶναι, καὶ πᾶν σῶμα ποσὸν εἶναι, καὶ ἔτι οὐ πᾶν σῶμα ποιὸν εἶναι, ὥσπερ τὴν ὕλην. Ταῦτα δὲ ὁμολογοῦντες τὴν ποιότητα ὁμολογήσουσιν ἕτερον οὖσαν ποσοῦ ἕτερον σώματος εἶναι. Πῶς γὰρ μὴ ποσὸν οὖσα σῶμα ἔσται, εἴπερ πᾶν σῶμα ποσόν; Καὶ μήν, ὅπερ καὶ ἄνω που ἐλέγετο, εἰ πᾶν σῶμα μεριζόμενον καὶ ὄγκος πᾶς ἀφαιρεῖται ὅπερ ἦν, κερματιζομένου δὲ τοῦ σώματος ἐφ’ ἑκάστῳ μέρει ἡ αὐτὴ ὅλη ποιότης μένει, οἷον γλυκύτης ἡ τοῦ μέλιτος οὐδὲν ἔλαττον γλυκύτης ἐστὶν ἡ ἐφ’ ἑκάστῳ, οὐκ ἂν εἴη σῶμα ἡ γλυκύτης. Ὁμοίως καὶ αἱ ἄλλαι. Ἔπειτα, εἰ σώματα ἦσαν αἱ δυνάμεις, ἀναγκαῖον ἦν τὰς μὲν ἰσχυρὰς τῶν δυνάμεων μεγάλους ὄγκους, τὰς δὲ ὀλίγον δρᾶν δυναμένας ὄγκους μικροὺς εἶναι. Εἰ δὲ μεγάλων μὲν ὄγκων μικραί, ὀλίγοι δὲ καὶ μικρότατοι τῶν ὄγκων μεγίστας ἔχουσι τὰς δυνάμεις, ἄλλῳ τινὶ ἢ μεγέθει τὸ ποιεῖν ἀναθετέον· ἀμεγέθει ἄρα. Τὸ δὲ ὕλην μὲν τὴν αὐτὴν εἶναι σῶμα, ὥς φασιν, οὖσαν, διάφορα δὲ ποιεῖν ποιότητας προσλαβοῦσαν, πῶς οὐ δῆλον ποιεῖ τὰ προσγενόμενα λόγους ἀύλους καὶ ἀσωμάτους εἶναι; Μή, διότι πνεύματος ἢ αἵματος ἀποστάντων ἀποθνῄσκει τὰ ζῷα, λεγόντων. Οὐ γὰρ ἔστιν ἄνευ τούτων εἶναι, οὐδ’ ἄνευ πολλῶν ἄλλων, ὧν οὐδὲν ἂν ἡ ψυχὴ εἴη. Καὶ μὴν οὔτε πνεῦμα διὰ πάντων οὔτε αἷμα, ψυχὴ δέ.

8b Ἔτι εἰ σῶμα οὖσα ἡ ψυχὴ διῆλθε διὰ παντός, κἂν κραθεῖσα εἴη, ὃν τρόπον τοῖς ἄλλοις σώμασιν ἡ κρᾶσις. Εἰ δὲ ἡ τῶν σωμάτων κρᾶσις οὐδὲν ἐνεργείᾳ ἐᾷ εἶναι τῶν κραθέντων, οὐδ’ ἂν ἡ ψυχὴ ἔτι ἐνεργείᾳ ἐνείη τοῖς σώμασιν, ἀλλὰ δυνάμει μόνον ἀπολέσασα τὸ εἶναι ψυχή· ὥσπερ, εἰ γλυκὺ καὶ πικρὸν κραθείη, τὸ γλυκὺ οὐκ ἔστιν· οὐκ ἄρα ἔχομεν ψυχήν. Τὸ δὲ δὴ σῶμα ὂν σώματι κεκρᾶσθαι ὅλον δι’ ὅλων, ὡς ὅπου ἂν ᾖ θάτερον, καὶ θάτερον εἶναι, ἴσον ὄγκων ἀμφοτέρων καὶ τόπον κατεχόντων, καὶ μηδεμίαν αὔξην γεγονέναι ἐπεμβληθέντος τοῦ ἑτέρου, οὐδὲν ἀπολείψει ὃ μὴ τέμῃ. Οὐ γὰρ κατὰ μεγάλα μέρη παραλλὰξ ἡ κρᾶσις—οὕτω γάρ φησι παράθεσιν ἔσεσθαι— διεληλυθὸς δὲ διὰ παντὸς τὸ ἐπεμβληθὲν, ἔτι εἰ σμικρότερον—ὅπερ ἀδύνατον, τὸ ἔλαττον ἴσον γενέσθαι τῷ μείζονι—ἀλλ’ οὖν διεληλυθὸς πᾶν τέμοι κατὰ πᾶν· ἀνάγκη τοίνυν, εἰ καθ’ ὁτιοῦν σημεῖον καὶ μὴ μεταξὺ σῶμα ἔσται ὃ μὴ τέτμηται, εἰς σημεῖα τὴν διαίρεσιν τοῦ σώματος γεγονέναι, ὅπερ ἀδύνατον. Εἰ δέ, ἀπείρου τῆς τομῆς οὔσης—ὃ γὰρ ἂν λάβῃς σῶμα, διαιρετόν ἐστιν— οὐ δυνάμει μόνον, ἐνεργείᾳ δὲ τὰ ἄπειρα ἔσται. Οὐ τοίνυν ὅλον δι’ ὅλου χωρεῖν δυνατὸν τὸ σῶμα· ἡ δὲ ψυχὴ δι’ ὅλων· ἀσώματος ἄρα.

4 7 8c Τὸ δὲ καὶ φύσιν μὲν προτέραν τὸ αὐτὸ πνεῦμα λέγειν, ἐν δὲ ψυχρῷ γενομένην καὶ στομωθεῖσαν ψυχὴν γίνεσθαι λεπτοτέραν ἐν ψυχρῷ γιγνομένην—ὃ δὴ καὶ αὐτὸ ἄτοπον· πολλὰ γὰρ ζῷα ἐν θερμῷ γίγνεται καὶ ψυχὴν ἔχει οὐ ψυχθεῖσαν—ἀλλ’ οὖν φασί γε προτέραν φύσιν ψυχῆς εἶναι κατὰ συντυχίας τὰς ἔξω γιγνομένης. Συμβαίνει οὖν αὐτοῖς τὸ χεῖρον πρῶτον ποιεῖν καὶ πρὸ τούτου ἄλλο ἔλαττον, ἣν λέγουσιν ἕξιν, ὁ δὲ νοῦς ὕστατος ἀπὸ τῆς ψυχῆς δηλονότι γενόμενος. Ἢ εἰ πρὸ πάντων νοῦς, ἐφεξῆς ἔδει ψυχὴν ποιεῖν, εἶτα φύσιν, καὶ αἰεὶ τὸ ὕστερον χεῖρον, ᾗπερ πέφυκεν. Εἰ οὖν καὶ ὁ θεὸς αὐτοῖς κατὰ τὸν νοῦν ὕστερος καὶ γεννητὸς καὶ ἐπακτὸν τὸ νοεῖν ἔχων, ἐνδέχοιτο ἂν μηδὲ ψυχὴν μηδὲ νοῦν μηδὲ θεὸν εἶναι. Εἰ τὸ δυνάμει, μὴ ὄντος πρότερον τοῦ ἐνεργείᾳ καὶ νοῦ, γένοιτο, οὐδὲ ἥξει εἰς ἐνέργειαν. Τί γὰρ ἔσται τὸ ἄγον μὴ ὄντος ἑτέρου παρ’ αὐτὸ προτέρου; Εἰ δ’ αὑτὸ ἄξει εἰς ἐνέργειαν, ὅπερ ἄτοπον, ἀλλὰ βλέπον γε πρός τι ἄξει, ὃ οὐ δυνάμει, ἐνεργείᾳ δὲ ἔσται. Καίτοι τὸ ἀεὶ μένειν τὸ αὐτὸ εἴπερ τὸ δυνάμει ἕξει, καθ’ ἑαυτό, εἰς ἐνέργειαν ἄξει, καὶ τοῦτο κρεῖττον ἔσται τοῦ δυναμένου οἷον ὀρεκτὸν ὂν ἐκείνου. Πρότερον ἄρα τὸ κρεῖττον καὶ ἑτέραν φύσιν ἔχον σώματος καὶ ἐνεργείᾳ ὂν ἀεί· πρότερον ἄρα καὶ νοῦς καὶ ψυχὴ φύσεως. Οὐκ ἄρα οὕτως ψυχὴ ὡς πνεῦμα οὐδ’ ὡς σῶμα. Ἀλλ’ ὅτι μὲν μὴ σῶμα λέγοιτ’ ἂν, καὶ εἴρηται καὶ ἄλλοις ἕτερα, ἱκανὰ δὲ καὶ ταῦτα.

8d Ἐπεὶ δὲ ἄλλης φύσεως, δεῖ ζητεῖν, τίς αὕτη. Ἆρ’ οὖν ἕτερον μὲν σώματος, σώματος δέ τι, οἷον ἁρμονία; Τοῦτο γὰρ ἁρμονίαν τῶν ἀμφὶ Πυθαγόραν λεγόντων ἕτερον τρόπον ᾠήθησαν αὐτὸ τοιοῦτόν τι εἶναι οἷον καὶ ἡ περὶ χορδὰς ἁρμονία. Ὡς γὰρ ἐνταῦθα ἐντεταμένων τῶν χορδῶν ἐπιγίνεταί τι οἷον πάθημα ἐπ’ αὐταῖς, ὃ λέγεται ἁρμονία, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοῦ ἡμετέρου σώματος ἐν κράσει ἀνομοίων γινομένου τὴν ποιὰν κρᾶσιν ζωήν τε ἐργάζεσθαι καὶ ψυχὴν οὖσαν τὸ ἐπὶ τῇ κράσει πάθημα. Ὅτι δὲ ἀδύνατον, πολλὰ ἤδη πρὸς ταύτην τὴν δόξαν εἴρηται· καὶ γάρ, ὅτι τὸ μὲν πρότερον ἡ ψυχή, ἡ δ’ ἁρμονία ὕστερον, καὶ ὡς τὸ μὲν ἄρχει τε καὶ ἐπιστατεῖ τῷ σώματι καὶ μάχεται πολλαχῇ, ἁρμονία δὲ οὐκ ἂν οὖσα ταῦτα ποιοῖ, καὶ ὡς τὸ μὲν οὐσία, ἡ δ’ ἁρμονία οὐκ οὐσία, καὶ ὅτι ἡ κρᾶσις τῶν σωμάτων, ἐξ ὧν συνέσταμεν, ἐν λόγῳ οὖσα ὑγεία ἂν εἴη, καὶ ὅτι καθ’ ἕκαστον μέρος ἄλλως κραθὲν εἴη ἂν ψυχὴ ἑτέρα, ὥστε πολλὰς εἶναι, καὶ τὸ δὴ μέγιστον, ὡς ἀνάγκη πρὸ τῆς ψυχῆς ταύτης ἄλλην ψυχὴν εἶναι τὴν ποιοῦσαν τὴν ἁρμονίαν ταύτην, οἷον ἐπὶ τῶν ὀργάνων τὸν μουσικὸν τὸν ἐντιθέντα ταῖς χορδαῖς τὴν ἁρμονίαν λόγον ἔχοντα παρ’ αὐτῷ, καθ’ ὃν ἁρμόσει. Οὔτε γὰρ ἐκεῖ αἱ χορδαὶ παρ’ αὐτῶν οὔτ’ ἐνταῦθα τὰ σώματα ἑαυτὰ εἰς ἁρμονίαν ἄγειν δυνήσεται. Ὅλως δὲ καὶ οὗτοι ἐξ ἀψύχου ἔμψυχα ποιοῦσι καὶ [τὰ] ἐξ ἀτάκτων κατὰ συντυχίαν τεταγμένα, καὶ τὴν τάξιν οὐκ ἐκ τῆς ψυχῆς, ἀλλ’ αὐτὴν ἐκ τῆς αὐτομάτου τάξεως τὴν ὑπόστασιν εἰληφέναι. Τοῦτο δὲ οὔτε ἐν τοῖς κατὰ μέρος οὔτε ἐν τοῖς ἄλλοις δυνατὸν γενέσθαι. Οὐκ ἄρα ἡ ψυχὴ ἁρμονία.

8e Τὸ δὲ τῆς ἐντελεχείας ὧδ’ ἄν τις ἐπισκέψαιτο, πῶς περὶ ψυχῆς λέγεται· τὴν ψυχήν φασιν ἐν τῷ συνθέτῳ εἴδους τάξιν ὡς πρὸς ὕλην τὸ σῶμα ἔμψυχον 〈ὂν〉 ἔχειν, σώματος δὲ οὐ παντὸς εἶδος οὐδὲ ᾗ σῶμα, ἀλλὰ φυσικοῦ ὀργανικοῦ δυνάμει ζωὴν ἔχοντος. Εἰ μὲν οὖν ᾗ παραβέβληται ὡμοίωται, ὡς μορφὴ ἀνδριάντος πρὸς χαλκόν, καὶ διαιρουμένου τοῦ σώματος συμμερίζεσθαι τὴν ψυχήν, καὶ ἀποκοπτομένου τινὸς μέρους μετὰ τοῦ ἀποκοπέντος ψυχῆς μόριον εἶναι, τήν τε ἐν τοῖς ὕπνοις ἀναχώρησιν μὴ γίνεσθαι, εἴπερ δεῖ προσφυᾶ τὴν ἐντελέχειαν οὗ ἐστιν εἶναι, τὸ δ’ ἀληθές, μηδὲ ὕπνον γίνεσθαι· καὶ μὴν ἐντελεχείας οὔσης οὐδὲ ἐναντίωσιν λόγου πρὸς ἐπιθυμίας, ἓν δὲ καὶ ταὐτὸν δι’ ὅλου πεπονθέναι τὸ πᾶν οὐ διαφωνοῦν ἑαυτῷ. Αἰσθήσεις δὲ μόνον δυνατὸν ἴσως γίνεσθαι, τὰς δὲ νοήσεις ἀδύνατον. Διὸ καὶ αὐτοὶ ἄλλην ψυχὴν ἢ νοῦν εἰσάγουσιν, ὃν ἀθάνατον τίθενται. Τὴν οὖν λογιζομένην ψυχὴν ἄλλως ἐντελέχειαν ἢ τοῦτον τὸν τρόπον ἀνάγκη εἶναι, εἰ δεῖ τῷ ὀνόματι τούτῳ χρῆσθαι. Οὐδ’ ἡ αἰσθητική, εἴπερ καὶ αὕτη τῶν αἰσθητῶν ἀπόντων τοὺς τύπους ἔχει, αὐτοὺς οὐ μετὰ τοῦ σώματος ἄρα ἕξει· εἰ δὲ μὴ οὕτως, ἐνέσονται ὡς μορφαὶ καὶ εἰκόνες· ἀλλ’ ἀδύνατον ἄλλους δέχεσθαι, εἰ οὕτως ἐνεῖεν. Οὐκ ἄρα ὡς ἀχώριστος ἐντελέχεια. Καὶ μὴν οὐδὲ τὸ ἐπιθυμοῦν, μὴ σιτίων μηδὲ ποτῶν ἀλλ’ ἄλλων παρὰ τὰ τοῦ σώματος, οὐδ’ αὐτὸ ἀχώριστος ἐντελέχεια. Λοιπὸν δὲ τὸ φυτικὸν ἂν εἴη, ὃ ἀμφισβήτησιν ἂν δόξειεν ἔχειν, μὴ τοῦτον τὸν τρόπον ἐντελέχεια ἀχώριστος ᾖ. Ἀλλ’ οὐδὲ τοῦτο φαίνεται οὕτως ἔχον. Εἰ γὰρ ἡ ἀρχὴ παντὸς φυτοῦ περὶ τὴν ῥίζαν καὶ αὐαινομένου τοῦ ἄλλου σώματος περὶ τὴν ῥίζαν καὶ τὰ κάτω ἐν πολλοῖς τῶν φυτῶν ἡ ψυχή, δῆλον ὅτι ἀπολιποῦσα τὰ ἄλλα μέρη εἰς ἕν τι συνεστάλη· οὐκ ἄρα ἦν ἐν τῷ ὅλῳ ὡς ἀχώριστος ἐντελέχεια. Καὶ γὰρ αὖ ἐστι πρὶν αὐξηθῆναι τὸ φυτὸν ἐν τῷ ὀλίγῳ ὄγκῳ. Εἰ οὖν καὶ εἰς ὀλίγον ἔρχεται ἐκ μείζονος φυτοῦ καὶ ἐξ ὀλίγου ἐπὶ πᾶν, τί κωλύει καὶ ὅλως χωρίζεσθαι; Πῶς δ’ ἂν καὶ ἀμερὴς οὖσα μεριστοῦ τοῦ σώματος ἐντελέχεια γένοιτο; Ἥ τε αὐτὴ ψυχὴ ἐξ ἄλλου ζῴου ἄλλου γίνεται· πῶς οὖν ἡ τοῦ προτέρου τοῦ ἐφεξῆς ἂν γένοιτο, εἰ ἦν ἐντελέχεια ἑνός; Φαίνεται δὲ τοῦτο ἐκ τῶν μεταβαλλόντων ζῴων εἰς ἄλλα ζῷα. Οὐκ ἄρα τῷ εἶδος εἶναί τινος τὸ εἶναι ἔχει, ἀλλ’ ἔστιν οὐσία οὐ παρὰ τὸ ἐν σώματι ἱδρῦσθαι τὸ εἶναι λαμβάνουσα, ἀλλ’ οὖσα πρὶν καὶ τοῦδε γενέσθαι, οἷον ζῴου οὐ τὸ σῶμα τὴν ψυχὴν γεννήσει. Τίς οὖν οὐσία αὐτῆς; Εἰ δὲ μήτε σῶμα, μήτε πάθος σώματος, πρᾶξις δὲ καὶ ποίησις, καὶ πολλὰ καὶ ἐν αὐτῇ καὶ ἐξ αὐτῆς, οὐσία παρὰ τὰ σώματα οὖσα ποία τίς ἐστιν; Ἢ δῆλον ὅτι ἥν φαμεν ὄντως οὐσίαν εἶναι. Τὸ μὲν γὰρ γένεσις, ἀλλ’ οὐκ οὐσία, πᾶν τὸ σωματικὸν εἶναι λέγοιτ’ ἄν, γινόμενον καὶ ἀπολλύμενον, ὄντως δὲ οὐδέποτε ὄν, μεταλήψει δὲ τοῦ ὄντος σῳζόμενον, καθόσον ἂν αὐτοῦ μεταλαμβάνῃ.

9 Ἡ δὲ ἑτέρα φύσις, ἡ παρ’ αὐτῆς ἔχουσα τὸ εἶναι, πᾶν τὸ ὄντως ὄν, ὃ οὔτε γίνεται οὔτε ἀπόλλυται· ἢ τὰ ἄλλα πάντα οἰχήσεται, καὶ οὐκ ἂν ὕστερον γένοιτο τούτου ἀπολωλότος, ὃ παρέχει αὐτοῖς σωτηρίαν, τοῖς τε ἄλλοις καὶ τῷδε τῷ παντὶ διὰ ψυχῆς σῳζομένῳ καὶ κεκοσμημένῳ. Ἀρχὴ γὰρ κινήσεως ἥδε χορηγοῦσα τοῖς ἄλλοις κίνησιν, αὐτὴ δὲ ἐξ ἑαυτῆς κινουμένη, καὶ ζωὴν τῷ ἐμψύχῳ σώματι διδοῦσα, αὐτὴ δὲ παρ’ ἑαυτῆς ἔχουσα, ἣν οὔποτε ἀπόλλυσιν, ἅτε παρ’ ἑαυτῆς ἔχουσα. Οὐ γὰρ δὴ πάντα ἐπακτῷ ζωῇ χρῆται· ἢ εἰς ἄπειρον εἶσιν· ἀλλὰ δεῖ τινα φύσιν πρώτως ζῶσαν εἶναι, ἣν ἀνώλεθρον καὶ ἀθάνατον εἶναι δεῖ ἐξ ἀνάγκης, ἅτε ἀρχὴν ζωῆς καὶ τοῖς ἄλλοις οὖσαν. Ἔνθα δὴ καὶ τὸ θεῖον ἅπαν καὶ τὸ μακάριον ἱδρῦσθαι δεῖ ζῶν παρ’ αὐτοῦ καὶ ὂν παρ’ αὐτοῦ, πρώτως ὂν καὶ ζῶν πρώτως, μεταβολῆς κατ’ οὐσίαν ἄμοιρον, οὔτε γινόμενον οὔτε ἀπολλύμενον. Πόθεν γὰρ ἂν καὶ γένοιτο, ἢ εἰς τί ἀπόλοιτο; Καὶ εἰ δεῖ ἐπαληθεύειν τὴν τοῦ ὄντος προσηγορίαν, αὐτὸ οὐ ποτὲ μὲν εἶναι, ποτὲ δὲ οὐκ εἶναι δεήσει. Ὡς καὶ τὸ λευκόν, αὐτὸ τὸ χρῶμα, οὐ ποτὲ μὲν λευκόν, ποτὲ δὲ οὐ λευκόν· εἰ δὲ καὶ ὂν ἦν τὸ λευκὸν μετὰ τοῦ λευκὸν εἶναι, ἦν ἂν ἀεί· ἀλλὰ μόνον ἔχει τὸ λευκόν. Ὧι δ’ ἂν τὸ ὂν ᾖ παρὸν παρ’ αὐτοῦ καὶ πρώτως, ὂν ἀεὶ ἔσται. Τοῦτο τοίνυν τὸ ὂν πρώτως καὶ ἀεὶ ὂν οὐχὶ νεκρόν, ὥσπερ λίθον ἢ ξύλον, ἀλλὰ ζῶν εἶναι δεῖ, καὶ ζωῇ καθαρᾷ κεχρῆσθαι, ὅσον ἂν αὐτοῦ μένῃ μόνον· ὃ δ’ ἂν συμμιχθῇ χείρονι, ἐμπόδιον μὲν ἔχειν πρὸς τὰ ἄριστα—οὔτι γε μὴν τὴν αὐτοῦ φύσιν ἀπολωλέναι— ἀναλαβεῖν δὲ τὴν ἀρχαίαν κατάστασιν ἐπὶ τὰ αὑτοῦ ἀναδραμόν.

10 Ὅτι δὲ τῇ θειοτέρᾳ φύσει συγγενὴς ἡ ψυχὴ καὶ τῇ ἀιδίῳ, δῆλον μὲν ποιεῖ καὶ τὸ μὴ σῶμα αὐτὴν δεδεῖχθαι. Καὶ μὴν οὐδὲ σχῆμα ἔχει οὐδὲ χρῶμα ἀναφής τε. Οὐ μὴν ἀλλὰ καὶ ἐκ τῶνδε ἔστι δεικνύναι. Ὁμολογουμένου δὴ ἡμῖν παντὸς τοῦ θείου καὶ τοῦ ὄντως ὄντος ζωῇ ἀγαθῇ κεχρῆσθαι καὶ ἔμφρονι, σκοπεῖν δεῖ τὸ μετὰ τοῦτο ἀπὸ τῆς ἡμετέρας ψυχῆς, οἷόν ἐστι τὴν φύσιν. Λάβωμεν δὲ ψυχὴν μὴ τὴν ἐν σώματι ἐπιθυμίας ἀλόγους καὶ θυμοὺς προσλαβοῦσαν καὶ πάθη ἄλλα ἀναδεξαμένην, ἀλλὰ τὴν ταῦτα ἀποτριψαμένην καὶ καθόσον οἷόν τε μὴ κοινωνοῦσαν τῷ σώματι. Ἥτις καὶ δῆλον ποιεῖ, ὡς προσθῆκαι τὰ κακὰ τῇ ψυχῇ καὶ ἄλλοθεν, καθηραμένῃ δὲ αὐτῇ ἐνυπάρχει τὰ ἄριστα, φρόνησις καὶ ἡ ἄλλη ἀρετή, οἰκεῖα ὄντα. Εἰ οὖν τοιοῦτον ἡ ψυχή, ὅταν ἐφ’ ἑαυτὴν ἀνέλθῃ, πῶς οὐ τῆς φύσεως ἐκείνης, οἵαν φαμὲν τὴν τοῦ θείου καὶ ἀιδίου παντὸς εἶναι; Φρόνησις γὰρ καὶ ἀρετὴ ἀληθὴς θεῖα ὄντα οὐκ ἂν ἐγγένοιτο φαύλῳ τινὶ καὶ θνητῷ πράγματι, ἀλλ’ ἀνάγκη θεῖον τὸ τοιοῦτον εἶναι, ἅτε θείων μετὸν αὐτῷ διὰ συγγένειαν καὶ τὸ ὁμοούσιον. Διὸ καὶ ὅστις τοιοῦτος ἡμῶν ὀλίγον ἂν παραλλάττοι τῶν ἄνω τῇ ψυχῇ αὐτῇ μόνον τοῦτο, ὅσον ἐστὶν ἐν σώματι, ἐλαττούμενος. Διὸ καί, εἰ πᾶς ἄνθρωπος τοιοῦτος ἦν, ἢ πλῆθός τι τοιαύταις ψυχαῖς κεχρημένον, οὐδεὶς οὕτως ἦν ἄπιστος, ὡς μὴ πιστεύειν τὸ τῆς ψυχῆς αὐτοῖς πάντη ἀθάνατον εἶναι. Νῦν δὲ πολλαχοῦ λελωβημένην τὴν ἐν τοῖς πλείστοις ψυχὴν ὁρῶντες οὔτε ὡς περὶ θείου οὔτε ὡς περὶ ἀθανάτου χρήματος διανοοῦνται. Δεῖ δὲ τὴν φύσιν ἑκάστου σκοπεῖσθαι εἰς τὸ καθαρὸν αὐτοῦ ἀφορῶντα, ἐπείπερ τὸ προστεθὲν ἐμπόδιον ἀεὶ πρὸς γνῶσιν τοῦ ᾧ προσετέθη γίγνεται. Σκόπει δὴ ἀφελών, μᾶλλον δὲ ὁ ἀφελὼν ἑαυτὸν ἰδέτω καὶ πιστεύσει ἀθάνατος εἶναι, ὅταν ἑαυτὸν θεάσηται ἐν τῷ νοητῷ καὶ ἐν τῷ καθαρῷ γεγενημένον. Ὄψεται γὰρ νοῦν ὁρῶντα οὐκ αἰσθητόν τι οὐδὲ τῶν θνητῶν τούτων, ἀλλὰ ἀιδίῳ τὸ ἀίδιον κατανοοῦντα, πάντα τὰ ἐν τῷ νοητῷ, κόσμον καὶ αὐτὸν νοητὸν καὶ φωτεινὸν γεγενημένον, ἀληθείᾳ καταλαμπόμενον τῇ παρὰ τοῦ ἀγαθοῦ, ὃ πᾶσιν ἐπιλάμπει τοῖς νοητοῖς ἀλήθειαν· ὡς πολλάκις αὐτῷ δόξαι τοῦτο δὴ καλῶς εἰρῆσθαι· χαίρετ’, ἐγὼ δ’ ὑμῖν θεὸς ἄμβροτος πρὸς τὸ θεῖον ἀναβὰς καὶ τὴν πρὸς αὐτὸ ὁμοιότητα ἀτενίσας. Εἰ δ’ ἡ κάθαρσις ποιεῖ ἐν γνώσει τῶν ἀρίστων εἶναι, καὶ αἱ ἐπιστῆμαι ἔνδον οὖσαι ἀναφαίνονται, αἳ δὴ καὶ ὄντως ἐπιστῆμαί εἰσιν. Οὐ γὰρ δὴ ἔξω που δραμοῦσα ἡ ψυχὴ σωφροσύνην καθορᾷ καὶ δικαιοσύνην, ἀλλ’ αὐτὴ παρ’ αὐτῇ ἐν τῇ κατανοήσει ἑαυτῆς καὶ τοῦ ὃ πρότερον ἦν ὥσπερ ἀγάλματα ἐν αὐτῇ ἱδρυμένα ὁρῶσα οἷα ὑπὸ χρόνου ἰοῦ πεπληρωμένα καθαρὰ ποιησαμένη· οἷον εἰ χρυσὸς ἔμψυχος εἴη, εἶτα ἀποκρουσάμενος ὅσον γεηρὸν ἐν αὐτῷ, ἐν ἀγνοίᾳ πρότερον ἑαυτοῦ ὤν, ὅτι μὴ χρυσὸν ἑώρα, τότε δὴ αὐτὸν ἤδη τοῦ χρήματος θαυμάσειεν ὁρῶν μεμονωμένον, καὶ ὡς οὐδὲν ἄρα ἔδει αὐτῷ κάλλους ἐπακτοῦ ἐνθυμοῖτο, αὐτὸς κρατιστεύων, εἴ τις αὐτὸν ἐφ’ ἑαυτοῦ ἐῴη εἶναι.

11 Περὶ τοιούτου χρήματος τίς ἂν ἀμφισβητοίη νοῦν ἔχων, ὡς οὐκ ἀθάνατον; Ὧι πάρεστι μὲν ἐξ ἑαυτοῦ ζωή, ἣν οὐχ οἷόν τε ἀπολέσθαι· πῶς γὰρ οὐκ ἐπίκτητόν γε οὖσαν οὐδ’ αὖ οὕτως ἔχουσαν, ὡς τῷ πυρὶ ἡ θερμότης πάρεστι; Λέγω δὲ οὐχ ὡς ἐπακτὸν ἡ θερμότης τῷ πυρί, ἀλλ’ ὅτι, εἰ καὶ μὴ τῷ πυρί, ἀλλὰ τῇ ὑποκειμένῃ τῷ πυρὶ ὕλῃ. Ταύτῃ γὰρ καὶ διαλύεται τὸ πῦρ. Ἡ δὲ ψυχὴ οὐχ οὕτω τὴν ζωὴν ἔχει, ὡς ὕλην μὲν οὖσαν ὑποκεῖσθαι, ζωὴν δὲ ἐπ’ αὐτῇ γενομένην τὴν ψυχὴν ἀποδεῖξαι. Ἢ γὰρ οὐσία ἐστὶν ἡ ζωή, καὶ ἔστιν οὐσία ἡ τοιαύτη παρ’ αὐτῆς ζῶσα—ὅπερ ἐστίν, ὃ ζητοῦμεν, ἡ ψυχή—καὶ τοῦτο ἀθάνατον ὁμολογοῦσιν, ἢ ἀναλύσουσιν ὡς σύνθετον καὶ τοῦτο πάλιν, ἕως ἂν εἰς ἀθάνατον ἔλθωσι παρ’ αὐτοῦ κινούμενον, ᾧ μὴ θέμις θανάτου μοῖραν δέχεσθαι. Ἢ πάθος ἐπακτὸν τῇ ὕλῃ λέγοντες τὴν ζωήν, παρ’ ὅτου τοῦτο τὸ πάθος ἐλήλυθεν εἰς τὴν ὕλην, αὐτὸ ἐκεῖνο ἀναγκασθήσονται ὁμολογεῖν ἀθάνατον εἶναι, ἄδεκτον ὂν τοῦ ἐναντίου ᾧ ἐπιφέρει. Ἀλλὰ γάρ ἐστι μία φύσις ἐνεργείᾳ ζῶσα.

12 Ἔτι εἰ πᾶσαν ψυχὴν φήσουσι φθαρτήν, πάλαι ἂν ἔδει πάντα ἀπολωλέναι· εἰ δὲ τὴν μέν, τὴν δ’ οὔ, οἷον τὴν τοῦ παντὸς ἀθάνατον εἶναι, τὴν δ’ ἡμετέραν μή, λεκτέον αὐτοῖς τὴν αἰτίαν. Ἀρχή τε γὰρ κινήσεως ἑκατέρα, καὶ ζῇ παρ’ αὑτῆς ἑκατέρα, καὶ τῶν αὐτῶν τῷ αὐτῷ ἐφάπτεται νοοῦσα τά τε ἐν τῷ οὐρανῷ τά τε οὐρανοῦ ἐπέκεινα καὶ πᾶν ὅ ἐστι κατ’ οὐσίαν ζητοῦσα καὶ μέχρι τῆς πρώτης ἀρχῆς ἀναβαίνουσα. Ἥ τε δὴ παρ’ αὐτῆς ἐκ τῶν ἐν αὐτῇ θεαμάτων κατανόησις αὐτοεκάστου καὶ ἐξ ἀναμνήσεως γιγνομένη πρὸ σώματός τε αὐτῇ δίδωσι τὸ εἶναι καὶ ἀιδίοις ἐπιστήμαις κεχρημένην ἀίδιον καὶ αὐτὴν εἶναι. Πᾶν τε τὸ λυόμενον σύνθεσιν εἰς τὸ εἶναι εἰληφὸς ταύτῃ διαλύεσθαι πέφυκεν, ᾗ συνετέθη. Ψυχὴ δὲ μία καὶ ἁπλῆ ἐνεργείᾳ οὖσα ἐν τῷ ζῆν φύσις· οὐ τοίνυν ταύτῃ φθαρήσεται. Ἀλλ’ ἄρα μερισθεῖσα κερματιζομένη ἀπόλοιτο ἄν. Ἀλλ’ οὐκ ὄγκος τις οὐδὲ ποσόν, ὡς ἐδείχθη, ἡ ψυχή. Ἀλλ’ ἀλλοιωθεῖσα ἥξει εἰς φθοράν. Ἀλλ’ ἡ ἀλλοίωσις φθείρουσα τὸ εἶδος ἀφαιρεῖ, τὴν δὲ ὕλην ἐᾷ· τοῦτο δὲ συνθέτου πάθος. Εἰ οὖν κατὰ μηδὲν τούτων οἷόν τε φθείρεσθαι, ἄφθαρτον εἶναι ἀνάγκη.

13 Πῶς οὖν τοῦ νοητοῦ χωριστοῦ ὄντος ἥδε εἰς σῶμα ἔρχεται; Ὅτι, ὅσος μὲν νοῦς μόνος, ἀπαθὴς ἐν τοῖς νοητοῖς ζωὴν μόνον νοερὰν ἔχων ἐκεῖ ἀεὶ μένει—οὐ γὰρ ἔνι ὁρμὴ οὐδ’ ὄρεξις—ὃ δ’ ἂν ὄρεξιν προσλάβῃ ἐφεξῆς ἐκείνῳ τῷ νῷ ὄν, τῇ προσθήκῃ τῆς ὀρέξεως οἷον πρόεισιν ἤδη ἐπιπλέον καὶ κοσμεῖν ὀρεγόμενον καθὰ ἐν νῷ εἶδεν, ὥσπερ κυοῦν ἀπ’ αὐτῶν καὶ ὠδῖνον γεννῆσαι, ποιεῖν σπεύδει καὶ δημιουργεῖ. Καὶ τῇ σπουδῇ ταύτῃ περὶ τὸ αἰσθητὸν τεταμένη, μετὰ μὲν πάσης τῆς τῶν ὅλων ψυχῆς ὑπερέχουσα τοῦ διοικουμένου εἰς τὸ ἔξω καὶ τοῦ παντὸς συνεπιμελουμένη, μέρος δὲ διοικεῖν βουληθεῖσα μονουμένη καὶ ἐν ἐκείνῳ γιγνομένη, ἐν ᾧ ἐστιν, οὐχ ὅλη οὐδὲ πᾶσα τοῦ σώματος γενομένη, ἀλλά τι καὶ ἔξω σώματος ἔχουσα. Οὔκουν οὐδὲ ὁ ταύτης νοῦς ἐμπαθής· αὕτη δὲ ὁτὲ μὲν ἐν σώματι, ὁτὲ δὲ σώματος ἔξω, ὁρμηθεῖσα μὲν ἀπὸ τῶν πρώτων, εἰς δὲ τὰ τρίτα προελθοῦσα εἰς τὰ ἐπίταδε νοῦ, ἐνέργεια νοῦ μένοντος ἐν τῷ αὐτῷ καὶ διὰ ψυχῆς πάντα καλῶν πληροῦντος καὶ διακοσμοῦντος, ἀθανάτου δι’ ἀθανάτου, εἴπερ ἀεὶ καὶ αὐτὸς ὢν ἔσται δι’ ἐνεργείας ἀπαύστου.

14 Περὶ δὲ τῆς τῶν ἄλλων ζῴων ψυχῆς, ὅσαι μὲν αὐτῶν σφαλεῖσαι καὶ μέχρι θηρίων ἧκον σωμάτων, ἀνάγκη καὶ ταύτας ἀθανάτους εἶναι. Εἰ δὲ ἔστιν ἄλλο τι εἶδος ψυχῆς, οὐκ ἄλλοθεν ἢ ἀπὸ τῆς ζώσης φύσεως δεῖ καὶ ταύτην εἶναι καὶ αὐτὴν οὖσαν ζωῆς τοῖς ζῴοις αἰτίαν, καὶ δὴ καὶ τὴν ἐν τοῖς φυτοῖς· ἅπασαι γὰρ ὡρμήθησαν ἀπὸ τῆς αὐτῆς ἀρχῆς ζωὴν ἔχουσαι οἰκείαν ἀσώματοί τε καὶ αὗται καὶ ἀμερεῖς καὶ οὐσίαι. Εἰ δὲ τὴν ἀνθρώπου ψυχὴν τριμερῆ οὖσαν τῷ συνθέτῳ λυθήσεσθαι 〈λέγεται〉 καὶ ἡμεῖς φήσομεν τὰς μὲν καθαρὰς ἀπαλλαττομένας τὸ προσπλασθὲν ἐν τῇ γενέσει ἀφήσειν, τὰς δὲ τούτῳ συνέσεσθαι ἐπὶ πλεῖστον· ἀφειμένον δὲ τὸ χεῖρον οὐδὲ αὐτὸ ἀπολεῖσθαι, ἕως ἂν ᾖ, ὅθεν ἔχει τὴν ἀρχήν. Οὐδὲν γὰρ ἐκ τοῦ ὄντος ἀπολεῖται.

15 Ἃ μὲν οὖν πρὸς τοὺς ἀποδείξεως δεομένους ἐχρῆν λέγεσθαι, εἴρηται. Ἃ δὲ καὶ πρὸς τοὺς δεομένους πίστεως αἰσθήσει κεκρατημένης, ἐκ τῆς ἱστορίας τῆς περὶ τὰ τοιαῦτα πολλῆς οὔσης ἐκλεκτέον, ἔκ τε ὧν θεοὶ ἀνεῖλον κελεύοντες μῆνιν ψυχῶν ἠδικημένων ἱλάσκεσθαι τιμάς τε νέμειν τεθνηκόσιν ὡς ἐν αἰσθήσει οὖσι, καθὰ καὶ πάντες ἄνθρωποι ποιοῦσιν εἰς τοὺς ἀπεληλυθότας. Πολλαὶ δὲ ψυχαὶ πρότερον ἐν ἀνθρώποις οὖσαι σωμάτων ἔξω γενόμεναι οὐκ ἀπέστησαν τοῦ εὐεργετεῖν ἀνθρώπους· αἳ δὴ καὶ μαντεῖα ἀποδειξάμεναι εἴς τε τὰ ἄλλα χρῶσαι ὠφελοῦσι καὶ δεικνύουσι δι’ αὐτῶν καὶ περὶ τῶν ἄλλων ψυχῶν, ὅτι μή εἰσιν ἀπολωλυῖαι.

2.4.7 О бессмертии души

1 А бессмертен ли каждый из нас, или целиком гибнет, или же какая-то часть уходит в рассеяние и гибель, а другая — чем собственно каждый и является — остается во веки, — все это можно понять, если провести соответствующее природе исследование.
Человек, разумеется, не может быть чем-то простым, но у него есть душа, а также тело, приданное нам то ли в качестве орудия, то ли каким другим способом. Примем покамест такое разделение и рассмотрим, какова природа и сущность того и другого. А именно, тело, будучи и само чем-то составным, ни с точки зрения рассудка не может пребывать, да и чувство видит, что оно разрушается, истлевает и подвергается разнообразным пагубам, поскольку каждое из составляющих его несется в свое место, и одно уничтожает другое, и переходит в другое, и губит его, — в особенности когда в веществе нет сдружающей души. И если взять каждое в отдельности, то тело, оказавшись само по себе, не едино, поскольку допускает разделение на форму и материю, которые необходимо входят в состав даже простых тел. Так что и они — в силу наличия у них как у тел величины — рассекаются и раздробляются на мелкие части и на этом основании также подлежат уничтожению.
Поэтому мы не целиком бессмертны, если тела — часть нас; если же они наше орудие, то оно — как данное на какое-то время — как раз и должно быть временным по своей природе. А душа — наиглавнейшее в нас, то есть сам человек; и в таком случае она должна быть по отношению к телу или как вид к материи, или как пользующийся орудием; но так или иначе самим человеком будет душа.

2 — Но какова природа этого?
— Я думаю, будучи телом, она во всяком случае подлежала бы разделению, поскольку всякое тело — составное. Если же она не тело, а другой природы, то и ее нужно рассматривать либо таким же, либо каким-то иным способом. И первое, что необходимо рассмотреть, — на что разделяется это тело, которое они называют душой.
А именно, поскольку душе необходимым образом принадлежит жизнь, необходимо, чтобы это тело — душа — если она состоит из двух или большего числа тел, то чтобы каждое — из двух или из многих — обладало врожденной жизнью, или чтобы одно обладало, а другое нет, или чтобы ни одно из двух — или из многих — не обладало. И тогда, если бы быть живым было свойственно одному из них, оно и было бы душою.
Но что же это за тело, если оно само от себя обладает жизнью? Согласимся, что огонь, воздух, вода и земля сами по себе лишены души (так что если в каком из них наличествует душа, то оно пользуется жизнью благопривнесенной), а помимо этих других тел нет. И если кому-то кажется, что есть стихии помимо этих, речь опять-таки шла бы о телах, а не о душах, причем о телах, не наделенных жизнью.
Если сочетание тел, ни одно из которых не обладает жизнью, создает жизнь, это нелепо; если жизнью обладает каждое, довольно и одного; но скорее всего просто невозможно, чтобы схождение тел производило жизнь и лишенное разума рождало ум.
И, разумеется, они не будут утверждать, что жизнь и ум возникают от какого угодно смешения. Значит должно быть то, что упорядочивает и является причиной смешения, так что у него и будет статус души. Потому что не то что составное, но даже простое тело не может появиться в сущих без души, сущей во всем, если только тело создается понятием, привходящим в материю, а это понятие не может прийти ниоткуда, кроме как от души.

3 Если же возразят, что дело обстоит не так, а душу производят сошедшиеся атомы, или неделимые, составляя единство и начиная испытывать сходные чувства, — опровергать это можно и ссылкой на то, что они только сополагаются, а не создают однородного целого, поскольку ни единство, ни общее чувство не возникают у тел, которые ничего не чувствует и не могут объединиться, а у души есть чувство самой себя;
и на то, что из неделимых не может возникнуть ни тело, ни величина.
И можно также ссылаться на то, что —
поскольку речь идет о простом теле —
они не станут утверждать, что оно обладает жизнью от самого себя как нечто материальное (поскольку материя бескачественна),
а значит жизнь привносится тем, что имеет статус вида;
и если они согласятся, что этот вид — сущность, то душа окажется не сочетанием вида и материи, но только одним из них, что уже не может быть телом, поскольку не состоит из материи, — в противном случае мы вновь опровергнем их тем же способом.
Если же они скажут, что она — некое состояние материи, а не сущность, им придется объяснить, откуда это состояние и жизнь пришли в материю, поскольку материя не может сама придать себе форму и вложить в себя душу.
Следовательно, должен быть некий поставщик жизни, причем будет ли он поставлять ее материи или какому-нибудь телу, сам он должен быть вне и за пределами материальной природы,
тем более что без некоей силы души никакое тело вообще не может существовать, потому что тело течет, его природа состоит в движении, так что будь всё телами, они бы тут же погибли, даже если б одному из них присвоить имя души:
дело в том, что оно испытывало бы те же самые состояния, что и все остальные тела, поскольку у них была бы одна материя.
Более того, тела вообще не смогут возникнуть, но останутся в материи, если не будет того, что придаст ей форму.
А скорее всего вообще не сможет быть даже материя, так что разложится и все наше мироздание, если доверить его объединяющей силе некоего тела, придав ему статус «души» даже с помощью имен — я разумею «воздух» и «дыхание», то есть самое рассеянное и то, чье бытие в качестве чего-то одного — не от него самого.
В самом деле, поскольку все тела дробятся, разве не сделает наше мироздание бессмысленным и несущимся как придется тот, кто поручает его одному из них?
Какой порядок в дыхании, если оно само требует порядка у души? Какое понятие, или ум?
Так что если есть душа, то все тела служат ей для составления мира и каждого живого существа, поскольку разные силы разных тел вместе содействуют целому. Если же в совокупности тел душа не наличествует, тела вообще не могут существовать, не говоря уже о существовании упорядоченном.

4 Но они и сами, понуждаемые истиной, свидетельствуют, что прежде тел должен быть некий превосходящий их вид души, поскольку полагают, что их дыхание — разумно, а огонь — мыслит,
— словно без огня и дыхания некая сильнейшая данность не может пребывать в сущих, и ей нужно искать, в чем поместиться, тогда как на самом деле нужно искать, в чем поместить эти тела, поскольку тела должны помещаться в неких силах души. И если они считают, что помимо дыхания нет никакой жизни и души, то что означает их пресловутое «определенное состояние», к которому они прибегают, будучи вынуждены предположить помимо тел некую иную природу — деятельную?
Если не всякое дыхание душа (поскольку есть множество неодушевленных дыханий) и они будут говорить об «определенном состоянии дыхания», то это «определенное состояние» и это «отношение» им следует признать либо чем-то из сущих, либо ничем. Но если ничем, значит «определенное состояние дыхания» будет просто дыханием, а «определенное состояние» — просто словом.
И в таком случае им придется сказать, что ничто другое также не существует, кроме материи, в том числе и душа, и бог, так что все это — просто слова, а существует только то.
Если же она «отношение» сущих и потому отличается от подлежащего и материи, каковое «отношение» находится в материи,
но само нематериально, поскольку в его состав материя уже не входит, — она должна быть неким понятием, а не телом, то есть какой-то другой природой.
Кроме того, невозможность для души быть каким-либо телом не менее очевидна вот из чего. А именно, тело либо горячее либо холодное, либо твердое либо мягкое, либо жидкое либо твердое, либо белое либо черное, и обладает всеми прочими качествами, которые у разных тел разные. Причем только горячее — греет, только холодное будет охлаждать, а легкое — появившись и присутствуя — сделает легким, тяжелое — тяжелым; и черное сделает черным, а белое — белым. Потому что огню не свойственно охлаждать, холоду — согревать.
Но душа-то и в разных живых существах проявляется всякий раз особенным образом, и в одном и том же может проявлять противоположные свойства: то делает твердым, то рассыпает, и то сгущает, то разряжает, то делает черным, то белым, то легким, то тяжелым; хотя должна была бы делать каким-то одним, например, по цвету или чему-то другому — в соответствии со свойственным ей как телу качеством; но на самом деле у нее множество проявлений.

5 А как она будет производить множество движений, а не одно, когда у всякого тела — одно движение?..
Если же причиной одних движений они назовут предпочтения, а причиной других — понятия, то хотя это и верно, однако ж у тела нет предпочтения и понятий, поскольку их много, а тело — одно, причем простое, так что ему не свойственно понятие — кроме разве того, какое дано ему от предписавшего ему быть теплым или холодным.
Обеспечивать с течением времени рост, причем до определенной меры, — откуда это может взяться у тела, которому расти свойственно, а способности обеспечивать рост оно само по себе лишено? — Разве что как некий объем материи оно может быть привлечено ради содействия тому, что обеспечивает рост само по себе.
И если обеспечивает рост душа, являющаяся телом, ей придется и самой расти (ясное дело, путем прибавления равного тела, если она хочет идти вровень с тем, чей рост она обеспечивает).
При этом прибавляемое будет либо душой, либо неодушевленным телом.
И если душой, то откуда и каким образом она привходит и как прибавляется?
Если же прибавляемое лишено души, то как оно сделается одушевленным, согласуется с прежним, станет одно с ним и приобщится одних мнений с этой прежней душой, а не будет в качестве иностранки в неведении относительно того, что знает другая?..
Если же — как с остальным нашим объемом — что-то от нее будет утекать, что-то привходить, и при этом не будет оставаться ничего тождественного, как тогда мы сможем помнить и как узнавать знакомых, если душа у нас никогда не будет тою же самой?
Далее, если она тело, а природа тел, делимых на множество частей, — нетождественность каждой части целому, то если душой будет некое тело определенной величины, которое при уменьшении перестанет быть душой, в этом случае она, как и всякое количество, при вычитании перестанет быть тем, чем была раньше;
если же душой будет некое тело, обладающее определенной величиной, которое при изменении объема остается тем же по качеству, то хотя она и будет меняться как тело и как количество, однако же может сохранять тождественность по качеству, отличающемуся от количества.
Итак, что скажут по этому поводу утверждающие, что душа — тело?
Во-первых, относительно каждой части души одного и того же тела: является ли каждая часть такой же душой, что и душа в целом, и часть части, и так далее?
Если является, значит та или иная величина ничего не прибавляет к ее сущности; а должна бы, будь душа количеством; также она должна целиком присутствовать повсюду, что для нее невозможно уже как для тела — в качестве того же самого целого быть во многих частях и в каждой части оставаться тем же, что и целое.
Если же они скажут, что каждая из частей не является душой, значит душа у них состоит из неодушевленного;
и вдобавок у каждой души будет определенная величина, так что в обоих случаях — и при увеличении, и при уменьшении — она уже не будет душою.
Далее. Когда при одном совокуплении, то есть от одного семени, рождаются близнецы, — или даже, как у всех других животных, рождается много детенышей, то есть семя распределяется в несколько мест, но каждая его часть представляет собой целое, — то разве это не учит тех, кто хочет учиться, что все то, часть чего тождественна целому, по своей сущности стоит выше количественной определенности, из чего с необходимостью вытекает, что оно должно быть чем-то неколичественным? В этом случае оно может оставаться тем же самым при сокращении количества, поскольку ему нет дела до количества и объема, раз его сущность — нечто иное.
Душа и понятия, таким образом, — не количество.

6 А что душа, будь она телом, не будет ни чувством, ни мыслью, ни знанием, ни добродетелью, ни чем бы то ни было прекрасным, ясно из следующего.
Если нечто намерено что-нибудь воспринять, оно должно быть единым и воспринимать все с помощью чего-то одного и в том случае, когда множество предметов входит через несколько органов чувств, или множество качеств одного предмета, или когда одно чувство воспринимает что-то сложное, например, человеческое лицо: потому что нельзя сказать, будто нос воспринимается одним, а глаза — другим, но нечто одно воспринимает все сразу.
При этом если одно воспринимается зрением, а другое слухом, должно быть нечто одно, в чем встречаются и то, и другое: в противном случае как можно сказать, что они разные, если эти чувственные восприятия не сошлись в чем-то одном? Следовательно, это одно должно быть чем-то вроде центра, а к нему сходящимися от окружности радиусами должны протягиваться возникающие отовсюду впечатления, причем таким центром должно быть воспринимающее, которое действительно едино.
Если же оно окажется протяженным, и впечатления будут попадать вроде как на разные концы линии,
то либо каждое вновь будет встречаться с другим в одном и том же месте, например, в центре;
либо концы будут сами по себе, и тогда у каждого органа чувств будут свои впечатления (то есть так же, как если бы я чувствовал одно, а ты другое).
Поэтому если чувственно воспринимаемое будет единым (например, лицо), то либо оно будет собираться в чем-то одном — что, как представляется, и происходит: а именно, зримое собирается в центре зрачка (а иначе как зрачок мог бы видеть очень большие предметы?) и далее, собравшись в еще большей степени, на пути к ведущему началу оказывается чем-то вроде неделимых мыслей —
и тогда это одно окажется неделимым;
либо — если бы оно было величиной — чувственно воспринимаемое стало бы распределяться по ней, так что каждая часть воспринимала бы свое и ничто в нас не обладало бы восприятием чувственного образа в целом.
Но всякое воспринимающее начало едино: на какие, в самом деле, части оно может разделиться? Оно во всяком случае не будет подгонять равное к равному, потому что ведущее начало не равно ни одному чувственному образу.
Так на сколько же частей производить деление? Может быть, оно будет делиться ровно на число разных частей поступающего чувственного образа? Так что каждая из этих частей (души, как я понимаю) будет воспринимать также и своими частями...
Или части частей будут невосприимчивыми? Но это невозможно. А если любая часть будет воспринимать все, то поскольку величине свойственно делиться до бесконечности, то неизбежно выйдет, что у каждого бесконечно много впечатлений от каждого чувственно воспринимаемого предмета, например, бесконечные зрительные образы той же самой вещи в нашем ведущем начале.
При этом у чувствующего, если оно тело, восприятие не может возникать иначе, нежели оттиски перстней в воске — неважно, будет ли чувственный образ запечатлен в крови или в воздухе. И если в жидких телах (что более вероятно), то образ изгладится как в воде, и тогда не будет памяти.
Если же отпечатки остаются, то либо нельзя запечатлеваться другим, поскольку держатся эти, так что не будет новых впечатлений; либо с появлением других будут пропадать прежние, так что нельзя будет вспоминать.
Но если возможно воспоминание и восприятие одного наряду с другим без препятствий со стороны прежнего, значит не может душа быть телом.

7 То же самое можно увидеть и на примере боли и чувства боли.
Всякий раз когда кто-то говорит, что у него боль в пальце, страдание связано, разумеется, с пальцем; но они, очевидно, согласятся, что чувство боли возникает в ведущем начале. Несмотря на то, что страдающая часть не является дыханием, чувствует ведущее начало, и то же самое чувство испытывает вся душа. Как это происходит?
Они скажут «передачей»: а именно, сначала возбуждается дыхание-душа около пальца, затем оно передает это ближайшему, то следующему — покамест не достигнет ведущего начала. Тогда — если первое заболевшее чувствовало — необходимо, чтобы чувство второго было другим (если чувство — посредством передачи), а третьего — третьим, так что в связи с одним болезненным чувством их возникает много и даже бесконечно много, а потом ведущее начало ощутит их все, а также помимо них испытает и свое собственное чувство.
Однако на самом деле каждое из них не будет чувством боли в пальце, но ощущение, возникшее рядом с пальцем, будет чувством боли в ладони, третье — что боль повыше, так что этих болезненных ощущений много, и ведущее начало чувствует не боль рядом с пальцем, а ближайшую себе, и испытывает только ее, а все остальные оставляет без внимания, не зная, что болит палец...
Таким образом, если путем передачи не может возникать чувство состояний такого рода, и если не может одна часть тела (поскольку оно — некий объем) испытывать состояние другой части (потому что у всякой величины здесь одно, а там — другое), следует предположить чувствующее начало, способное повсюду сохранять самотождественность. Но обладать такой способностью может некое сущее, отличное от тела.

8 А что мыслить также невозможно, если б душа была телом — каким угодно, следует доказывать исходя из следующего.
Если чувствовать означает воспринимать душою с помощью тела то, что доступно чувствам, не может мышление также быть восприятием с помощью тела, или оно окажется тем же, что и чувство.
Если, таким образом, мыслить означает воспринимать без помощи тела, то имеющее мыслить с тем большим основанием должно не быть телом.
Далее, если чувство обращено на чувственно воспринимаемое, а мысль — на умопостигаемое, —
даже если это им не по вкусу, так ведь все равно будут мысли о чем-то умопостигаемом и восприятия того, что лишено величины, —
то как она, будучи величиной, будет мыслить не имеющее величины и будет делимым мыслить неделимое?
Разве что некоей своей неделимой частью.
Но если так, имеющее мыслить не будет телом: в самом деле, не нужно целого, чтобы коснуться, поскольку будет довольно прикосновения одной частью.
Если же они допустят, и это правильно, что первые мысли направлены на совершенно чистое от всякой телесности, то есть на каждую вещь как таковую, отсюда с необходимостью следует, что мыслящее познает, будучи (или сделавшись) чистым от тела.
Если же они возразят, что мысли обращены на формы, находящиеся в материи, то ведь формы оказываются совершенно без тел, когда их абстрагирует ум: ведь не с плотью же и вообще не с материей абстракция круга, треугольника, линии и точки. Поэтому и душа должна абстрагироваться от тела в операциях такого рода.
Следовательно, и сама она не должна быть телом.
Я также думаю, что лишены величины красота и справедливость, — а их мы также мыслим. Поэтому душа, когда они окажутся перед ней, вместит их своей неделимой частью, и как в неделимом они в ней и будут обретаться.
А как у души, если она тело, могут быть ее добродетели: воздержность и справедливость, а также мужество и прочие? Неким видом дыхания или крови должна быть воздержность, праведность, или мужество,
— если только мужество не будет невосприимчивостью дыхания, воздержность — его ровностью, а красота — неким благообразием принимаемых им очертаний, усмотрев каковое, мы говорим, что такие-то в расцвете телесной красоты.
Но если сила и красота в этих принимаемых очертаниях дыханию еще пристала, то зачем дыханию нужно воздерживаться, вместо того чтобы блаженствовать, обнимаясь и прижимаясь к тому, в чем оно разогреется или соразмерной «достигнет прохлады», или окажется рядом с чем-нибудь мягким, нежным и гладким?
И почему оно будет заботиться о распределении по достоинству?
А к правилам добродетели и к остальным умопостигаемым предметам будет ли душа приобщаться как к чему-то вечному, или же добродетель в ком-то возникает, приносит свою пользу и вновь исчезает?
Но тогда кто же их внушает и на основании чего? Согласимся, что тогда должно пребывать то, на основании чего. Поэтому следует, чтобы они были вечными и пребывающими, как и относящееся к геометрии; а если вечными и пребывающими, значит не телами. Поэтому следует, чтобы таким было и то, в чем они будут. Поэтому следует, чтобы душа не была телом, поскольку телесная природа сплошь текуча.

8a Если же они, видя действия тел (нагревание, охлаждение, толчки, давление), помещают душу в этом, то есть вроде как располагают ее в деятельной области, то они не учитывают, во-первых, что сами тела также производят эти действия благодаря имеющимся в них бестелесным силам;
что, далее, силы души, на наш взгляд, не это, а мышление, чувство, рассудок, желание, благоразумная предусмотрительность, то есть все то, что предполагает некую иную сущность.
Таким образом, передав силы бестелесных сущностей телам, на долю тех они ни одной не оставляют. А что даже тела могут, что могут, благодаря бестелесным силам, ясно из следующего. А именно, они согласятся, что качество и количество — не одно и то же, и что всякое тело — такое-то по количеству, но может не иметь качества (такова у них материя). Но соглашаясь с этим, они тем самым согласятся, что качество, отличаясь от количества, отличается от тела: потому что как — не будучи количеством — оно будет телом, если всякое тело — количество? Кроме того, как уже говорилось где-то выше, если всякое тело и всякий объем при разделении перестают быть тем, чем были, но при этом в каждой части раздробленного тела целиком сохраняется то же самое качество, например, сладость меда остается той же самой сладостью в каждой капле, — значит сладость как таковая не может быть телом; и точно так же все остальные.
Далее, если бы силы были телами, то мощные силы должны были бы представлять собой большие объемы, а те, что способны совершать нечто малое, — малые объемы. Если же у больших объемов малые силы, а некоторые мельчайшие объемы обладают величайшими силами, значит следует возводить способность действия к чему-то иному, нежели величина; следовательно, к чему-то лишенному величины.
А что одна и та же материя, будучи, как они говорят, телом, производит разные действия, когда принимает качества, —
разве это не делает ясным, что прибавились нематериальные и бестелесные понятия?
Пусть они не говорят, что живые существа умирают, потому что уходят дыхание и кровь: конечно, без них нельзя, но ведь нельзя и без многого другого, что никак не может быть душой. Поэтому то, что распространяется по всему живому существу, — это не дыхание и не кровь, а душа.

8b Далее, если душа распространилась по всему живому существу, будучи телом, она должна быть смешана так же, как происходит смешение во всех прочих телах. И если смешение тел не допускает, чтобы что-либо находящееся в смеси как таковое было в действительности, душа также уже не сможет действительно находиться в телах, но только в возможности, поскольку она уже перестала быть душой. Так, если сладкое смешалось с горьким, сладкого больше нет; значит нет у нас и души.
И когда нечто, будучи телом, смешано с другим телом «по всему объему», так что где одно, там и другое, тогда оба объема занимают равное место; и поскольку не происходит никакого увеличения при внедрении одного в другое, не останется того, чего бы внедренное не пересекало.
Потому что смешение означает не то, что попеременно чередуются большие части (это он назовет «соположением»), но что внедренное, распространившись по всему —
даже если оно меньше, что невозможно: меньшее оказывается равным большему —
так вот, распространившись, оно пересекает всё, причем по всем направлениям. В таком случае с необходимостью получается, что если в каждой точке — тело, а между точками тела нет, значит произошло деление тела на точки, что невозможно. Если же деление продолжается бесконечно — потому что какое ни возьми тело, оно делимо — значит число частей будет бесконечно не только в возможности, но и в действительности. Таким образом, распространение «по всему объему» для тела невозможно; а душа распространяется «по всем объемам»; следовательно, она бестелесна.

8c Что же касается их утверждения, согласно которому все то же дыхание, прежде бывшее «природой», попав в холодное и стиснувшись, становится душой, поскольку в холоде оно истончается
(что нелепо и само по себе, поскольку многие живые существа возникают в тепле и обладают душой не в результате охлаждения, но тем не менее они утверждают, что «природа» предшествует душе, поскольку душа возникает в силу внешних обстоятельств), получается, что они тем самым первым делают худшее, и даже ему предшествующее, слабейшее, так называемое «состояние», а ум оказывается на последнем месте, поскольку он, ясное дело, происходит от души.
В противном случае, то есть если ум предшествует всему, он должен следом произвести душу, затем природу, и всякий раз должно следовать худшее, как оно естественно.
Поэтому если у них и бог — в той мере, в какой он ум — более поздний, рожденный, и ум у него благоприобретенный, значит не может существовать ни душа, ни ум, ни бог. Если окажется некое бытие в возможности, но при этом прежде него не будет некоего бытия в действительности и ума, то оно не перейдет в действительность: что, в самом деле, приведет его в действительность, если кроме него не будет того, что ему предшествует? А если оно само будет переводить себя в действительность (что нелепо), то только потому, что направит взгляд на нечто, существующее не в возможности, а в действительности.
Впрочем, если бытие в возможности начнет постоянно пребывать тем же самым, оно сможет вести к действительному бытию благодаря себе самому, и эта самотождественность будет тем, что лучше возможного, выступая чем-то вроде предмета стремления для него.
Следовательно, это будет первичным, то есть то, что лучше, что отличается от тела, и всегда существует в действительности. Следовательно, ум и душа первичны по сравнению с природой.
Следовательно, нельзя быть душе ни дыханием, ни телом.
И хотя у других есть иные доказательства того, что душу нельзя считать телом, но и сказанного достаточно.

8d Если она — другой природы, нужно исследовать, какой именно. Может быть, отличаясь от тела, она — какое-то свойство тела, например, гармония?
А именно, называя это свойство гармонией, последователи Пифагора полагают, что — на свой лад — оно примерно такого рода, что и гармония, производимая струнами: как здесь при соответствующем натяжении струн появляется некое, скажем, состояние, называемое гармонией, так и тело, оказываясь определенным смешением разнородных составляющих, производит жизнь и душу, которая также есть некое состояние того, что находится в смешении.
Против такого представления, то есть о том, что это невозможно, уже много высказано. А именно: одно — первично, это душа, а гармония — нечто позднейшее; она начальствует над телом, приказывает ему и часто сражается с ним, а может себя так вести как раз потому, что не является гармонией;
она — сущность, а гармония — не сущность; смешение тел, из которых мы состоим, если оно пропорционально, будет, скорее, здоровьем;
в каждой части — поскольку смесь разная — должна быть своя душа, так что душ должно быть много;
и самое главное: необходимо, чтобы до этой души была другая душа, создающая эту гармонию, как при музыкальных инструментах есть музыкант, который сообщает струнам гармонию, поскольку сам знает некую пропорцию, в соответствии с которым будет настраивать; согласимся, что ни сами струны, ни тела не смогут привести себя в гармонию.
И в целом они также производят из неодушевленного одушевленное, и из неупорядоченного — то, что случайно оказывается упорядоченным, и сам порядок — не от души: наоборот, она сама получает существование от некоего самопроизвольно возникшего порядка.
А вот как можно рассмотреть понятие энтелехии, а именно то, в каком смысле оно применяется к душе. Утверждают, что в составном душа занимает чин вида по отношению к материи, каковой является одушевленное тело, причем не всякое тело, и вообще не тело с точки зрения телесности, а «естественное, наделенное органами, в потенции обладающее жизнью». Тогда, если душа подобна той форме, которая придана телу, как меди придается форма статуи, то и при разделении тела душа делится, и при отсечении какой-то части часть души остается с отсеченной; помимо этого она не будет отлучаться в снах, если уж энтелехия должна быть от природы связана с тем, энтелехией чего она является; а на самом деле, и сна не будет.

8e Далее, если она энтелехия, в ней не будет спора между разумом и страстями, но все в целом будет испытывать одно и то же без разногласий с самим собою.
И, пожалуй, будут возможны только ощущения, но невозможны мысли.
Вот почему они сами вводят также некую другую душу, или ум, каковой полагают бессмертным.
Далее, необходимо, чтобы рассудочная душа была энтелехией в каком-то ином смысле, — если нужно использовать это имя. Но даже чувствующая душа, раз она сохраняет впечатления от отсутствующих чувственно воспринимаемых предметов, будет хранить их, судя по всему, независимо от тела; в противном случае они будут присутствовать в нем как некие формы и отображения, и тогда нельзя будет получать другие, если они таким образом присутствуют в нем.
Следовательно, душа обладает чувствами не как неотделяемая энтелехия.
Но и начало вожделеющее — не пищи и не питья, но чего-нибудь помимо тела, — оно также не есть неотделяемая энтелехия.
Пожалуй, остается еще растительное начало, в связи с которым могло бы возникнуть сомнение, не окажется ли душа с этой точки зрения неотделяемой энтелехией. Но даже оно, похоже, не таково. А именно, если начало всякого растения в корне, и все остальное тело растения сохнет вплоть до корня, и во многих растениях душа внизу, ясно, что она, оставив все прочие части, стягивается во что-то одно; следовательно, она не находилась в целом как неотделяемая энтелехия.
С другой стороны, прежде чем вырасти растение находилось в некоем малом объеме.
Поэтому, если она и из выросшего растения переходит в малое и из малого распространяется по всему, что мешает ей и вообще существовать отдельно?
И как она, не имея частей, может быть энтелехией делимого на части тела?
Затем, та же самая душа, покидая одно живое существо, становится душой другого: но как, побыв душой предшествующего, она может стать душой следующего, если она была энтелехией какого-то одного? — А очевидно это становится из перехода одних живых существ в другие живые существа.
Следовательно, она обретает бытие не как чей-то вид, но она есть сущность, не потому получающая бытие, что помещается в теле, но поскольку она существует еще до того, как стать душой такого-то: например, у животного не тело порождает его душу. Но если она не тело, и не определенное состояние тела, но действие и созидание, так что многое и в ней, и благодаря ей, то — будучи некой сущностью, отличной от тела, — какова она? Я думаю, ясно, что та, какую мы называем сущностью по существу. А все то, что связано с телом, можно назвать не сущностью, а становлением, то есть «возникающим и гибнущим, но по существу никогда не сущим», тем, что сохраняется благодаря приобщенности к сущему, насколько всякий раз удается к нему приобщиться.

9 А иная природа, обладающая бытием от самой себя, есть все по существу сущее, то, что не возникает и не гибнет. В противном случае исчезнет и все остальное и больше уже не сможет возникнуть, если погибнет то, что обеспечивает ему сохранность — как всему прочему, так и миру в целом, хранимому и украшаемому душой.
Потому что началом движения является она, поставляющая движение всему остальному, а сама движущаяся благодаря себе самой; и дарящая одушевленному телу жизнь, а сама обладающая ею от себя самой и никогда ее не теряющая, потому что обладает от себя самой.
Потому что не у всего жизнь благоприобретенная — иначе можно уйти в бесконечность; поэтому должна быть некая первично живая природа, которая необходимым образом должна быть неуничтожимой и бессмертной в качестве начала жизни и для всего остального.
Именно здесь должно помещаться все божественное и блаженное, обладающее жизнью от самого себя и бытием от самого себя, причем обладающее жизнью и бытием первично, не знающее изменения по сущности, не возникающее и не исчезающее. Потому что из чего ему возникать и во что исчезать? Так что если имя бытия применяется к нему в истинном смысле, оно не должно то быть, то не быть, —
как и белое, а оно — цвет, не может быть то белым, то небелым; и если бы белое — наряду с тем, что оно белого цвета — было сущим, то было бы всегда; но у него — только белый цвет.
Если же у некой вещи сущее наличествует от нее самой, причем первично, оно будет вечно сущим.
Поэтому то, что есть сущее первично и вечно, не должно быть чем-то безжизненным вроде камня или дерева, но обладающим жизнью, причем у него должна быть жизнь чистая —
в той мере, в какой оно продолжает принадлежать только самому себе;
а что сочетается с худшим, то хотя у него и будет препятствие на пути к наилучшему, однако же — поскольку его природа не погибла — оно вновь обретет «изначальное состояние, восходя к собственно своему».

10 Что душа сродни природе божественнейшей и вечной, ясно показывает уже и доказательство того, что она не тело; кроме того у нее нет очертаний, цвета, и она неосязаема. Однако ж это можно показать исходя и вот из чего.
Поскольку мы безусловно соглашаемся, что все вечное и сущностно сущее обладает жизнью благой и разумной, следует рассмотреть и относительно низшего, какова его природа, начав с нашей души. Но только давайте возьмем душу не в теле, когда она приобрела неразумные вожделения и порывы и вместила другие страсти, а душу, отчистившуюся от этого и в меру возможного не имеющую с телом дела. Любая такая душа как раз и покажет, что зло у души накладное и чужеродное, и если она чиста, то в ней обнаруживается наилучшее — «разум и прочая добродетель», причем как свойственное ей.
Но ежели душа такова, когда возвратится к себе самой, как не признать, что она той же природы, какую мы признаем во всем божественном и вечном? В самом деле, разум и подлинная добродетель, будучи божественны, не могут возникнуть в чем-либо ничтожном и смертном, так что необходимо таковому быть божественным, раз у него есть доля в божественном в силу сродства и единосущия с ним.
В силу этого всякий из нас, кто таков, может мало чем отличаться от горнего, душою как таковой уступая только в том, что она в теле. В силу этого также, если бы всякий человек был таким или же у какого-нибудь сообщества людей были такие души, то не нашлось бы никого до такой степени недоверчивого, чтобы не уверовать в полное бессмертие души как таковой.
Но на деле, видя, что душа у большинства повсюду покалечена, люди не думают о ней, как о чем-то божественном и бессмертном. Однако следует рассматривать сущность каждого, взирая на него в его чистоте, поскольку привнесенное всегда мешает познанию того, во что оно привнесено.
Рассматривай же, отделив... — а лучше:
пусть отделивший узрит себя и пусть уверует в собственное бессмертие, когда станет созерцать себя уже в умопостигаемом и чистом. Ведь он увидит ум, зрящий не это чувственно воспринимаемое и смертное, но вечным осмысляющий вечное, все то, что в умопостигаемом, и себя самого, ставшего умопостигаемым и светлым миром, освещаемым истиною, исходящей от блага, светящего всему умопостигаемому. И не раз он подумает, что поистине хорошо сказано: «Радуйтесь, я же вам бог бессмертный», — когда возвысится до божества и вглядится в свое с ним сходство.
Но ежели очищение позволяет познать наилучшее, то благодаря ему же обнаруживаются и сокрытые в ней знания, которые как раз и являются подлинными знаниями:
в самом деле, ясно, что не откуда-то извне притекши, наша душа «созерцает здравомыслие и справедливость», но поскольку она сама у себя в осмыслении себя и того, чем она была прежде, усматривает словно некие заключенные в ней изваяния, очищенные ею от нанесенной временем патины.
Как если бы душа была одушевленным золотом, и оно скололо с себя всю окружающую его породу, а прежде находилось бы в неведении о себе самом, поскольку видело не золото, то тогда, видя только себя, оно поразилось бы тем, что оно — такое, и осознало бы, что ему, выходит, не нужна привнесенная красота, поскольку само оно лучше всего тогда, когда его оставляют быть самим по себе.

11 О таком можно ли, будучи в уме, усомниться, что оно бессмертно, если ему свойственна жизнь, исходящая от него самого, которая не может погибнуть, потому что она не есть нечто благоприобретенное и свойственна ему не так, как жар огню. Только я имею в виду не то, что жар для огня — нечто привнесенное: хотя это и не так для огня, но так — для подлежащего огню материала, потому что вместе с ним исчезает и сжигающий его огонь.
Но душа не в том смысле обладает жизнью, что подлежит ей в качестве материи, а жизнь, оказавшись в ней, делает ее душой. В самом деле, либо жизнь является сущностью и в качестве таковой сущности обладает жизнью от себя самой, — чем, собственно, и является искомое нами, то есть душа, — так что в качестве такового ее и называют бессмертной;
либо и это опять станут разлагать на составные части, покамест не доберутся до бессмертного, движущегося от самого себя, того, чему не положено принимать смертную долю;
либо, считая душу неким свойством, привносимым в материю, они то самое, от чего это свойство перешло в материю, и будут вынуждены признать бессмертным, поскольку оно не приемлет противоположного тому, что привносит.
Впрочем, согласимся, что есть лишь одна сущность, действительно обладающая жизнью.

12 Кроме того, если они скажут, что всякая душа тленна, то опять-таки все должно было уже погибнуть. Если же одна тленна, а другая нет (например, душа мира тленна, а наша нет), тогда они должны сказать, по какой причине.
В самом деле, и та, и другая является началом движения и прикосновенна одним и тем же к тому же самому, — когда осмысляет то, что в небе и за его пределами, исследует, чем является всякая вещь по своей сущности, и восходит к первым причинам.
И, во-первых, именно это ее осмысление самости каждого, возникающее из нее самой (то есть на основе свойственных ей умозрений и припоминания), дает ей бытие, предшествующее телу, и позволяет ей в ходе занятий науками о вечном и самой быть вечной.
Во-вторых, все разрушаемое, то есть обретающее бытие благодаря некоему сложению, обычно распадается таким же именно способом, каким было составлено. Но природа души, поскольку она действительно едина и проста, состоит в жизни; и на этом основании она не будет разрушаться.
— В таком случае она может погибнуть, если ее раздробить путем разделения на части.
— Но душа, как было показано, не есть некий объем или количество.
— Значит она разрушится в результате изменения.
— Но изменение, приводящее к разрушению, уничтожает форму, а материю не трогает: и это — свойство сложного.
Итак, раз ни одним из этих способов она не может разрушиться, необходимо признать ее нетленность.

13 — Однако каким образом она попадает в тело, если все умопостигаемое пребывает отрешенно?
— В той мере, в какой она — только ум, она вечно пребывает там, не зная аффектов, поскольку в сфере умопостигаемого она живет только жизнью ума: ведь там нет ни порывов, ни вожделений.
Но то, что — оказавшись на более низкой ступени — приобретает вожделение, из-за этой прибавки вожделения как бы еще больше продвигается вниз и — вожделея устроения, согласного с виденным в уме, — вроде как зачиная от него и тужась родить, устремляется к созиданию и творит.
Благодаря этому устремлению, направленному на чувственно воспринимаемое, такая душа, будучи вместе с душой мира выше опекаемого ею во вне и заботясь, как и та, обо всем, однако же возжелав единолично опекать некую часть, оказывается в том, в чем мы ее и видим, не целиком и не вся принадлежа телу, а сохраняя нечто и вне тела.
Вот почему неаффицируем ум даже такой души. Но сама она то находится в теле, то вне тела, поскольку — устремившись от первых сущих, а ниспав до третьих по сю сторону ума — она является деятельностью ума, который пребывает в тождественном и посредством души все полнит красотой и упорядочивает — бессмертный посредством бессмертной — если, конечно, он и сам пребудет вечно в своей непрерывной деятельности.

14 Что же касается всех тех душ, которые, пав, сошли в тела животных, — они также должны быть бессмертными. И если есть еще какой вид души, то и такая душа должна происходить не из чего иного, нежели некая обладающая жизнью природа, и она также будет причиной жизни для живых существ, в том числе и душа растений: потому что все они устремились от одного и того же начала, обладая жизнью как собственным свойством и сами будучи бестелесными неделимыми сущностями.
А на то, что душа человека — раз у нее три части — разрушится в силу того, что она составная, мы ответим, что хотя души чистые отторгнут то, что налипло на них при рождении, когда будут расставаться с телом, а другие еще долгое время не смогут от этого освободиться; однако же не погибнет даже само это отторгаемое худшее, покамест пребудет то, откуда оно имеет начало: потому что никогда не погибнет ничто из сущего.

15 Итак, сказано то, что нужно было сказать требующим доказательства.
А требующим подтверждения, убедительного для чувств, следует черпать из многочисленных сведений о случаях такого рода, в частности, из оракулов, в которых боги велят умилостивить гнев душ тех, кто неправедно осужден, и воздать почести умершим как наделенным ощущениями, — что все люди и исполняют в отношении отшедших.
Кроме того, многие души, прежде обитавшие в людях, уже расставшись с телами не перестают оказывать людям благодеяния: они помогают нам и путем предсказаний, и другими способами и тем самым показывают, что и остальные души неподвластны смерти.