ΠΕΡΙ ΨΥΧΗΣ ΑΠΟΡΙΩΝ ΤΡΙΤΟΝ Η ΠΕΡΙ ΟΨΕΩΣ

1 Ἐπεὶ δὲ ὑπερεθέμεθα σκέψασθαι, εἰ μηδενὸς ὄντος μεταξὺ ἔστιν ὁρᾶν οἷον ἀέρος ἢ ἄλλου τινὸς τοῦ λεγομένου διαφανοῦς σώματος, νῦν σκεπτέον. Ὅτι μὲν οὖν διὰ σώματός τινος δεῖ τὸ ὁρᾶν καὶ ὅλως τὸ αἰσθάνεσθαι γίνεσθαι, εἴρηται· ἄνευ μὲν γὰρ σώματος πάντη ἐν τῷ νοητῷ τὴν ψυχὴν εἶναι. Τοῦ δὲ αἰσθάνεσθαι ὄντος ἀντιλήψεως οὐ νοητῶν, ἀλλὰ αἰσθητῶν μόνον, δεῖ πως τὴν ψυχὴν συναφῆ γενομένην τοῖς αἰσθητοῖς διὰ τῶν προσομοίων κοινωνίαν τινὰ πρὸς αὐτὰ γνώσεως ἢ παθήματος ποιεῖσθαι. Διὸ καὶ δι’ ὀργάνων σωματικῶν ἡ γνῶσις· διὰ γὰρ τούτων οἷον συμφυῶν ἢ συνεχῶν ὄντων οἷον εἰς ἕν πως πρὸς αὐτὰ τὰ αἰσθητὰ ἰέναι, ὁμοπαθείας τινὸς οὕτω πρὸς αὐτὰ γινομένης. Εἰ οὖν δεῖ συναφήν τινα πρὸς τὰ γινωσκόμενα γίνεσθαι, περὶ μὲν τῶν ὅσα ἁφῇ τινι γινώσκεται, τί ἄν τις ζητοῖ; Περὶ δὲ τῆς ὁράσεως—εἰ δὲ καὶ περὶ τῆς ἀκοῆς, ὕστερον—ἀλλὰ περὶ τοῦ ὁρᾶν, εἰ δεῖ τι μεταξὺ εἶναι σῶμα τῆς ὄψεως καὶ τοῦ χρώματος. Ἢ νύττοι κατὰ συμβεβηκὸς ἂν τὸ μεταξὺ σῶμα, συμβάλλεται δὲ οὐδὲν πρὸς ὅρασιν τοῖς ὁρῶσιν; Ἀλλ’ εἰ πυκνὰ μὲν ὄντα τὰ σώματα, ὥσπερ τὰ γεηρά, κωλύει ὁρᾶν, ὅσῳ δὲ λεπτότερα ἀεὶ τὰ μεταξύ, μᾶλλον ὁρῶμεν, συνεργὰ ἄν τις τοῦ ὁρᾶν τὰ μεταξὺ θείη. Ἤ, εἰ οὐ συνεργά, οὐ κωλυτικά· ταῦτα δὲ κωλυτικὰ ἄν τις εἴποι. Ἀλλ’ εἰ τὸ πάθος πρότερον τὸ μεταξὺ παραδέχεται καὶ οἷον τυποῦται—σημεῖον δὲ τό, εἰ καὶ ἔμπροσθέν τις ἡμῶν ἔστη πρὸς τὸ χρῶμα βλέπων, κἀκεῖνον ὁρᾶν—πάθους ἐν τῷ μεταξὺ μὴ γενομένου οὐδ’ ἂν εἰς ἡμᾶς τοῦτο ἀφικνοῖτο. Ἢ οὐκ ἀνάγκη τὸ μεταξὺ πάσχειν, εἰ τὸ πεφυκὸς πάσχειν—ὁ ὀφθαλμός—πάσχει· ἤ, εἰ πάσχοι, ἄλλο πάσχει· ἐπεὶ οὐδ’ ὁ κάλαμος ὁ μεταξὺ τῆς νάρκης καὶ τῆς χειρός, ὃ πάσχει ἡ χείρ· καὶ μὴν κἀκεῖ, εἰ μὴ μεταξὺ ὁ κάλαμος εἴη καὶ ἡ θρίξ, οὐκ ἂν πάθοι ἡ χείρ. Ἢ τοῦτο μὲν καὶ αὐτὸ ἀμφισβητοῖτο ἄν· καὶ γάρ, εἰ ἐντὸς δικτύου γένοιτο, ὁ θηρευτὴς πάσχειν λέγεται τὸ ναρκᾶν. Ἀλλὰ γὰρ κινδυνεύει ὁ λόγος ἐπὶ τὰς λεγομένας συμπαθείας ἰέναι. Εἰ δὲ τοδὶ ὑπὸ τουδὶ πέφυκε πάσχειν συμπαθῶς τῷ τινα ὁμοιότητα ἔχειν πρὸς αὐτό, οὐκ ἂν τὸ μεταξὺ ἀνόμοιον ὂν πάθοι, ἢ τὸ αὐτὸ οὐκ ἂν πάθοι. Εἰ τοῦτο, πολλῷ μᾶλλον μηδενὸς ὄντος μεταξὺ πάθοι ἂν τὸ πεφυκὸς πάσχειν ἢ ἐὰν τὸ μεταξὺ τοιοῦτον ᾖ, οἷον αὐτὸ καὶ παθεῖν τι.

2 Εἰ μὲν οὖν τοιοῦτόν ἐστι τὸ ὁρᾶν, οἷον τὸ τῆς ὄψεως φῶς συνάπτειν πρὸς τὸ μεταξὺ [φῶς] μέχρι τοῦ αἰσθητοῦ, δεῖ μεταξὺ τοῦτο εἶναι τὸ φῶς, καὶ ἡ ὑπόθεσις αὕτη τὸ μεταξὺ τοῦτο ζητεῖ· εἰ δὲ τροπὴν ἐργάζεται τὸ ὑποκείμενον σῶμα κεχρωσμένον, τί κωλύει τὴν τροπὴν εὐθὺς πρὸς τὸ ὄμμα ἰέναι μηδενὸς ὄντος μεταξύ; Εἰ καὶ νῦν ἐξ ἀνάγκης, ὅτε ἐστί, τρέπεταί πως τὸ τῶν ὀμμάτων πρόσθεν κείμενον. Καὶ οἱ ἐκχέοντες δὲ τὰς ὄψεις οὐκ ἂν ἔχοιεν ἀκολουθοῦν τὸ πάντως μεταξύ τι εἶναι, εἰ μὴ φοβοῖντο, μὴ πέσῃ ἡ ἀκτίς· ἀλλὰ φωτός ἐστι, καὶ τὸ φῶς εὐθυποροῦν. Οἱ δὲ τὴν ἔνστασιν αἰτιώμενοι δέοιντο ἂν πάντως τοῦ μεταξύ. Οἱ δὲ τῶν εἰδώλων προστάται διὰ τοῦ κενοῦ λέγοντες διιέναι χώραν ζητοῦσιν, ἵνα μὴ κωλυθῇ· ὥστε, εἰ ἔτι μᾶλλον οὐ κωλύσει τὸ μηδὲν εἶναι μεταξύ, οὐκ ἀμφισβητοῦσι τῇ ὑποθέσει. Ὅσοι δὲ συμπαθείᾳ τὸ ὁρᾶν λέγουσιν, ἧττον μὲν ὁρᾶν φήσουσιν, εἴ τι μεταξὺ εἴη, ᾗ κωλύοι καὶ ἐμποδίζοι καὶ ἀμυδρὰν ποιοῖ τὴν συμπάθειαν· μᾶλλον δὲ ἀκόλουθον λέγειν ποιεῖν πάντως ἀμυδρὰν καὶ τὸ συγγενές, ᾗ καὶ αὐτὸ πάσχον. Καὶ γὰρ εἰ σῶμα συνεχὲς ἐν βάθει ἐκ προσβολῆς πυρὸς καίοιτο, ἀλλὰ τὸ ἐν βάθει αὐτοῦ τῇ προσβολῇ τοῦ πρόσθεν ἧττον ἂν πάσχοι. Ἀλλ’ εἰ ζῴου ἑνὸς μόρια εἴη συμπαθῇ, ἆρ’ ἂν ἧττον πάθοι, ὅτι μεταξύ τί ἐστιν; Ἢ ἧττον μὲν ἂν πάθοι, σύμμετρον δ’ ἂν εἴη τὸ πάθος, ὅσον ἐβούλετο ἡ φύσις, κωλύοντος τὸ ἄγαν τοῦ μεταξύ· εἰ μή που τοιοῦτον εἴη τὸ διδόμενον, ὥστε ὅλως τὸ μεταξὺ μὴ πάσχειν. Ἀλλ’ εἰ συμπαθὲς τῷ ἓν ζῷον εἶναι, καὶ ἡμεῖς πάσχομεν ὅτι ἐν ἑνὶ καὶ ἑνός, πῶς οὐ δεῖ, ὅταν τοῦ πόρρω αἴσθησις ᾖ, συνέχειαν εἶναι; Ἢ τὴν συνέχειαν καὶ τὸ μεταξὺ διὰ τὸ τὸ ζῷον δεῖν συνεχὲς εἶναι, τὸ δὲ πάθος κατὰ συμβεβηκὸς συνεχοῦς, ἢ πᾶν ὑπὸ παντὸς φήσομεν πάσχειν. Εἰ δὲ τόδε μὲν ὑπὸ τοῦδε, ἄλλο δὲ ὑπ’ ἄλλου οὐ τὸ αὐτό, οὐκ ἂν δέοιτό τις τοῦ μεταξὺ πανταχοῦ. Εἰ οὖν ἐπὶ ὄψεως λέγοι τις δεῖσθαι, διὰ τί φατέον· ἐπεὶ οὐδὲ πανταχοῦ φαίνεται τὸ δι’ ἀέρος ἰὸν πάσχειν ποιοῦν τὸν ἀέρα, ἀλλ’ ἢ μόνον διαιρεῖν· οἷον λίθος εἰ ἄνωθεν πίπτοι, τί ἄλλο ἢ οὐχ ὑπομένει ὁ ἀήρ; Ἐπεὶ οὐδὲ τῇ ἀντιπεριστάσει εὔλογον κατὰ φύσιν οὔσης τῆς φορᾶς· ἐπεὶ οὕτω καὶ τὸ πῦρ ἄνω τῇ ἀντιπεριστάσει· ἀλλ’ ἄτοπον· φθάνει γὰρ τὸ πῦρ τῇ αὐτοῦ κινήσει ταχείᾳ οὔσῃ τὴν ἀντιπερίστασιν τοῦ ἀέρος. Εἰ δ’ ὑπὸ τοῦ τάχους ταχύνεσθαί τις τὴν ἀντιπερίστασίν φησιν, ἀλλὰ κατὰ συμβεβηκὸς ἂν γίνοιτο, οὐκ εἰς τὸ ἄνωθεν· ἐπεὶ καὶ ἀπὸ τῶν ξύλων ἡ ὁρμὴ πρὸς τὸ ἄνω οὐκ ὠθούντων· καὶ ἡμεῖς δὲ κινούμενοι τέμνομεν τὸν ἀέρα, καὶ οὐχ ἡ ἀντιπερίστασις ὠθεῖ, πληροῖ δὲ μόνον ἐφεπόμενος τὸ παρ’ ἡμῶν κενούμενον. Εἰ οὖν τοῖς σώμασι διίσταται τοῖς τοιούτοις μηδὲν παθών, τί κωλύει καὶ ἄνευ διαστάσεως συγχωρεῖν παριέναι τοῖς εἰς ὄψιν εἴδεσιν; Εἰ δὲ μηδὲ πάρεισιν ὡς ἐν ῥοῇ τὰ εἴδη, τίς πάσχειν ἀνάγκη καὶ δι’ αὐτοῦ τὸ πάθος πρὸς ἡμᾶς τῷ προπαθεῖν ἰέναι; Εἰ γὰρ τῷ προπαθεῖν τὸν ἀέρα ἡ αἴσθησις ἡμῖν, οὐκ ἂν πρὸς αὐτὸ βλέποντες τὸ ὁρώμενον εἴδομεν, ἀλλ’ ἐκ τοῦ παρακειμένου ἔσχομεν ἂν τὴν αἴσθησιν, ὥσπερ ἐπὶ τοῦ θερμαίνεσθαι. Ἐκεῖ γὰρ οὐ τὸ πόρρωθεν πῦρ, ἀλλὰ ὁ ἀὴρ ὁ παρακείμενος θερμανθεὶς θερμαίνειν δοκεῖ· ἁφῇ γὰρ τοῦτο, ἐν δὲ τοῖς ὁράμασιν οὐχ ἁφή· ὅθεν οὐδ’ ἐπιτεθὲν τῷ ὄμματι τὸ αἰσθητὸν ὁρᾶν ποιεῖ, ἀλλὰ φωτισθῆναι δεῖ τὸ μεταξύ· ἢ ὅτι σκοτεινὸν ὁ ἀήρ. Μὴ ὄντος δὲ τούτου σκοτεινοῦ οὐδ’ ἂν ἐδέησε φωτὸς ἴσως. Τὸ γὰρ σκοτεινὸν ἐμπόδιον ὂν τοῦ ὁρᾶν δεῖ κρατηθῆναι τῷ φωτί. Τάχα δὲ ἂν καὶ προσαχθὲν τῇ ὄψει οὐχ ὁρᾶται, ὅτι σκιὰν φέρει τὴν τοῦ ἀέρος καὶ τὴν αὑτοῦ.

3 Μέγιστον δὲ μαρτύριον τοῦ μὴ διὰ τοῦ ἀέρος παθόντος τὸ εἶδος τοῦ αἰσθητοῦ ὁρᾶν [καὶ τὰς τούτων μορφάς] ὥσπερ διαδόσει τὸ νύκτωρ ἐν σκότῳ πῦρ τε καὶ τὰ ἄστρα ὁρᾶσθαι καὶ τὰς τούτων μορφάς. Οὐ γὰρ δὴ φήσει τις ἐν τῷ σκοτεινῷ τὰ εἴδη γενόμενα οὕτω συνάψασθαι· ἢ οὐκ ἂν ἦν σκότος τοῦ πυρὸς ἐλλάμψαντος τὸ αὑτοῦ εἶδος. Ἐπεὶ καὶ πάνυ πολλοῦ σκότου ὄντος καὶ κεκρυμμένων καὶ τῶν ἄστρων [καὶ τοῦ πυρὸς] καὶ τοῦ φωτὸς τοῦ παρ’ αὐτῶν μὴ ἐλλάμποντος ἐκ τῶν φρυκτωριῶν ὁρᾶται τὸ πῦρ, καὶ ἐκ τῶν πύργων τῶν ταῖς ναυσὶ σημαινόντων. Εἰ δὲ καὶ διιέναι τις λέγοι καὶ ἐν τούτοις τὸ πῦρ ἐναντιούμενος τῇ αἰσθήσει, ἐχρῆν τὴν ὄψιν τοῦ ἀμυδροῦ τοῦ ἐν τῷ ἀέρι ποιεῖσθαι τὴν ἀντίληψιν, οὐκ ἐκείνου αὐτοῦ, οἷόν ἐστιν ἐναργές. Εἰ δὲ μεταξὺ σκότου ὄντος ὁρᾶται τὸ ἐπέκεινα, πολλῷ μᾶλλον μηδενός. Ἀλλ’ ἐκείνῳ ἄν τις ἐπιστήσειε, μὴ τῷ μεταξὺ μηδενὶ οὐκ ἔσται ὁρᾶν, οὐχ ὅτι μηδέν ἐστι μεταξύ, ἀλλ’ ὅτι ἡ συμπάθεια τοῦ ζῴου ἀναιρεῖται πρὸς αὐτὸ καὶ ἡ πρὸς ἄλληλα τῶν μερῶν τῷ ἓν εἶναι. Τούτῳ γὰρ ἔοικε καὶ τὸ αἰσθάνεσθαι ὁπωσοῦν εἶναι, ὅτι συμπαθὲς τὸ ζῷον—τόδε τὸ πᾶν—ἑαυτῷ. Εἰ γὰρ μὴ τοῦτο, πῶς ἂν ἄλλο ἄλλου τῆς δυνάμεως μετελάμβανε καὶ μάλιστα τῆς πόρρω; Τοῦτο δὴ ἐπισκεπτέον, εἰ ἄλλος κόσμος ἦν καὶ ἄλλο ζῷον μὴ συντελοῦν πρὸς τοῦτο καὶ ὄψις ἦν ἐπὶ τοῖς νώτοις τοῦ οὐρανοῦ, εἰ ἐθεάσατο ἐκεῖνον ἐκ διαστήματος συμμέτρου· ἢ οὐδὲν ἂν εἴη πρὸς ἐκεῖνον τούτῳ. Ἀλλὰ τοῦτο μὲν ὕστερον. Νῦν δὲ κἀκεῖνο ἄν τις μαρτύραιτο εἰς τὸ μὴ τῷ πάσχειν τὸ μεταξὺ τούτῳ τὸ ὁρᾶν γίνεσθαι. Εἰ γὰρ δὴ πάσχοι τὸ τοῦ ἀέρος, σωματικῶς δήπουθεν ἀνάγκη πάσχειν· τοῦτο δέ ἐστιν οἷον ἐν κηρῷ τύπον γενέσθαι. Μέρος δὴ δεῖ τοῦ ὁρατοῦ καθ’ ἕκαστον μόριον τυποῦσθαι· ὥστε καὶ τὸ συναφὲς τῇ ὄψει μόριον τοσοῦτον, ὅσον καὶ ἡ κόρη τὸ καθ’ αὑτὸ μόριον τοῦ ὁρατοῦ δέχοιτο ἄν. Νῦν δὲ πᾶν τε ὁρᾶται, καὶ ὅσοι ἐν τῷ ἀέρι κατά γε τὸ καταντικρὺ ἔκ τε πλαγίων ἐπὶ πολὺ ὁρῶσιν ἐγγύς τε καὶ κατόπιν οὐκ ἐπιπροσθούμενοι· ὥστε ἕκαστον μόριον τοῦ ἀέρος ὅλον οἷον τὸ πρόσωπον τὸ ὁρώμενον ἔχειν· τοῦτο δὲ οὐ κατὰ σώματος πάθημα, ἀλλὰ κατὰ μείζους καὶ ψυχικὰς καὶ ζῴου ἑνὸς συμπαθοῦς ἀνάγκας.

4 Ἀλλὰ τὸ συναφὲς τῆς ὄψεως φῶς πρὸς τὸ περὶ τὴν ὄψιν καὶ μέχρι τοῦ αἰσθητοῦ πῶς; Ἢ πρῶτον μὲν τοῦ μεταξὺ ἀέρος οὐ δεῖται, εἰ μὴ ἄρα τὸ φῶς οὐκ ἂν ἀέρος ἄνευ λέγοιτο. Οὕτω δὲ τοῦτο μεταξὺ κατὰ συμβεβηκός, αὐτὸ δὲ φῶς ἂν εἴη μεταξὺ οὐ πάσχον· οὐδ’ ὅλως πάθους ἐνταῦθα δεῖ, ἀλλ’ ὅμως τοῦ μεταξύ· εἰ δὲ τὸ φῶς οὐ σῶμα, οὐ σώματος. Καὶ δὴ οὐ πρὸς τὸ ὁρᾶν ἁπλῶς δέοιτο ἂν τοῦ φωτὸς τοῦ ἀλλοτρίου καὶ μεταξὺ ἡ ὄψις, ἀλλὰ πρὸς τὸ πόρρω ὁρᾶν. Τὸ μὲν οὖν εἰ τὸ φῶς γένοιτο ἄνευ τοῦ ἀέρος, ὕστερον· νῦν δὲ ἐκεῖνο σκεπτέον. Εἰ μὲν γὰρ τὸ φῶς τοῦτο τὸ συναφὲς ἔμψυχον γίνεται, καὶ ἡ ψυχὴ δι’ αὐτοῦ φερομένη καὶ ἐν αὐτῷ γιγνομένη, ὥσπερ καὶ ἐπὶ τοῦ ἔνδον, ἐν τῷ ἀντιλαμβάνεσθαι δήπουθεν, ὅπερ ἐστὶν ὁρᾶν, οὐδὲν ἂν δέοιτο τοῦ μεταξὺ φωτός, ἀλλ’ ἁφῇ ἔσται ἐοικὸς τὸ ὁρᾶν τῆς ὁρατικῆς δυνάμεως ἐν φωτὶ ἀντιλαμβανομένης πάσχοντος οὐδὲν τοῦ μεταξύ, ἀλλὰ γίνεται τῆς ὄψεως φορὰ ἐκεῖ. Οὗ δὴ ζητητέον, πότερα τῷ διάστημά τι εἶναι ἐκεῖ δεῖ πορευθῆναι τὴν ὄψιν ἢ τῷ σῶμά τι εἶναι ἐν τῷ διαστήματι. Καὶ εἰ μὲν τῷ σῶμα ἐν τῷ διαστήματι εἶναι τὸ διεῖργον, εἰ ἀφαιρεθείη τοῦτο, ὄψεται· εἰ δ’ ὅτι διάστημα ἁπλῶς, ἀργὴν δεῖ ὑποθέσθαι τὴν τοῦ ὁρατοῦ φύσιν καὶ οὐδὲν δρῶσαν ὅλως. Ἀλλ’ οὐχ οἷόν τε· οὐ γὰρ μόνον ἡ ἁφὴ ὅτι ἐγγύς τι λέγει καὶ ἅπτεται, ἀλλὰ τὰς τοῦ ἁπτοῦ πάσχουσα ἀπαγγέλλει διαφοράς, καὶ εἰ μὴ διείργοι τι, κἂν τοῦτο πόρρω, ᾔσθετο. Ἅμα γὰρ ὁ ἀὴρ ὁ μεταξὺ καὶ ἡμεῖς πυρὸς αἰσθανόμεθα οὐκ ἀναμείναντες θερμανθῆναι ἐκεῖνον. Μᾶλλον γοῦν τὸ σῶμα θερμαίνεται τὸ στερεὸν ἢ ὁ ἀήρ· ὥστε δι’ αὐτοῦ μᾶλλον, ἀλλ’ οὐ δι’ αὐτό. Εἰ οὖν ἔχει δύναμιν εἰς τὸ δρᾶν, τὸ δὲ εἰς τὸ πάσχειν, ἢ καὶ ὁπωσοῦν ἡ ὄψις, διὰ τί ἄλλου δεῖται μέσου εἰς ὃ δύναται πρὸς τὸ ποιῆσαι; Τοῦτο γὰρ ἐμποδίου ἐστὶ δεῖσθαι. Ἐπεὶ καὶ ὅταν τὸ φῶς προσίῃ τὸ τοῦ ἡλίου, οὐ πρότερον δεῖ τὸν ἀέρα εἶτα καὶ ἡμᾶς, ἀλλ’ ἅμα, καὶ πρὶν ἐγγὺς τῆς ὄψεως γενέσθαι πολλάκις ὄντος ἀλλαχοῦ, ὡς μὴ παθόντος τοῦ ἀέρος ἡμᾶς ὁρᾶν, μεταξὺ ὄντος τοῦ μὴ πεπονθότος καὶ τοῦ φωτὸς μήπω ἐληλυθότος, πρὸς ὃ δεῖ τὴν ὄψιν συνάψαι. Ἐπεὶ καὶ τὸ τῆς νυκτὸς ὁρᾶν τὰ ἄστρα ἢ ὅλως πῦρ χαλεπὸν ταύτῃ τῇ ὑποθέσει ἀπευθῦναι. Εἰ δὲ μένει μὲν ἡ ψυχὴ ἐφ’ ἑαυτῆς, φωτὸς δὲ δεῖται ὥσπερ βακτηρίας πρὸς τὸ φθάσαι, ἔδει τὴν ἀντίληψιν βίαιον καὶ ἀντερείδοντος εἶναι καὶ τεταμένου τοῦ φωτός, καὶ τὸ αἰσθητόν, τὸ χρῶμα, ᾗ χρῶμα, ἀντιτυποῦν καὶ αὐτὸ εἶναι· οὕτω γὰρ διὰ μέσου αἱ ἁφαί. Εἶτα καὶ πρότερον ἐγγὺς γέγονε μηδενὸς μεταξὺ ὄντος τότε· οὕτω γὰρ ὕστερον τὸ διὰ μέσου ἅπτεσθαι ποιεῖ τὴν γνῶσιν, οἷον τῇ μνήμῃ καὶ ἔτι μᾶλλον συλλογισμῷ· νῦν δὲ οὐχ οὕτως. Ἀλλ’ εἰ παθεῖν δεῖ τὸ πρὸς τὸ αἰσθητὸν φῶς, εἶτα διαδοῦναι μέχρι ὄψεως, ἡ αὐτὴ γίνεται ὑπόθεσις τῇ ἀπὸ τοῦ αἰσθητοῦ τὸ μεταξὺ πρότερον τρεπούσῃ, πρὸς ἣν ἤδη καὶ ἐν ἄλλοις ἠπόρηται.

5 Περὶ δὲ τοῦ ἀκούειν ἆρα ἐνταῦθα συγχωρητέον, πάσχοντος τοῦ ἀέρος τὴν κίνησιν τὴν πρώτην τοῦ παρακειμένου ὑπὸ τοῦ τὸν ψόφον ποιοῦντος, τῷ τὸν μέχρι ἀκοῆς ἀέρα πάσχειν τὸ αὐτό, οὕτως εἰς αἴσθησιν ἀφικνεῖσθαι; Ἢ κατὰ συμβεβηκὸς μὲν τὸ μεταξὺ τῷ παρεῖναι ἐν μέσῳ, ἀναιρεθέντος δὲ τοῦ μεταξύ, ἅπαξ δὲ γενομένου τοῦ ψόφου, οἷον συμβαλλόντων δύο σωμάτων, εὐθέως ἀπαντᾶν πρὸς ἡμᾶς τὴν αἴσθησιν; Ἢ καὶ δεῖ μὲν ἀέρος τὴν πρώτην τοῦ πληττομένου, τὸ δὲ ἐντεῦθεν ἤδη ἄλλως τὸ μεταξύ; Ἐνταῦθα μὲν γὰρ δοκεῖ κύριος εἶναι ὁ ἀὴρ τοῦ ψόφου· μὴ γὰρ ἂν μηδὲ τὴν ἀρχὴν γενέσθαι ψόφον δύο σωμάτων συρραγέντων, εἰ μὴ ὁ ἀὴρ πληγεὶς ἐν τῇ ταχείᾳ συνόδῳ αὐτῶν καὶ ἐξωσθεὶς πλήξας ἔδωκε τῷ ἐφεξῆς μέχρις ὤτων καὶ ἀκοῆς. Ἀλλ’ εἰ ὁ ἀὴρ κύριος τοῦ ψόφου καὶ τούτου κινηθέντος ἡ πληγή, παρὰ τί ἂν εἶεν αἱ διαφοραὶ τῶν φωνῶν καὶ τῶν ψόφων; Ἄλλο γὰρ ἠχεῖ χαλκὸς πρὸς χαλκὸν ἢ πρὸς ἄλλο, ἄλλο δὲ ἄλλο· ὁ δὲ ἀὴρ εἷς καὶ ἡ ἐν αὐτῷ πληγή· οὐ γὰρ μόνον τῷ μεγάλῳ καὶ τῷ μικρῷ διαφοραί. Εἰ δ’ ὅτι πρὸς ἀέρα γενομένη πληγὴ ψόφον ἐποίησεν, οὐχ ᾗ ἀὴρ φατέον· τότε γὰρ φωνεῖ, ὅταν στάσιν λάβῃ στερεοῦ σώματος, πρὶν χυθῆναι μένων ὥσπερ στερεόν τι· ὥστε ἀρκεῖ τὰ συγκρούοντα, καὶ τὴν σύρρηξιν καὶ ταύτην τὴν πληγὴν εἶναι τὸν ψόφον εἰς αἴσθησιν ἐλθοῦσαν· μαρτυρεῖν δὲ καὶ τοὺς ἔνδον ἤχους τῶν ζῴων οὐκ ἐν ἀέρι, ἀλλὰ συγκρούσαντος καὶ πλήξαντος ἄλλο ἄλλου· οἷον καὶ ὀστῶν κάμψεις καὶ πρὸς ἄλληλα παρατριβομένων ἀέρος μὴ ὄντος μεταξὺ καὶ πρίσεις. Ἀλλὰ περὶ μὲν τούτου ἠπορήσθω ὁμοίου ἤδη καὶ ἐνταῦθα τοῦ ζητήματος γενομένου, ὅπερ ἐλέγετο ἐπὶ τῆς ὄψεως εἶναι, συναισθήσεώς τινος ὡς ἐν ζῴῳ καὶ τοῦ κατὰ τὴν ἀκοὴν πάθους ὄντος.

6 Εἰ δὲ καὶ τὸ φῶς γένοιτο ἂν μὴ ὄντος ἀέρος, οἷον ἡλίου [ὄντος] ἐν ἐπιφανείᾳ τῶν σωμάτων ἐπιλάμποντος, τοῦ μεταξὺ ὄντος κενοῦ καὶ νῦν κατὰ συμβεβηκός, ὅτι πάρεστι, φωτιζομένου; Ἀλλ’ εἰ δι’ αὐτὸν παθόντα καὶ τὰ ἄλλα, καὶ τὴν ὑπόστασιν εἶναι τῷ φωτὶ διὰ τὸν ἀέρα—πάθημα γὰρ αὐτοῦ εἶναι—μὴ ἂν οὖν ἔσεσθαι τὸ πάθημα μὴ ὄντος τοῦ πεισομένου. Ἢ πρῶτον μὲν οὐκ αὐτοῦ πρώτως οὐδ’ ᾗ αὐτός. Ἔστι γὰρ καὶ αὐτοῦ ἑκάστου σώματος πυρίνου καὶ λαμπροῦ· καὶ δὴ καὶ λίθων τοιούτων φωτεινὴ χρόα. Ἀλλὰ τὸ εἰς ἄλλο ἀπὸ τοῦ ἔχοντος χρόαν τοιαύτην ἰὸν ἆρα ἂν εἴη μὴ ὄντος ἐκείνου; Ἀλλ’ εἰ μὲν ποιότης μόνον καί τινος ποιότης, ἐν ὑποκειμένῳ οὔσης πάσης ποιότητος, ἀνάγκη καὶ τὸ φῶς ζητεῖν ἐν ᾧ ἔσται σώματι. Εἰ δὲ ἐνέργεια ἀπ’ ἄλλου, διὰ τί οὐκ ὄντος ἐφεξῆς σώματος, ἀλλὰ οἷον κενοῦ μεταξύ, εἴπερ οἷόν τε, οὐκ ἔσται καὶ ἐπιβαλεῖ καὶ εἰς τὸ ἐπέκεινα; Ἀτενὲς γὰρ ὂν διὰ τί οὐ περάσει οὐκ ἐποχούμενον; Εἰ δὲ δὴ καὶ τοιοῦτον οἷον πεσεῖν, καταφερόμενον ἔσται. Οὐ γὰρ δὴ ὁ ἀὴρ οὐδ’ ὅλως τὸ φωτιζόμενον ἔσται τόδε ἕλκον ἀπὸ τοῦ φωτίζοντος καὶ βιαζόμενον προελθεῖν· ἐπεὶ οὐδὲ συμβεβηκός, ὥστε πάντως ἐπ’ ἄλλῳ, ἢ πάθημα ἄλλου, ὥστε δεῖ εἶναι τὸ πεισόμενον· ἢ ἔδει μένειν ἐληλυθότος· νῦν δὲ ἄπεισιν· ὥστε καὶ ἔλθοι ἄν. Ποῦ οὖν; Ἢ τόπον δεῖ μόνον εἶναι. Ἢ οὕτω γε ἀπολεῖ τὴν ἐνέργειαν αὐτοῦ τὴν ἐξ αὐτοῦ τὸ τοῦ ἡλίου σῶμα· τοῦτο δὲ ἦν τὸ φῶς. Εἰ δὲ τοῦτο, οὐδὲ τὸ φῶς τινος ἔσται. Ἔστι δὲ ἡ ἐνέργεια ἔκ τινος ὑποκειμένου, οὐκ εἰς ὑποκείμενον δέ· πάθοι δ’ ἄν τι τὸ ὑποκείμενον, εἰ παρείη. Ἀλλ’ ὥσπερ ζωὴ ἐνέργεια οὖσα ψυχῆς ἐστιν ἐνέργεια παθόντος ἄν τινος, οἷον τοῦ σώματος, εἰ παρείη, καὶ μὴ παρόντος δέ ἐστι, τί ἂν κωλύοι καὶ ἐπὶ φωτὸς οὕτως, εἴπερ ἐνέργειά τις [τὸ φωτεινὸν] εἴη; Οὐδὲ γὰρ νῦν τὸ φωτεινὸν τοῦ ἀέρος γεννᾷ τὸ φῶς, ἀλλὰ γῇ συμμιγνύμενος σκοτεινὸν ποιεῖ καὶ οὐ καθαρὸν ὄντως· ὥστε ὅμοιον εἶναι λέγειν τὸ γλυκὺ εἶναι, εἰ πικρῷ μιγείη. Εἰ δέ τις τροπὴν λέγοι τοῦ ἀέρος τὸ φῶς, λεκτέον ὡς ἐχρῆν αὐτὸν τρέπεσθαι τὸν ἀέρα τῇ τροπῇ, καὶ τὸ σκοτεινὸν αὐτοῦ μὴ σκοτεινὸν γεγονέναι ἠλλοιωμένον. Νῦν δὲ ὁ ἀὴρ οἷός ἐστι μένει, ὡς ἂν οὐδὲν παθών. Τὸ δὲ πάθημα ἐκείνου δεῖ εἶναι, οὗ πάθημα· οὐ τοίνυν οὐδὲ χρῶμα αὐτοῦ, ἀλλ’ αὐτὸ ἐφ’ αὑτοῦ· πάρεστι δὲ ὁ ἀήρ. Καὶ τοῦτο μὲν οὑτωσὶ ἐπεσκέφθω.

7 Πότερα δὲ ἀπόλλυται ἢ ἀνατρέχει; Τάχα γὰρ ἄν τι καὶ ἐκ τούτου λάβοιμεν εἰς τὸ πρόσθεν. Ἢ εἰ μὲν ἦν ἔνδοθεν, ὥστε τὸ μετειληφὸς ἔχειν οἰκεῖον ἤδη, τάχα ἄν τις εἶπεν ἀπόλλυσθαι· εἰ δέ ἐστιν ἐνέργεια οὐ ῥέουσα— περιέρρεε γὰρ ἂν καὶ ἐχεῖτο εἴσω πλέον ἢ ὅσον τὸ παρὰ τοῦ ἐνεργοῦντος ἐπεβάλλετο—οὐκ ἂν ἀπολλύοιτο μένοντος ἐν ὑποστάσει τοῦ φωτίζοντος. Μετακινουμένου δὲ ἐν ἄλλῳ ἐστὶ τόπῳ οὐχ ὡς παλιρροίας ἢ μεταρροίας γενομένης, ἀλλ’ ὡς τῆς ἐνεργείας ἐκείνου οὔσης καὶ παραγινομένης, εἰς ὅσον κωλύει οὐδέν. Ἐπεὶ καὶ εἰ πολλαπλασία ἡ ἀπόστασις ἦν ἢ νῦν ἐστι πρὸς ἡμᾶς τοῦ ἡλίου, ἦν ἂν καὶ μέχρι ἐκεῖ φῶς μηδενὸς κωλύοντος μηδὲ ἐμποδὼν ἐν τῷ μεταξὺ ἱσταμένου. Ἔστι δὲ ἡ μὲν ἐν αὐτῷ ἐνέργεια καὶ οἷον ζωὴ τοῦ σώματος τοῦ φωτεινοῦ πλείων καὶ οἷον ἀρχὴ τῆς ἐνεργείας καὶ πηγή· ἡ δὲ μετὰ τὸ πέρας τοῦ σώματος, εἴδωλον τοῦ ἐντός, ἐνέργεια δευτέρα οὐκ ἀφισταμένη τῆς προτέρας. Ἔχει γὰρ ἕκαστον τῶν ὄντων ἐνέργειαν, ἥ ἐστιν ὁμοίωμα αὐτοῦ, ὥστε αὐτοῦ ὄντος κἀκεῖνο εἶναι καὶ μένοντος φθάνειν εἰς τὸ πόρρω, τὸ μὲν ἐπιπλέον, τὸ δὲ εἰς ἔλαττον· καὶ αἱ μὲν ἀσθενεῖς καὶ ἀμυδραί, αἱ δὲ καὶ λανθάνουσαι, τῶν δ’ εἰσὶ μείζους καὶ εἰς τὸ πόρρω· καὶ ὅταν εἰς τὸ πόρρω, ἐκεῖ δεῖ νομίζειν εἶναι, ὅπου τὸ ἐνεργοῦν καὶ δυνάμενον, καὶ αὖ οὗ φθάνει. Ἔστι δὲ καὶ ἐπὶ ὀφθαλμῶν ἰδεῖν ζῴων λαμπόντων τοῖς ὄμμασι, γινομένου αὐτοῖς φωτὸς καὶ ἔξω τῶν ὀμμάτων· καὶ δὴ καὶ ἐπὶ ζῴων, ἃ ἔνδον συνεστραμμένον πῦρ ἔχοντα ταῖς ἀνοιδάνσεσιν ἐν σκότῳ ἐκλάμπει εἰς τὸ ἔξω, καὶ ἐν ταῖς συστολαῖς αὐτῶν οὐδέν ἐστι φῶς ἔξω, οὐδ’ αὖ ἐφθάρη, ἀλλ’ ἢ ἔστιν ἢ οὐκ ἔστιν ἔξω. Τί οὖν; Εἰσελήλυθεν; Ἢ οὐκ ἔστιν ἔξω, ὅτι μηδὲ τὸ πῦρ πρὸς τὸ ἔξω, ἀλλ’ ἔδυ εἰς τὸ εἴσω. Τὸ οὖν φῶς ἔδυ καὶ αὐτό; Ἢ οὔ, ἀλλ’ ἐκεῖνο μόνον· δύντος δὲ ἐπίπροσθέν ἐστι τὸ ἄλλο σῶμα, ὡς μὴ ἐνεργεῖν ἐκεῖνο πρὸς τὸ ἔξω. Ἔστιν οὖν τὸ ἀπὸ τῶν σωμάτων φῶς ἐνέργεια φωτεινοῦ σώματος πρὸς τὸ ἔξω· αὐτὸ δὲ ὅλως [φῶς] τὸ ἐν τοῖς τοιούτοις σώμασιν, ἃ δὴ πρώτως ἐστὶ τοιαῦτα, οὐσία ἡ κατὰ τὸ εἶδος τοῦ φωτεινοῦ πρώτως σώματος. Ὅταν δὲ μετὰ τῆς ὕλης τὸ τοιοῦτον σῶμα ἀναμιχθῇ, χρόαν ἔδωκε· μόνη δὲ ἡ ἐνέργεια οὐ δίδωσιν, ἀλλ’ οἷον ἐπιχρώννυσιν, ἅτε οὖσα ἄλλου κἀκείνου οἷον ἐξηρτημένη, οὗ τὸ ἀποστὰν κἀκείνου τῆς ἐνεργείας ἄπεστιν. Ἀσώματον δὲ πάντως δεῖ τιθέναι, κἂν σώματος ᾖ. Διὸ οὐδὲ τὸ «ἀπελήλυθε» κυρίως οὐδὲ τὸ «πάρεστιν», ἀλλὰ τρόπον ἕτερον ταῦτα, καὶ ἔστιν ὑπόστασις αὐτοῦ ὡς ἐνέργεια. Ἐπεὶ καὶ τὸ ἐν τῷ κατόπτρῳ εἴδωλον ἐνέργειαν λεκτέον τοῦ ἐνορωμένου ποιοῦντος εἰς τὸ πάσχειν δυνάμενον οὐ ῥέοντος· ἀλλ’ εἰ πάρεστι, κἀκεῖνο ἐκεῖ φαίνεται καὶ ἔστιν οὕτως ὡς εἴδωλον χρόας ἐσχηματισμένης ὡδί· κἂν ἀπέλθῃ, οὐκέτι τὸ διαφανὲς ἔχει, ὃ ἔσχε πρότερον, ὅτε παρεῖχεν εἰς αὐτὸ ἐνεργεῖν τὸ ὁρώμενον. Ἀλλὰ καὶ ἐπὶ τῆς ψυχῆς, ὅσον ἐνέργεια ἄλλης προτέρας, μενούσης τῆς προτέρας μένει καὶ ἡ ἐφεξῆς ἐνέργεια. Εἴ τις δὲ μὴ ἐνέργεια, ἀλλ’ ἐξ ἐνεργείας, οἵαν ἐλέγομεν τὴν τοῦ σώματος οἰκείαν ἤδη ζωήν, ὥσπερ τὸ φῶς τὸ ἀναμεμιγμένον ἤδη τοῖς σώμασιν; Ἢ ἐνταῦθα τῷ καὶ συμμεμῖχθαι τὸ ποιοῦν τὸ χρῶμα. Ἐπὶ δὲ τῆς ζωῆς τῆς τοῦ σώματος τί; Ἢ παρακειμένης ψυχῆς ἄλλης ἔχει. Ὅταν οὖν τὸ σῶμα φθαρῇ—οὐ γὰρ δὴ ψυχῆς τι ἄμοιρον δύναται εἶναι—φθειρομένου οὖν τοῦ σώματος καὶ οὐκ ἐπαρκούσης αὐτῷ οὔτε τῆς δούσης οὔτ’ εἴ τις παράκειται, πῶς ἂν ἔτι ζωὴ μένοι; Τί οὖν; Ἐφθάρη αὕτη; Ἢ οὐδὲ αὕτη· εἴδωλον γὰρ ἐκλάμψεως καὶ τοῦτο· οὐκέτι δέ ἐστιν ἐκεῖ μόνον.

8 Εἰ δ’ εἴη σῶμα ἔξω τοῦ οὐρανοῦ, καὶ ὄψις τις ἐντεῦθεν μηδενὸς κωλύοντος εἰς τὸ ἰδεῖν, ἆρ’ ἂν θεάσαιτο ὅ τι μὴ συμπαθὲς πρὸς ἐκεῖνο, εἰ τὸ συμπαθὲς νῦν διὰ τὴν ζῴου ἑνὸς φύσιν; Ἢ εἰ τὸ συμπαθὲς διὰ τὸ ἑνὸς ζῴου τὰ αἰσθανόμενα καὶ τὰ αἰσθητά, καὶ αἱ αἰσθήσεις οὕτως οὐκ ἄν, εἰ μὴ τὸ σῶμα τοῦτο τὸ ἔξω μέρος τοῦδε τοῦ ζῴου· εἰ γὰρ εἴη, τάχα ἄν. Εἰ μέντοι μὴ μέρος εἴη, σῶμα δὲ κεχρωσμένον καὶ τὰς ἄλλας ποιότητας ἔχον, οἷον τὸ ἐνταῦθα, ὁμοειδὲς ὂν τῷ ὀργάνῳ; Ἢ οὐδ’ οὕτως, εἰ ὀρθὴ ἡ ὑπόθεσις· εἰ μή τις τούτῳ γε αὐτῷ τὴν ὑπόθεσιν ἀνελεῖν πειρῷτο ἄτοπον εἶναι λέγων, εἰ μὴ χρῶμα ὄψεται ἡ ὄψις παρόν, καὶ αἱ ἄλλαι αἰσθήσεις τῶν αἰσθητῶν παρόντων αὐταῖς οὐκ ἐνεργήσουσι πρὸς αὐτά. Ἀλλὰ τὸ ἄτοπον τοῦτο, πόθεν δὴ φαίνεται, φήσομεν. Ἢ ὅτι ἐνταῦθα ἐν ἑνὶ ὄντες καὶ ἑνὸς ταῦτα ποιοῦμεν καὶ πάσχομεν. Τοῦτο οὖν σκεπτέον, εἰ παρὰ τοῦτο. Καὶ εἰ μὲν αὐτάρκως, δέδεικται· εἰ δὲ μή, καὶ δι’ ἄλλων δεικτέον. Τὸ μὲν οὖν ζῷον ὅτι συμπαθὲς αὐτῷ, δῆλον· καὶ εἰ εἴη ζῷον, ἀρκεῖ· ὥστε καὶ τὰ μέρη, ᾗ ἑνὸς ζῴου. Ἀλλ’ εἰ δι’ ὁμοιότητά τις λέγοι; Ἀλλ’ ἡ ἀντίληψις κατὰ τὸ ζῷον καὶ ἡ αἴσθησις, ὅτι τοῦ ὁμοίου μετέχει τὸ αὐτό· τὸ γὰρ ὄργανον ὅμοιον αὐτοῦ· ὥστε ἡ αἴσθησις ψυχῆς ἀντίληψις ἔσται δι’ ὀργάνων ὁμοίων τοῖς ἀντιληπτοῖς. Ἐὰν οὖν ζῷον ὂν αἰσθάνηται μὲν μὴ τῶν ἐν αὐτῷ, τῶν δὲ ὁμοίων τοῖς ἐν αὐτῷ, ᾗ μὲν ζῷον, ἀντιλήψεται; Ἢ μέντοι τὰ ἀντιληπτὰ ἔσται, οὐχ ᾗ αὐτοῦ, ἀλλ’ ᾗ ὅμοια τοῖς ἐν αὐτῷ. Ἢ καὶ τὰ ἀντιληπτὰ οὕτως ἀντιληπτὰ ὅμοια ὄντα, ὅτι αὕτη αὐτὰ ὅμοια πεποίηκεν, ὥστε μὴ οὐ προσήκοντα εἶναι· ὥστε εἰ τὸ ποιοῦν ἐκεῖ ἡ ψυχὴ πάντη ἑτέρα, καὶ τὰ ἐκεῖ ὑποτεθέντα ὅμοια οὐδὲν πρὸς αὐτήν. Ἀλλὰ γὰρ ἡ ἀτοπία τὸ μαχόμενον ἐν τῇ ὑποθέσει δείκνυσιν ὡς αἴτιόν ἐστιν αὐτῆς· ἅμα γὰρ ψυχὴν λέγει καὶ οὐ ψυχήν, καὶ συγγενῆ καὶ οὐ συγγενῆ, καὶ ὅμοια ταῦτα καὶ ἀνόμοια· ὥστε ἔχουσα τὰ ἀντικείμενα ἐν αὐτῇ οὐδ’ ἂν ὑπόθεσις εἴη. Καὶ γάρ, ὡς ἡ ψυχὴ ἐν τούτῳ· ὥστε πᾶν καὶ οὐ πᾶν τίθησι, καὶ ἄλλο καὶ οὐκ ἄλλο, καὶ τὸ μηδὲν καὶ οὐ τὸ μηδέν, καὶ τέλεον καὶ οὐ τέλεον. Ὥστε ἀφετέον τὴν ὑπόθεσιν, ὡς οὐκ ὂν ζητεῖν τὸ ἀκόλουθον τῷ αὐτὸ τὸ ὑποτεθὲν ἐν αὐτῷ ἀναιρεῖν.

IV. 5. О трудностях, связанных с рассмотрением души. Трактат третий, или о зрении

1 Поскольку мы обязались¹ рассмотреть возможность видеть без всякого опосредования, например, воздухом или иными телами, называемыми прозрачными, постольку должно теперь приступить к этому рассмотрению. Уже сказано, что зрение, и, вообще, ощущение возникает благодаря телу; ибо без тела душа находится всецело в умопостигаемом. Поскольку ощущение есть схватывание не умопостигаемого, но только чувственного предмета, постольку душа должна быть как-то связана с чувственными вещами посредством вещей, подобных [и душе, и предметам], и должна установить с ними некое общение в знании или претерпевании. Поэтому-то знание и приходит через органы чувств; потому через них, что они по природе едины, или, так сказать, непрерывны с чувственными вещами, и через них душа каким-то образом приходит в единство уже с предметами чувств [, а не самими вещами], и благодаря им появляется подобострастие [души и воспринимаемых предметов]. Кто-нибудь мог бы задаться вопросом: почему, если должна возникать связь с [чувственно] познаваемыми предметами, то неким касанием должны познаваться те, что познаваемы? Что же касается зрения (если говорить и о слухе, то позднее), то, в первую очередь, следует рассмотреть — должно ли быть некое тело между глазом и цветом. Может быть, посре-дующее тело [только] акцидентально воздействует на зрение толчком² и отнюдь не помогает этим видящим видеть? Но если посредующие тела плотны, например, земляны, то они мешают видеть, и всегда — чем тоньше посредующее, тем лучше мы видим; [однако, и] из этого кто-нибудь мог бы заключить, что посредующее содействует зрению. С другой стороны, если посредующее не содействует, то и не мешает; но земляное тело мешает, — скажет кто-нибудь. Однако, если посредующее тело первым принимает претерпевание, как если бы было отпечатано, — знаком этого служит то, что если кто-нибудь, стоя впереди нас, смотрит на цвет, то и он видит — тогда, если бы не возникло претерпевание в посредующем, то оно не достигло бы нас. С другой стороны, посредующему нет необходимости страдать, если страдает то, что по природе расположено страдать, а именно глаз; или, если посредующее страдает, то страдает иначе. Ибо тростинка между электрическим скатом и рукой не претерпевает того же, что рука; с другой стороны, если бы не было этой тростинки или волоска, рука бы не пострадала.³ Даже это можно оспорить, ведь говорят, что когда скат оказывается в сети, рыбак испытывает шок. Кажется, дело идет к разговору о так называемой симпатии. Но если одно естественно расположено быть аффинированным другим, благодаря наличию в нем подобия ему, тогда посредующее, будучи неподобно, не должно претерпевать, или не должно претерпевать таким же образом. Если это так, тогда то, что естественно расположено претерпевать, претерпевало бы много сильнее, не будь между ними посредующего, даже если бы оно было таково, как страдающее.

2 Если зрение таково, что свет глаз связывается с промежуточным светом, который простирается вплоть до видимого предмета, то, тем самым, промежуточное тело есть свет, и сама эта гипотеза о наличии промежуточного тела требует именно этого [т. е. света как посредника]. Но если окрашенное тело есть то, что вызывает изменение [в глазу], то что мешает этому изменению достичь глаза непосредственно, без чего-либо промежуточного? Это более вероятно, даже если и необходимо, чтобы лежащее перед глазами [посредующее тело] всякий раз как-то изменялось. Те, кто представляет взгляд истечением [света из глаза], не должны бы отсюда выводить, что, вообще говоря, налично что-то посредствующее, разве что они будут бояться, как бы луч [не имея посредующего тела, чтобы на него опереться] не упал вниз; но это луч света, а свет движется по прямой. Те, кто считают противодействие причиной зрения, во всех отношениях нуждаются в посредствующем. Защитники эйдолов, т. е. те, кто говорят, что они проходят сквозь пустоту, нуждаются в пустоте, чтобы избежать помех. Так что, если [выяснится, что] отсутствие помех равносильно отсутствию посредующего, то они не будут спорить с нашей гипотезой.⁴ Те же, кто говорят, что зрение осуществляется благодаря симпатии, скажут, что зрение будет хуже, если будет посре-дующее, создающее помехи, препятствующее и делающее симпатию смутной. Но более последовательно было бы сказать, что даже нечто родственное, в любом случае, ослабляет симпатию, поскольку и само оно претерпевает. Конечно, если тело продлевается в глубину [т. е. это объемное тело], и оно освещается благодаря прикосновению огня, то глубина тела оказывается в меньшей степени претерпевающей прикосновение огня, нежели предшествующее [т. е. поверхность, передний план вещи]. Но если части единого живого существа будут симпатически [соотнесены друг с другом], — будут ли они претерпевать в меньшей степени, если что-то окажется между ними? Да, возможно, они будут претерпевать меньше, но все равно пропорционально желанию природы; посредующее же будет препятствовать чрезмерности, если только не будет допущено, что посредствующее вообще не страдает. Но если симпатия осуществляется в едином живом существе, и мы претерпеваем, потому что мы — в едином, и принадлежим единому, то почему нет нужды в непрерывности
[и следовательно, в промежуточном и посредующем], когда есть восприятие удаленного? Возможно, непрерывность и посредствующее наличны, поскольку живое существо должно быть непрерывным, претерпевание же акцидентально для непрерывного, или же скажем, что всё аффинируется всем. Если же одно страдает от другого, и иное — от иного, но не тем же самым способом, то нигде не будет нужды в посредующем. Если же кто-нибудь скажет, что в нем есть нужда именно в случае зрения, мы должны спросить: «Почему?» Ведь отнюдь не всегда проходящее через воздух производит некое явление в воздухе, разве что рассекает его: например, если камень падает сверху, то разве он производит что-нибудь кроме того, что воздух не остается [в покое]? Будет неразумно сказать, что камень падает благодаря круговому давлению⁵ [окружающего его тела воздуха], в то время как он падает согласно природе; если бы он летел вниз благодаря круговому давлению, то мы должны были бы утверждать, что огонь, благодаря этому же круговому давлению, возносится ввысь, что абсурдно, ибо огонь, благодаря скорости своего движения, более интенсивен в своем круговом давлении [т. е. поскольку огонь более подвижное тело, чем, например, земля, то и соударение его частиц более интенсивно, тем самым его круговое давление больше, и потому именно он должен «вытеснять» воздух, а не воздух его]. Если кто-нибудь скажет, что круговое давление [воздуха, т. е. соударение его частиц] ускоряется благодаря скорости движения огня, то все равно движение огня вверх будет случайным; круговое давление не будет причиной такого его движения, поскольку и в деревьях стремление к росту направлено вверх, без того чтобы их кто-нибудь толкал [снизу или выталкивал]; и мы в своем движении рассекаем воздух, и отнюдь не круговое давление [воздуха] толкает нас к этому, хотя оно и сопутствует нашему движению, заполняя воздухом место, которое мы оставляем опустевшим. Тогда части воздуха дают дорогу таким [подобным нашему] телам, сами не будучи аффицированы; но что мешает эйдосам и без разделения [воздуха] достигать нашего зрения? Если эйдосы не проходят сквозь воздух, как сквозь ручей, почему необходимо претерпевать воздуху, и почему претерпевания должны достигать нас посредством аффектации [воздуха]? Если наше ощущение воспринимает посредством первичной аффектации воздуха, то когда мы смотрим на что-либо, то должны видеть не его, но ощущать близлежащий воздух, точно так же, как, согреваясь, мы чувствуем жар: в этом случае мы чувствуем не удаленный огонь, но разогретый близ него воздух, который и греет нас; но нагревание осуществляется через соприкосновение, которого нет в акте видения; поэтому и предмет, положенный на глаз, не позволяет себя видеть,⁶ но должно быть освещенным посредующее, возможно, потому, что сам воздух темен. Если бы он не был темным, то не нуждался бы, вероятно, в свете. Ибо тьма, препятствующая зрению, должна быть преодолена светом. Возможно, когда приложенный к глазу предмет невидим, он скрыт тенью воздуха или собственной тенью.

3 Наиболее важным свидетельством в пользу того, что мы не видим эйдоса чувственного предмета посредством передачи эйдоса через претерпевающий воздух, является то, что мы видим в ночной тьме и небесный огонь, и небесные тела, и их формы. Ибо никто, конечно, не скажет, что эйдосы возникают во тьме и таким образом соединяются с глазом; или же в небе не будет тьмы, поскольку огонь будет излучать свой эйдос. Но даже когда наступает полная тьма, и звезды скрыты, и их свет не светит, огонь маяков и сигнальных башен все равно виден кораблям. Но если кто-нибудь, противореча чувствам, скажет, что даже в этом случае огонь все равно проходит сквозь воздух, тогда глаз должен схватывать смутность воздуха, а не сам огонь в его яркости. Если же присутствует посредствующая тьма, находящаяся по ту сторону видимого, то все равно видимость была бы много лучше безо всякого опосредующего. Возможно, кто-нибудь захочет остановиться на следующем: быть может, невозможно видеть в отсутствии промежуточного — не потому что не будет по-средующего, но потому что уничтожится симпатия живого существа с собой и его частей друг с другом, которая может быть только в едином. Благодаря этому, похоже, существует всякое ощущение: благодаря тому, что это живое существо, эта Вселенная — симпатически относится к себе. Ибо если это не так, как тогда иное могло бы участвовать в силе иного, особенно будучи далеко? Вот что следует рассмотреть: если бы был иной космос и иное живое существо, не содействующее жизни этого космоса, и был бы глаз «с той стороны неба», увидел бы он этот космос с соразмерного [его зрению] расстояния?⁷ Для него он был бы ничем. Но об этом позднее. Присовокупим еще аргумент в пользу того, что не посредством претерпевания посредующего осуществляется зрение. Ибо если бы воздух претерпевал, претерпевание было бы, без сомнения, чем-то телесным, ибо оно было бы чем-то вроде отпечатка на воске. Тогда часть видимого предмета должна была бы отпечататься на каждой части воздуха; так что часть воздуха, соединяющаяся с глазом, приняла бы часть видимого предмета такой величины, какая принималась бы зрачком глаза соответственно собственным размерам. Теперь, пусть будет видим весь предмет и все те [его отпечатки], что в воздухе — и фронтальные, и обратной стороны, и боков его дальнего и ближнего, — насколько хватает взгляда; окажется, что каждая часть воздуха содержит [весь] видимый предмет — определенное лицо, например; однако это не телесное претерпевание, но нечто данное высшей и душевной необходимостью, принадлежащей единому живому существу и его симпатической связи с собой.

4 Но как же [происходит] связь света глаза со светом, который вокруг, который простирается вплоть до ощущаемого предмета? Прежде всего, теперь нет нужды в посредующем воздухе, если кто-нибудь не скажет, что свет не может быть без воздуха. Таким образом, воздух оказывается посредствующим акцидентально, а сам свет оказывается посредствующим без претерпевания; здесь вообще нет никакой нужды в претерпевании, а это значит, что нет нужды и в посредующем; если же свет не есть тело, то нет нужды и в теле. Значит, глаз не нуждается в посредствующем свете, который не есть его свет, чтобы просто видеть, однако, [возможно, что он нуждается в нем,] чтобы видеть удаленное. О том, может ли свет быть без воздуха — позднее;⁸ теперь же мы должны рассмотреть наш первый вопрос. Итак, если этот связующий свет одушевлен, и душа движется сквозь него и становится в нем, и точно так же дело обстоит с внутренним светом [внутри глаз], тогда, без сомнения, при схватывании предмета, что и есть видение, нет нужды в посредующем свете, но видение будет подобно касанию; сила видения схватывает свой предмет в свете, и посредующее не претерпевает, но взгляд движется [к своему предмету]. Здесь необходимо исследовать: или взгляд должен двигаться, поскольку есть посредующая протяженность, или — потому что в протяженности есть тело. Если взгляд должен двигаться благодаря телу в пространстве, телу, которое производит разделение на взгляд и предмет, то если его убрать, зрение будет видеть; но если потому, что есть пространство, то должно предположить, что природа видимого предмета бездеятельна и ничего вообще не производит. Но это невозможно, поскольку касание говорит не только о том, что что-то есть близко, а именно то, что я ощущаю, но и что я аффицирован этим предметом; оно возвещает отличительные особенности этого предмета, и если [осязание и предмет] ничего не разделяет, то сколь бы ни был далек предмет, он будет ощущаться. Ибо и мы сами, и чередующий воздух воспринимаем огонь одновременно, ведь мы не ждем, пока воздух нагреется. Конечно, твердые тела⁹ нагреваются лучше, чем воздух, так что [восприятие тепла] приходит через воздух, но воздух не является его причиной. Если же предмет имеет возможность действовать и быть воспринимаемым, или если каким-либо образом зрение имеет способность претерпевать, то почему нет нужды ни в чем посредующем, в том, что имеет возможность действовать? [Потому что] это будет нужда в препятствующем, поскольку когда появляется свет Солнца, он не достигает сначала воздуха, а потом нас, но и воздуха, и нас он достигает одновременно, и мы часто воспринимаем его, когда он еще где-то, прежде чем он оказывается у нас перед глазами; таким образом, когда мы видим свет, с которым должен соединиться наш взгляд, еще не достигшим нас, то мы видим без того, чтобы был аффицирован воздух, бёз того, чтобы посредствующее было уже претерпевшим. Так же, исходя из этой гипотезы, трудно вразумительно объяснить: как мы видим звезды или некие небесные огни ночью. Но если душа, пребывая в себе, нуждается в свете как в палке, для того чтобы коснуться предмета,¹⁰ тогда [постигающее] схватывание должно быть насильственным делом: посредством света душа должна дотянуться до предмета своих восприятий и надавить на него, цвет же [например], поскольку он цвет, должен оказать противодействие, надавить сам в ответ — так осуществляется восприятие прикосновения, происходящее через посредующее. В этой гипотезе предмет был сначала близок к глазу, и между ними ничего не было; таким образом, позднее, прикосновение через посредующее производит знание, словно бы благодаря памяти или, еще лучше, размышлению; но дело не обстоит так со зрением. Если ближайший к чувственному предмету свет был аффинирован первее, и потом претерпевание было передано глазу, эта гипотеза становится тождественной выше рассмотренной, в которой первое полагалось в некоем изменении по-средующего, которое исходило от чувственного предмета, против чего мы уже возражали, указывая на сложности нахождения предмета в ином.

5 Что касается слуха, то следует ли здесь согласиться с тем, что соседствующий воздух претерпевает то первичное движение, посредством которого создается звук, и что посредством звука точно так же [как в случае с осязанием] аффицируется ухо, и что таким образом нас достигает ощущение? Или же аффектация по-средующего акцидентальна, поскольку оно — между; разве когда исчезает посредующее, в некоторых случаях не возникает звук, например, когда столкновение двух тел достигает нашего восприятия непосредственно? Или же должен быть воздух, который начал дрожать первично, а потом уже и иным образом другой, посредующий воздух? Кажется, что главным образом воздух ответствен за звук, ибо вообще не возникнет звука, если не сойдутся два тела и если [посредующий] воздух не будет претерпевать [букв.: «ударен»] благодаря быстроте их приближения друг к другу, если не будет вытолкнут вовне, ударяя следующий и передавая, таким образом, [вибрацию] вплоть до ушей и слуха. Но если воздух ответствен за звук, и вибрация есть вибрация движущегося воздуха, — в чем будет состоять разница между голосами и другими звуками? Ибо медь, ударенная другой медью, создает один звук, а будучи ударена иным — другой, и иное, ударенное иным — иной; однако во всех этих случаях воздух один, одна и та же вибрация в нем; но различие звуков не состоит только в большей или меньшей их громкости. Если удар производит звук, поскольку ударяет воздух, то должно утверждать, что это не так, насколько воздух есть воздух: ибо воздух звучит, когда имеет статическое качество твердого тела, когда он становится подобным чему-то твердому, вместо того чтобы быть [как это ему и свойственно] текучим; так что сталкивающихся тел и их столкновения достаточно для произведения звука, и их удар есть звук, приходящий в ощущение; звуки внутри живого существа свидетельствуют об этом, ибо они не в воздухе, но производятся трением друг о друга и ударами его [т. е. живого существа] частей; сгибание суставов, например, и трение костей друг о друга — происходят без воздуха между ними. Достаточно и этих трудностей. Дело здесь обстоит так же, как и в случае зрения, поскольку опыт слуха есть некое сознание, присутствующее в живом существе.

6 Но может ли возникнуть свет, если не будет воздуха: например, может ли солнечный свет падать на поверхность освещаемых им тел, если ему посредует пустота; и освещается ли посредствующее случайно, только потому что присутствует между? Но если свет существует благодаря претерпеванию воздуха и других [светопроводящих тел] и имеет свою ипостась через воздух, — ибо должен быть неким свойством воздуха, — то это свойство [или претерпевание] не может быть без [носителя, т. е. без] претерпевающего. Теперь, в первую очередь, свет не относится первично к воздуху, и не есть его внутренняя характеристика, поскольку он относится к каждому из огненных и светящих тел; таковы даже камни со светящейся поверхностью. Но будет ли существовать то, что исходит в иное от таким образом обработанных поверхностей [т. е блеск, отсвет], если не будет воздуха? Если свет — только качество, и качество чего-то (ибо всякое качество есть в подлежащем), тогда [всегда] должно будет искать тело, в котором есть свет. Если же он есть действие, исходящее от иного, то почему оно не будет существовать и идти к тому, что существует по ту сторону, без посредства граничащих с ним тел, но через посредующую пустоту, если это возможно? Если он распространяется прямо, почему не доходит без поддержки? Если же он таков, что будет падать, то будет двигаться вниз. Ибо, конечно, не будет ни воздуха, ни вообще того, что освещено и что влекло бы свет от светящего [тела] и заставляло бы его идти все дальше: поскольку свет есть не что-то случайное, он не зависит всецело от иного, поскольку же он не есть свойство иного, то не должно быть и носителя этого свойства; или же, изойдя [из светящего тела], он остановится [на его поверхности, как и любое другое зримое качество]; но [мы видим, что] он уходит. Значит, может [куда-нибудь] и приходить. Где же он [пребывает]? Он нуждается только в месте. Если это так, тогда солнечное тело со временем утратит энергию, приходящую от него. Но это [солнечное тело само] — свет. Если это так, то свет не будет принадлежать чему-нибудь другому. Но будет энергия, исходящая из подлежащего, но не идущая в подлежащее; подлежащее, если бы оно было там, было бы как-то аф-фицировано. Свет, как и жизнь, есть энергия — деятельность души, и если [в месте его пребывания] присутствует нечто, например, тело, то оно аффинируется [жизнью]; но жизнь также существует, если этого нечто [т. е. тела] там [т. е. в месте существования жизни] нет; что же мешает и свету быть таким образом, если свет есть некая деятельность? Источник света не принадлежит воздуху, напротив, воздух, будучи смешан с землей, производит тьму, и сам по себе нечист; так что это то же самое, что сказать, будто сладкое существует, если оно смешано с горьким. Но если кто-нибудь скажет, что свет есть способ существования воздуха, то он должен сказать, что сам воздух изменен этим способом существования, и что его тьма изменилась в не-тьму. Однако мы видим, что воздух пребывает тем, что он есть, как если бы ничего не претерпевал. Но свойство должно относиться к тому, чего оно свойство; следовательно, свет не должен быть ни цветом воздуха, ни чем-то от него зависимым. Воздух просто есть [таков, как он есть независимо от света]. Таким образом давайте и завершим это рассмотрение.

7 Гибнет ли свет, или же он возвращается к своему истоку? Возможно и из разрешения этого вопроса взять что-то для разрешения предшествующего. Если он входит в то, что участвует в нем, так что участвующее имеет его как свое, тогда возможно сказать, что он уничтожается. Если же он есть энергия, не истекающая вовне, — ибо распространяющейся вокруг и истекающей внутрь энергии больше, чем той, которая достигает ее восприемлющего, — он не уничтожится, поскольку пребывает ипостасийное бытие источника света. Но если светящееся движется, и свет оказывается в ином месте, то не как поколебавшийся и изменивший направление своего свечения, но как энергия, принадлежащая источнику света и переходящая в действительность, если ей ничто не мешает. Поскольку даже если бы расстояние между нами и Солнцем было бы много большим, чем есть сейчас, свет распространился бы и на это расстояние, если бы ему не помешало ничто стоящее между. Но деятельность внутри светящего тела, деятельность подобная жизни, превосходит [его внешнюю деятельность, т. е. собственно свечение, излучение], и есть его начало и исток; та [энергия], что [переходит в действительность] за пределами тела, есть эйдол той, что внутри, есть вторая энергия, неотделимая от первой. Ибо каждая из существующих вещей имеет некоторую энергию, которая есть ее подобие, так что пока она существует, существует и подобие, и когда сама вещь пребывает, подобие уходит вдаль — иногда дальше, иногда ближе; некоторые энергии слабы и смутны, некоторые скрыты, но другие вещи имеют более сильные энергии, уходящие далеко вовне; когда эти энергии находятся в отдалении, кто-нибудь может даже подумать, что там, где присутствуют эти энергии, есть и сама действующая вещь, сам источник силы. Что касается глаз, то можно видеть, что происходит, когда животные имеют светящиеся глаза — их свет также вне глаз; эти животные имеют внутри глаз сжатый огонь, и когда в темноте их глаза расширяются, огонь высвечивает вовне, а когда сокращаются, и свет не оказывается вовне, то он не гибнет, но либо есть вовне, либо нет.¹¹ Что же тогда? Входит ли огонь внутрь? Да, его нет вовне, потому что огонь [тот, что внутри глаз] не излился вовне, но наличен внутри. Наличен ли внутри и свет? Нет, но только огонь; когда он внутри, тело находится перед ним, так что энергия огня не достигает внешнего; свет, исходящий от тел, следовательно, есть внешняя деятельность светящих тел; но тот свет, что в таких телах, тот, который первичнее внешнего, он сам есть сущность, соответствующая эйдосу первично светящего тела. Когда такое тело входит в смешение с материей, это дает цвет, но сама по себе энергия [т. е. свет светящего тела] не производит цвета, но, так сказать, оттенок поверхности; [с одной стороны, этот оттенок] относится к иному и от иного, так сказать, зависит, ]сам же свет] отделяет себя от этого иного и уходит от его энергии. Так что должно утверждать совершенную бестелесность света, даже если это свет тела.¹² Следовательно, выражения «он исчез» или «он присутствует» не должны использоваться в собственном смысле, но иным способом, ибо ипостась света — энергия. Ибо и эйдол в зеркале должен быть назван энергией: то, что отражается в нем, действует на то, что способно претерпевать, не истекая в него; но если отраженный предмет присутствует, отражение тоже является в зеркале, и есть таким образом, как эйдол оформленной таким вот образом [зеркальной] поверхности; если отражающийся уходит, то зеркало уже не являет то, что имело прежде, когда отражающийся представлялся в нем посредством своей активности. Но так же обстоит и с душой, насколько она есть энергия иной, первейшей Души: поскольку эта первая Душа пребывает, постольку есть и последующая энергия. А что, если кто-нибудь скажет, что душа не есть энергия, но из энергии [т. е. продукт энергии], так как мы говорим о жизни, свойственной уже телу, — что, если так же сказать о свете, уже смешанном с телом? Это был бы цвет, поскольку то, что произвело его, было смешано с телом. Но что сказать о жизни тела? Она есть, поскольку рядом есть иная Душа. Итак, когда тело уничтожается, остается ли жизнь — ведь поскольку ничто не может быть, не участвуя в Душе, то [очевидно, что в момент уничтожения тела] ни Душа, давшая ему жизнь, ни соседняя душа не могут [остановить распад] — как же эта жизнь остается? Или эта жизнь уничтожима? Нет, конечно же: поскольку она также есть эйдол свечения, она только более не есть там [где была].

8 Но если бы было тело вне неба и был бы глаз, смотрящий на него из нашего космоса, и ничто не мешало бы ему видеть, разве увидел бы он то, что не связано с нашим миром симпатически, если обладающие такой связью вещи должны принадлежать природе единого живого существа? Если симпатическая связь должна опираться на то, что воспринимающий и воспринимающее принадлежат одному живому существу, то восприятия не будет без того, чтобы это внешнее тело не было бы частью нашего живого мира; если бы оно было частью, то и восприятие было бы возможным. А если бы оно не было частью, но имело бы окрашенное тело и другие качества, подобные тем, что имеют тела нашего мира, приспособленные восприниматься органом зрения? Оно не было бы воспринято даже в этом случае, даже если бы наше предположение было корректным; разве что кто-нибудь постарается разрушить нашу гипотезу, сказав, что было бы абсурдно, если бы зрение не видело цвета, если он есть перед ним; равно нелепо, чтобы бездействовали другие чувства, если их предметы наличны. Но мы спросим: откуда эта очевидность? Это справедливо лишь пока мы здесь, пока пребываем в одном и относимся к одному, пока мы действуем и претерпеваем свойственным нам здесь образом. Следовательно, должно исследовать — является ли это [т. е. принадлежность к живому единому] основанием того, что дело обстоит так. Или это уже достаточно показано, или, если нет, должно стремиться к этому посредством других аргументов. Если ясно, что живое существо симпатически обладает собой [т. е. сознает себя], и если наш космос есть живое существо, — этого достаточно; его части будут симпатически связаны друг с другом как принадлежащие единому живому существу. Но, возможно, кто-нибудь спросит — не возникает ли эта симпатия благодаря подобию? Схватывания и восприятия имеют место в живом существе, поскольку одно и то же причастно подобию, ибо его органы подобны ему самому; так что ощущение есть схватывание души посредством органов чувств, подобных [также и] схватываемым предметам. Если, в таком случае, мир, будучи живым существом, воспринимает не вещи в себе, но то, что подобно вещам в себе, будет ли он воспринимать их благодаря бытию живым существом? Насколько схватываемые предметы схватываемы, они будут такими не посредством их отношения к себе, но благодаря их подобию тому, что само есть в себе. Схватываемые предметы схватываемы, таким образом, благодаря их бытию-в-подобии, но поскольку именно эта Душа сделала их подобными, и восприятия не соответствуют вещам в себе, то если бы творящее начало оказалось вовне и было бы другой Душой [другого космоса], то воспринимаемые предметы существовали бы отнюдь не подобно Душе нашего космоса [и следовательно, не могли бы быть восприняты никакой душой, принадлежащей нашему космосу, даже сотворившей наш космос Душой]. Конечно, нелепо и говорить, что противоречие в этой гипотезе тому причиной: поскольку здесь говорится сразу же и «душа», и «не душа», «сродственно» и «несродственно», и что предметы схватываний «подобны» и «неподобны»; содержа в себе такие противоречия, это построение и не гипотеза вовсе. Кроме того, здесь утверждается, что душа есть в другой Вселенной, так что полагается такое «всё», которое «не всё», и «другое», которое «не другое»; «ничто», которое «не ничто», «совершенное», которое «несовершенное». Должно отбросить эту гипотезу, поскольку невозможно рассматривать ее следствия, не разрушая ее оснований.¹³