ΠΕΡΙ ΨΥΧΗΣ ΑΠΟΡΙΩΝ ΔΕΥΤΕΡΟΝ

1 τί οὖν ἐρεῖ; Καὶ τίνων τὴν μνήμην ἕξει ψυχὴ ἐν τῷ νοητῷ καὶ ἐπὶ τῆς οὐσίας ἐκείνης γενομένη; Ἢ ἀκόλουθον εἰπεῖν ἐκεῖνα θεωρεῖν καὶ περὶ ἐκεῖνα ἐνεργεῖν, ἐν οἷς ἔστιν, ἢ μηδὲ ἐκεῖ εἶναι. Τῶν οὖν ἐνταῦθα οὐδέν, οἷον ὅτι ἐφιλοσόφησε, καὶ δὴ καὶ ὅτι ἐνταῦθα οὖσα ἐθεᾶτο τὰ ἐκεῖ; Ἀλλ’ εἰ μὴ ἔστιν, ὅτε τις ἐπιβάλλει τινὶ τῇ νοήσει, ἄλλο τι ποιεῖν ἢ νοεῖν κἀκεῖνο θεωρεῖν—καὶ ἐν τῇ νοήσει οὐκ ἔστιν ἐμπεριεχόμενον τὸ «ἐνενοήκειν», ἀλλ’ ὕστερον ἄν τις τοῦτ’, εἰ ἔτυχεν, εἴποι, τοῦτο δὲ ἤδη μεταβάλλοντος— οὐκ ἂν εἴη ἐν τῷ νοητῷ καθαρῶς ὄντα μνήμην ἔχειν τῶν τῇδέ ποτε αὐτῷ τινι γεγενημένων. Εἰ δὲ καί, ὥσπερ δοκεῖ, ἄχρονος πᾶσα νόησις, ἐν αἰῶνι, ἀλλ’ οὐκ ἐν χρόνῳ ὄντων τῶν ἐκεῖ, ἀδύνατον μνήμην εἶναι ἐκεῖ οὐχ ὅτι τῶν ἐνταῦθα, ἀλλὰ καὶ ὅλως ὁτουοῦν. Ἀλλὰ ἔστιν ἕκαστον παρόν· ἐπεὶ οὐδὲ διέξοδος οὐδὲ μετάβασις ἀφ’ ἑτέρου ἐπ’ ἄλλο. Τί οὖν; οὐκ ἔσται διαίρεσις ἄνωθεν εἰς εἴδη, ἢ κάτωθεν ἐπὶ τὸ καθόλου καὶ τὸ ἄνω; Τῷ μὲν γὰρ ἄνω μὴ ἔστω ἐνεργείᾳ ὁμοῦ ὄντι, τῇ δὲ ψυχῇ ἐκεῖ οὔσῃ διὰ τί οὐκ ἔσται; Τί οὖν κωλύει καὶ ταύτην τὴν ἐπιβολὴν ἀθρόαν ἀθρόων γίγνεσθαι; Ἆρ’ οὖν ὥς τινος ὁμοῦ; Ἢ ὡς πολλῶν ὁμοῦ πάσας νοήσεις. Τοῦ γὰρ θεάματος ὄντος ποικίλου ποικίλην καὶ πολλὴν τὴν νόησιν ἅμα γίγνεσθαι καὶ πολλὰς τὰς νοήσεις, οἷον αἰσθήσεις πολλὰς προσώπου ὀφθαλμῶν ἅμα ὁρωμένων καὶ ῥινὸς καὶ τῶν ἄλλων. Ἀλλ’ ὅταν ἕν τι διαιρῇ καὶ ἀναπτύσσῃ; Ἢ ἐν τῷ νῷ διῄρηται· καὶ τὸ τοιοῦτον οἷον ἐναπέρεισις μᾶλλον. Τὸ δὲ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον ἐν τοῖς εἴδεσιν οὐ χρόνῳ ὂν οὐδὲ τὴν νόησιν τοῦ προτέρου καὶ ὑστέρου χρόνῳ ποιήσει· ἔστι γὰρ καὶ τάξει, οἱονεὶ φυτοῦ ἡ τάξις ἐκ ῥιζῶν ἀρξαμένη ἕως εἰς τὸ ἄνω τῷ θεωμένῳ οὐκ ἔχει ἄλλως ἢ τάξει τὸ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον ἅμα τὸ πᾶν θεωμένῳ. Ἀλλ’ ὅταν εἰς ἓν βλέπῃ, εἶτα πολλὰ καὶ πάντα ἔχῃ, πῶς τὸ μὲν πρῶτον ἔσχε, τὸ δὲ ἐφεξῆς; Ἢ ἡ δύναμις ἡ μία οὕτως ἦν μία, ὡς πολλὰ ἐν ἄλλῳ, καὶ οὐ κατὰ μίαν νόησιν πάντα. Αἱ γὰρ ἐνέργειαι [οὐ] καθ’ ἕνα, ἀλλ’ ἀεὶ πᾶσαι δυνάμει ἑστώσῃ· ἐν δὲ τοῖς ἄλλοις † γινομένων. Ἤδη γὰρ ἐκεῖνο ὡς μὴ ἓν ὂν δυνηθῆναι τὴν τῶν πολλῶν ἐν αὐτῷ φύσιν δέξασθαι πρότερον οὐκ ὄντων.

2 Ἀλλὰ ταῦτα μὲν ταύτῃ. Ἑαυτοῦ δὲ πῶς; Ἢ οὐδὲ ἑαυτοῦ ἕξει τὴν μνήμην, οὐδ’ ὅτι αὐτὸς ὁ θεωρῶν, οἷον Σωκράτης, ἢ ὅτι νοῦς ἢ ψυχή. Πρὸς δὴ ταῦτά τις ἀναμνησθήτω, ὡς ὅταν καὶ ἐνταῦθα θεωρῇ καὶ μάλιστα ἐναργῶς, οὐκ ἐπιστρέφει πρὸς ἑαυτὸν τότε τῇ νοήσει, ἀλλ’ ἔχει μὲν ἑαυτόν, ἡ δὲ ἐνέργεια πρὸς ἐκεῖνο, κἀκεῖνο γίνεται οἷον ὕλην ἑαυτὸν παρασχών, εἰδοποιούμενος δὲ κατὰ τὸ ὁρώμενον καὶ δυνάμει ὢν τότε αὐτός. Τότε οὖν αὐτός τί ἐστιν ἐνεργείᾳ, ὅταν μηδὲν νοῇ; Ἤ, εἰ μὲν αὐτὸς κενός ἐστι παντός, ὅταν μηδὲν νοῇ. Εἰ δέ ἐστιν αὐτὸς τοιοῦτος οἷος πάντα εἶναι, ὅταν αὑτὸν νοῇ, πάντα ὁμοῦ νοεῖ· ὥστε τῇ μὲν εἰς ἑαυτὸν ὁ τοιοῦτος ἐπιβολῇ καὶ ἐνεργείᾳ ἑαυτὸν ὁρῶν τὰ πάντα ἐμπεριεχόμενα ἔχει, τῇ δὲ πρὸς τὰ πάντα ἐμπεριεχόμενον ἑαυτόν. Ἀλλ’ εἰ οὕτω ποιεῖ, μεταβάλλει τὰς νοήσεις, ὃ πρότερον αὐτοὶ οὐκ ἠξιοῦμεν. Ἢ λεκτέον ἐπὶ μὲν τοῦ νοῦ τὸ ὡσαύτως ἔχειν, ἐπὶ δὲ τῆς ψυχῆς ἐν οἷον ἐσχάτοις τοῦ νοητοῦ κειμένης γίνεσθαι τοῦτο δυνατὸν εἶναι, ἐπεὶ καὶ προσχωρεῖν εἴσω; Εἰ γάρ τι περὶ τὸ μένον γίνεται, δεῖ αὐτὸ παραλλαγὴν πρὸς τὸ μένον ἔχειν μὴ ὁμοίως μένον. Ἢ οὐδὲ μεταβολὴν λεκτέον γίνεσθαι, ὅταν ἀπὸ τῶν ἑαυτοῦ ἐφ’ ἑαυτόν, καὶ ὅταν ἀφ’ ἑαυτοῦ ἐπὶ τὰ ἄλλα· πάντα γὰρ αὐτός ἐστι καὶ ἄμφω ἕν. Ἀλλ’ ἡ ψυχὴ ἐν τῷ νοητῷ οὖσα τοῦτο πάσχει τὸ ἄλλο καὶ ἄλλο πρὸς αὐτὴν καὶ τὰ ἐν αὐτῇ; Ἢ καθαρῶς ἐν τῷ νοητῷ οὖσα ἔχει τὸ ἀμετάβλητον καὶ αὐτή. Καὶ γὰρ αὐτή ἐστιν ἅ ἐστιν· ἐπεὶ καὶ ὅταν ἐν ἐκείνῳ ᾖ τῷ τόπῳ, εἰς ἕνωσιν ἐλθεῖν τῷ νῷ ἀνάγκη, εἴπερ ἐπεστράφη· στραφεῖσα γὰρ οὐδὲν μεταξὺ ἔχει, εἴς τε νοῦν ἐλθοῦσα ἥρμοσται, καὶ ἁρμοσθεῖσα ἥνωται οὐκ ἀπολλυμένη, ἀλλ’ ἕν ἐστιν ἄμφω καὶ δύο. Οὕτως οὖν ἔχουσα οὐκ ἂν μεταβάλλοι, ἀλλὰ ἔχοι ἂν ἀτρέπτως πρὸς νόησιν ὁμοῦ ἔχουσα τὴν συναίσθησιν αὐτῆς, ὡς ἓν ἅμα τῷ νοητῷ ταὐτὸν γενομένη.

3 Ἐξελθοῦσα δὲ ἐκεῖθεν καὶ οὐκ ἀνασχομένη τὸ ἕν, τὸ δὲ αὐτῆς ἀσπασαμένη καὶ ἕτερον ἐθελήσασα εἶναι καὶ οἷον προκύψασα, μνήμην, ὡς ἔοικεν, ἐφεξῆς λαμβάνει. Μνήμη δὲ ἡ μὲν τῶν ἐκεῖ ἔτι κατέχει μὴ πεσεῖν, ἡ δὲ τῶν ἐνταῦθα ὡδὶ φέρει, ἡ δὲ τῶν ἐν οὐρανῷ ἐκεῖ κατέχει, καὶ ὅλως, οὗ μνημονεύει, ἐκεῖνό ἐστι καὶ γίνεται. Ἦν γὰρ τὸ μνημονεύειν ἢ νοεῖν ἢ φαντάζεσθαι, ἡ δὲ φαντασία αὐτὴ οὐ τῷ ἔχειν, ἀλλ’ οἷα ὁρᾷ, καὶ οἷα διάκειται· κἂν τὰ αἰσθητὰ ἴδῃ, ὁπόσον αὐτῶν ἂν ἴδῃ, τοσοῦτον ἔχει τὸ βάθος. Ὅτι γὰρ ἔχει πάντα δευτέρως καὶ οὐχ οὕτω τελείως, πάντα γίνεται, καὶ μεθόριον οὖσα καὶ ἐν τοιούτῳ κειμένη ἐπ’ ἄμφω φέρεται.

4 Ἐκεῖ μὲν οὖν καὶ τἀγαθὸν διὰ νοῦ ὁρᾷ, οὐ γὰρ στέγεται ἐκεῖνο, ὥστε μὴ διελθεῖν εἰς αὐτήν· ἐπεὶ μὴ σῶμα τὸ μεταξὺ ὥστε ἐμποδίζειν· καίτοι καὶ σωμάτων μεταξὺ πολλαχῇ εἰς τὰ τρίτα ἀπὸ τῶν πρώτων ἡ ἄφιξις. Εἰ δὲ πρὸς τὰ κάτω δοίη αὑτήν, ἀναλόγως τῇ μνήμῃ καὶ τῇ φαντασίᾳ ἔχει ὃ ἠθέλησε. Διὸ ἡ μνήμη, καὶ ὅταν τῶν ἀρίστων ᾖ, οὐκ ἄριστον. Δεῖ δὲ τὴν μνήμην λαμβάνειν οὐ μόνον ἐν τῷ οἷον αἰσθάνεσθαι ὅτι μνημονεύει, ἀλλὰ καὶ ὅταν διακέηται κατὰ τὰ πρόσθεν παθήματα ἢ θεάματα. Γένοιτο γὰρ ἄν, καὶ μὴ παρακολουθοῦντα ὅτι ἔχει, ἔχειν παρ’ αὐτῷ ἰσχυροτέρως ἢ εἰ εἰδείη. Εἰδὼς μὲν γὰρ τάχα ἂν ὡς ἄλλο ἔχοι ἄλλος αὐτὸς ὤν, ἀγνοῶν δὲ ὅτι ἔχει κινδυνεύει εἶναι ὃ ἔχει· ὃ δὴ πάθημα μᾶλλον πεσεῖν ποιεῖ τὴν ψυχήν. Ἀλλ’ εἰ ἀφισταμένη τοῦ ἐκεῖ τόπου ἀναφέρει τὰς μνήμας ὁπωσοῦν, εἶχε κἀκεῖ. Ἢ δυνάμει· ἡ δὲ ἐνέργεια ἐκείνων ἠφάνιζε τὴν μνήμην. Οὐ γὰρ ὡς κείμενοι ἦσαν τύποι, ἵνα ἂν ᾖ ἴσως ἄτοπον τὸ συμβαῖνον, ἀλλ’ ἡ δύναμις ἦν ἡ ἀφεθεῖσα ὕστερον εἰς ἐνέργειαν. Παυσαμένης οὖν τῆς ἐν τῷ νοητῷ ἐνεργείας, εἶδεν ἃ πρότερον ἡ ψυχή, πρὶν ἐκεῖ γενέσθαι, ἰδοῦσα ἦν.

5 Τί οὖν; Κἀκεῖνα νῦν αὐτὴ ἡ δύναμις, καθ’ ἣν τὸ μνημονεύειν, εἰς ἐνέργειαν ἄγει; Ἢ εἰ μὲν μὴ αὐτὰ ἑωρῶμεν, μνήμῃ, εἰ δ’ αὐτά, ᾧ κἀκεῖ ἑωρῶμεν. Ἐγείρεται γὰρ τοῦτο οἷς ἐγείρεται, καὶ τοῦτό ἐστι τὸ ὁρῶν περὶ τῶν εἰρημένων. Οὐ γὰρ εἰκασίᾳ δεῖ χρώμενον ἀποφαίνεσθαι οὐδὲ συλλογισμῷ τὰς ἀρχὰς ἄλλοθεν εἰληφότι, ἀλλ’ ἔστι περὶ τῶν νοητῶν, ὡς λέγεται, καὶ ἐνθάδε οὖσι τῷ αὐτῷ λέγειν, ὃ δύναμιν ἔχει τἀκεῖ θεωρεῖν. Ταὐτὸ γὰρ οἷον ἐγείραντας δεῖ ὁρᾶν τἀκεῖ, ὥστε καὶ ἐγεῖραι ἐκεῖ· οἷον εἴ τις ἀνάγων αὐτοῦ τὸν ὀφθαλμὸν ἐπί τινος ὑψηλῆς σκοπιᾶς ὁρῴη ἃ μηδεὶς τῶν οὐ σὺν αὐτῷ ἀναβεβηκότων. Ἡ τοίνυν μνήμη ἐκ τοῦ λόγου φαίνεται ἄρχεσθαι ἀπ’ οὐρανοῦ, ἤδη τῆς ψυχῆς τοὺς ἐκεῖ τόπους καταλειπούσης. Ἐντεῦθεν μὲν οὖν ἐν οὐρανῷ γενομένη καὶ στᾶσα θαυμαστὸν οὐδέν, εἰ τῶν ἐνθάδε μνήμην πολλῶν ἔχοι οἵων εἴρηται, καὶ ἐπιγινώσκειν πολλὰς τῶν πρότερον ἐγνωσμένων, εἴπερ καὶ σώματα ἔχειν περὶ αὐτὰς ἀνάγκη ἐν σχήμασιν ὁμοίοις. Καὶ εἰ τὰ σχήματα δὲ ἀλλάξαιντο σφαιροειδῆ ποιησάμεναι, ἆρα διὰ τῶν ἠθῶν καὶ τῆς τῶν τρόπων ἰδιότητος γνωρίζοιεν; Οὐ γὰρ ἄτοπον. Τὰ μὲν γὰρ πάθη ἔστωσαν ἀποθέμεναι, τὰ δ’ ἤθη οὐ κωλύεται μένειν. Εἰ δὲ καὶ διαλέγεσθαι δύναιντο, καὶ οὕτως ἂν γνωρίζοιεν. Ἀλλ’ ὅταν ἐκ τοῦ νοητοῦ κατέλθωσι, πῶς; Ἢ ἀνακινήσουσι τὴν μνήμην, ἐλαττόνως μέντοι ἢ ἐκεῖναι, τῶν αὐτῶν· ἄλλα τε γὰρ ἕξουσι μνημονεύειν, καὶ χρόνος πλείων λήθην παντελῆ πολλῶν πεποιηκὼς ἔσται. Ἀλλ’ εἰ τραπεῖσαι εἰς τὸν αἰσθητὸν κόσμον εἰς γένεσιν τῇδε πεσοῦνται, ποῖος τρόπος ἔσται τοῦ μνημονεύειν; Ἢ οὐκ ἀνάγκη εἰς πᾶν βάθος πεσεῖν. Ἔστι γὰρ κινηθείσας καὶ στῆναι ἐπί τι προελθούσας καὶ οὐδὲν δὲ κωλύει πάλιν ἐκδῦναι, πρὶν γενέσεως ἐλθεῖν ἐπ’ ἔσχατον τόπον.

6 Τὰς μὲν οὖν μετιούσας καὶ μεταβαλλούσας [τὰς ψυχὰς] ἔχοι ἄν τις εἰπεῖν ὅτι καὶ μνημονεύσουσι· τῶν γὰρ γεγενημένων καὶ παρεληλυθότων ἡ μνήμη· αἷς δὲ ἐν τῷ αὐτῷ ὑπάρχει μένειν, τίνων ἂν αὗται μνημονεύοιεν; Ἄστρων δὲ περὶ ψυχῆς τῶν γε ἄλλων ἁπάντων καὶ δὴ καὶ περὶ ἡλίου καὶ σελήνης ἐπιζητεῖ ὁ λόγος τὰς μνήμας, καὶ τελευτῶν εἶσι καὶ ἐπὶ τὴν τοῦ παντὸς ψυχήν, καὶ ἐπιτολμήσει καὶ τοῦ Διὸς αὐτοῦ τὰς μνήμας πολυπραγμονεῖν. Ταῦτα δὲ ζητῶν καὶ τὰς διανοίας αὐτῶν καὶ τοὺς λογισμοὺς τίνες εἰσὶ θεωρήσει, εἴπερ εἰσίν. Εἰ οὖν μήτε ζητοῦσι μήτε ἀποροῦσιν—οὐδενὸς γὰρ δέονται, οὐδὲ μανθάνουσιν, ἃ πρότερον οὐκ ἦν αὐτοῖς ἐν γνώσει—τίνες ἂν λογισμοὶ ἢ τίνες συλλογισμοὶ αὐτοῖς γίγνοιντο ἢ διανοήσεις; Ἀλλ’ οὐδὲ περὶ τῶν ἀνθρωπίνων αὐτοῖς ἐπίνοιαι καὶ μηχαναί, ἐξ ὧν διοικήσουσι τὰ ἡμέτερα ἢ ὅλως τὰ τῆς γῆς· ἄλλος γὰρ τρόπος τῆς εἰς τὸ πᾶν παρ’ αὐτῶν εὐθημοσύνης.

7 Τί οὖν; Ὅτι τὸν θεὸν εἶδον οὐ μνημονεύουσιν; Ἢ ἀεὶ ὁρῶσιν. Ἕως δ’ ἂν ὁρῶσιν, οὐκ ἔνι δήπου φάναι αὐτοῖς ἑωρακέναι· παυσαμένων γὰρ τοῦτο ἂν πάθος εἴη. Τί δέ; Οὐδ’ ὅτι περιῆλθον χθὲς τὴν γῆν καὶ [τὸ] πέρυσιν, οὐδ’ ὅτι ἔζων χθὲς καὶ πάλαι καὶ ἐξ οὗ ζῶσιν; Ἢ ζῶσιν ἀεί· τὸ δὲ ἀεὶ ταὐτὸν ἕν. Τὸ δὲ χθὲς τῆς φορᾶς καὶ τὸ πέρυσι τοιοῦτον ἂν εἴη, οἷον ἂν εἴ τις τὴν ὁρμὴν τὴν κατὰ πόδα ἕνα γενομένην μερίζοι εἰς πολλά, καὶ ἄλλην καὶ ἄλλην καὶ πολλὰς ποιοῖ τὴν μίαν. Καὶ γὰρ ἐνταῦθα μία φορά, παρὰ δὲ ἡμῖν μετροῦνται πολλαὶ καὶ ἡμέραι ἄλλαι, ὅτι καὶ νύκτες διαλαμβάνουσιν. Ἐκεῖ δὲ μιᾶς οὔσης ἡμέρας πῶς πολλαί; Ὥστε οὐδὲ τὸ πέρυσιν. Ἀλλὰ τὸ διάστημα οὐ ταὐτόν, ἀλλ’ ἄλλο, καὶ τὸ ζῳδίου τμῆμα ἄλλο. Διὰ τί οὖν οὐκ ἐρεῖ «παρῆλθον τόδε, νῦν δὲ ἐν ἄλλῳ εἰμί»; Εἰ δὲ καὶ ἐφορᾷ τὰ ἀνθρώπων, πῶς οὐ καὶ τὰς μεταβολὰς τὰς περὶ αὐτούς, καὶ ὅτι νῦν ἄλλοι; Εἰ δὲ τοῦτο, καὶ ὅτι πρότερον ἕτεροι καὶ ἕτερα· ὥστε καὶ μνήμη.

8 Ἢ οὐκ ἀνάγκη οὔτε ὅσα τις θεωρεῖ ἐν μνήμῃ τίθεσθαι, οὔτε τῶν πάντη κατὰ συμβεβηκὸς ἐπακολουθούντων ἐν φαντασίᾳ γίγνεσθαι, ὧν τε ἡ νόησις καὶ ἡ γνῶσις ἐνεργεστέρα, εἰ ταῦτα αἰσθητῶς γίγνοιτο, οὐκ ἀνάγκη παρέντα τὴν γνῶσιν αὐτῶν τῷ κατὰ μέρος αἰσθητῷ τὴν ἐπιβολὴν ποιεῖσθαι, εἰ μή τις ἔργῳ οἰκονομοῖτό τι, τῶν ἐν μέρει τῇ γνώσει τοῦ ὅλου ἐμπεριεχομένων. Λέγω δὲ ἕκαστον ὧδε· πρῶτον μὲν τὸ μὴ ἀναγκαῖον εἶναι, ἅ τις ὁρᾷ, παρατίθεσθαι παρ’ αὐτῷ. Ὅταν γὰρ μηδὲν διαφέρῃ, ἢ μὴ πρὸς αὐτὸν ᾖ ὅλως ἡ αἴσθησις ἀπροαιρέτως τῇ διαφορᾷ τῶν ὁρωμένων κινηθεῖσα, τοῦτο αὐτὴ ἔπαθε μόνη τῆς ψυχῆς οὐ δεξαμένης εἰς τὸ εἴσω, ἅτε μήτε πρὸς χρείαν μήτε πρὸς ἄλλην ὠφέλειαν αὐτῆς τῆς διαφορᾶς μέλον. Ὅταν δὲ καὶ ἡ ἐνέργεια αὐτὴ πρὸς ἄλλοις ᾖ καὶ παντελῶς, οὐκ ἂν ἀνάσχοιτο τῶν τοιούτων παρελθόντων τὴν μνήμην, ὅπου μηδὲ παρόντων γινώσκει τὴν αἴσθησιν. Καὶ μὴν ὅτι τῶν πάντη κατὰ συμβεβηκὸς γινομένων οὐκ ἀνάγκη ἐν φαντασίᾳ γίνεσθαι, εἰ δὲ καὶ γίνοιτο, οὐχ ὥστε καὶ φυλάξαι καὶ παρατηρῆσαι, ἀλλὰ καὶ ὁ τύπος τοῦ τοιούτου οὐ δίδωσι συναίσθησιν, μάθοι ἄν τις, εἰ τὸ λεγόμενον οὕτω λάβοι. Λέγω δὲ ὧδε· εἰ μηδέποτε προηγούμενον γίνεται τὸν ἀέρα τόνδε εἶτα τόνδε τεμεῖν ἐν τῷ κατὰ τόπον κινεῖσθαι, ἢ καὶ ἔτι μᾶλλον διελθεῖν, οὔτ’ ἂν τήρησις αὐτοῦ οὔτ’ ἂν ἔννοια βαδίζουσι γένοιτο. Ἐπεὶ καὶ τῆς ὁδοῦ εἰ μὴ ἐγίνετο τὸ τόδε διανύσαι προηγούμενον, δι’ ἀέρος δὲ ἦν τὴν διέξοδον ποιήσασθαι, οὐκ ἂν ἐγένετο ἡμῖν μέλειν τὸ ἐν ὅτῳ σταδίῳ γῆς ἐσμεν, ἢ ὅσον ἠνύσαμεν· καὶ εἰ κινεῖσθαι δὲ ἔδει μὴ τοσόνδε χρόνον, ἀλλὰ μόνον κινεῖσθαι, μηδ’ ἄλλην τινὰ πρᾶξιν εἰς χρόνον ἀνήγομεν, οὐκ ἂν ἐν μνήμῃ ἄλλον ἂν καὶ ἄλλον χρόνον ἐποιησάμεθα. Γνώριμον δέ, ὅτι τῆς διανοίας ἐχούσης τὸ πραττόμενον ὅλον καὶ πιστευούσης οὕτω πάντως πραχθήσεσθαι οὐκ ἂν ἔτι προσέχοι γιγνομένοις ἑκάστοις. Καὶ μὴν καὶ ὅταν τις ταὐτὸν ἀεὶ ποιῇ, μάτην ἂν ἔτι παρατηροῖ ἕκαστα τοῦ ταὐτοῦ. Εἰ οὖν τὰ ἄστρα φερόμενα τὰ αὑτῶν πράττοντα φέρεται καὶ οὐχ ἵνα παρέλθῃ ταῦτα ὅσα παρέρχεται, καὶ τὸ ἔργον αὐτοῖς οὔτε ἡ θέα ὧν πάρεισιν, οὔτε τὸ παρελθεῖν, κατὰ συμβεβηκός τε ἡ πάροδος, πρὸς ἄλλοις τε ἡ γνώμη μείζοσι, τά τε αὐτὰ ἀεὶ δι’ ὧν διέρχονται ταῦτα, ὅ τε χρόνος οὐκ ἐν λογισμῷ ὁ ἐν τοσῷδε, εἰ καὶ διῃρεῖτο, οὐκ ἀνάγκη οὔτε τόπων ὧν παρίασιν οὔτε χρόνων εἶναι μνήμην· ζωήν τε τὴν αὐτὴν ἔχοντα, ὅπου καὶ τὸ τοπικὸν αὐτοῖς περὶ ταὐτόν, ὡς μὴ τοπικόν, ἀλλὰ ζωτικὸν τὸ κίνημα εἶναι ζῴου ἑνὸς εἰς αὐτὸ ἐνεργοῦντος ἐν στάσει μὲν ὡς πρὸς τὸ ἔξω, κινήσει δὲ τῇ ἐν αὐτῷ ζωῇ ἀιδίῳ οὔσῃ—καὶ μὴν εἰ καὶ χορείᾳ ἀπεικάσειέ τις τὴν κίνησιν αὐτῶν, εἰ μὲν ἱσταμένῃ ποτέ, ἡ πᾶσα ἂν εἴη τελεία ἡ συντελεσθεῖσα ἐξ ἀρχῆς εἰς τέλος, ἀτελὴς δὲ ἡ ἐν μέρει ἑκάστη· εἰ δὲ τοιαύτῃ οἵα ἀεί, τελεία ἀεί. Εἰ δὲ ἀεὶ τελεία, οὐκ ἔχει χρόνον ἐν ᾧ τελεσθήσεται οὐδὲ τόπον· ὥστε οὐδὲ ἔφεσιν ἂν ἔχοι οὕτως· ὥστε οὔτε χρονικῶς οὔτε τοπικῶς μετρήσει· ὥστε οὐδὲ μνήμη τούτων. Εἰ μέντοι αὐτοὶ μὲν ζωὴν ζῶσι μακαρίαν ταῖς αὐτῶν ψυχαῖς τὸ ζῆν προσεμβλέποντες, ταύτῃ δὲ τῶν ψυχῶν αὐτῶν πρὸς ἓν [ταύτῃ] τῇ νεύσει καὶ τῇ ἐξ αὐτῶν εἰς τὸν σύμπαντα οὐρανὸν ἐλλάμψει—ὥσπερ χορδαὶ ἐν λύρᾳ συμπαθῶς κινηθεῖσαι μέλος ἂν ᾄσειαν ἐν φυσικῇ τινι ἁρμονίᾳ—εἰ οὕτω κινοῖτο ὁ σύμπας οὐρανὸς καὶ τὰ μέρη αὐτοῦ, πρὸς αὐτὸν φερόμενος καὶ αὐτός, καὶ ἄλλα ἄλλως πρὸς τὸ αὐτὸ ἄλλης αὐτοῖς καὶ τῆς θέσεως οὔσης, ἔτι ἂν μᾶλλον ὁ λόγος ἡμῖν ὀρθοῖτο μιᾶς ζωῆς καὶ ὁμοίας τῆς πάντων ἔτι μᾶλλον οὔσης.

9 Ὁ δὲ δὴ πάντα κοσμῶν Ζεὺς καὶ ἐπιτροπεύων καὶ διατιθεὶς εἰσαεί, ψυχὴν βασιλικὴν καὶ βασιλικὸν νοῦν ἔχων καὶ πρόνοιαν, ὅπως γίνοιτο, καὶ γινομένων ἐπιστασίαν καὶ τάξει διοικῶν καὶ περιόδους ἑλίττων πολλὰς ἤδη καὶ τελέσας, πῶς ἂν ἐν τούτοις ἅπασι μνήμην οὐκ ἔχοι; Ὁπόσαι τε ἐγένοντο καὶ οἷαι αἱ περίοδοι, καὶ ὡς ἂν καὶ ἔπειτα γένοιτο, μηχανώμενος καὶ συμβάλλων καὶ λογιζόμενος μνημονικώτατος ἂν εἴη πάντων, ὅσῳ καὶ δημιουργὸς σοφώτατος. Τὸ μὲν οὖν τῶν περιόδων τῆς μνήμης καὶ καθ’ αὑτὸ ἂν ἔχοι πολλὴν ἀπορίαν, ὁπόσος ἀριθμὸς εἴη καὶ εἰ εἰδείη. Πεπερασμένος γὰρ ὢν ἀρχὴν τῷ παντὶ χρονικὴν δώσει· εἰ δ’ ἄπειρος, οὐκ εἰδήσει, ὁπόσα τὰ αὐτοῦ ἔργα. Ἢ ὅτι ἕν, εἰδήσει, καὶ μία ζωὴ ἀεὶ—οὕτως γὰρ ἄπειρος—καὶ τὸ ἓν οὐ γνώσει ἔξωθεν, ἀλλ’ ἔργῳ, συνόντος ἀεὶ τοῦ οὕτως ἀπείρου, μᾶλλον δὲ παρεπομένου καὶ θεωρουμένου οὐκ ἐπακτῷ γνώσει. Ὡς γὰρ τὸ αὐτοῦ ἄπειρον τῆς ζωῆς οἶδεν, οὕτω καὶ τὴν ἐνέργειαν τὴν εἰς τὸ πᾶν οὖσαν μίαν, οὐχ ὅτι εἰς τὸ πᾶν.

10 Ἀλλ’ ἐπεὶ τὸ κοσμοῦν διττόν, τὸ μὲν ὡς τὸν δημιουργὸν λέγομεν, τὸ δὲ ὡς τὴν τοῦ παντὸς ψυχήν, καὶ τὸν Δία λέγοντες ὁτὲ μὲν ὡς ἐπὶ τὸν δημιουργὸν φερόμεθα, ὁτὲ δὲ ἐπὶ τὸ ἡγεμονοῦν τοῦ παντός. Ἐπὶ μὲν τοῦ δημιουργοῦ ἀφαιρετέον πάντη τὸ πρόσω καὶ ὀπίσω μίαν αὐτῷ ἄτρεπτον καὶ ἄχρονον ζωὴν διδόντας. Ἡ δὲ τοῦ κόσμου ζωὴ τὸ ἡγούμενον ἐν αὐτῇ ἔχουσα ἔτι ἐπιζητεῖ λόγον, εἰ οὖν καὶ αὕτη μὴ ἐν τῷ λογίζεσθαι ἔχει τὸ ζῆν, μηδ’ ἐν τῷ ζητεῖν ὅ τι δεῖ ποιεῖν. Ἤδη γὰρ ἐξεύρηται καὶ τέτακται ἃ δεῖ, οὐ ταχθέντα· τὰ γὰρ ταχθέντα ἦν τὰ γινόμενα, τὸ δὲ ποιοῦν αὐτὰ ἡ τάξις· τοῦτο δὲ ψυχῆς ἐνέργεια ἐξηρτημένης μενούσης φρονήσεως, ἧς εἰκὼν ἡ ἐν αὐτῇ τάξις. Οὐ τρεπομένης δὲ ἐκείνης ἀνάγκη μηδὲ ταύτην τρέπεσθαι· οὐ γὰρ ὁτὲ μὲν βλέπει ἐκεῖ, ὁτὲ δὲ οὐ βλέπει· ἀπολειπομένη γὰρ ἂν ἀποροῖ· μία γὰρ ψυχὴ καὶ ἓν ἔργον. Τὸ γὰρ ἡγεμονοῦν ἓν κρατοῦν ἀεί, καὶ οὐχ ὁτὲ μὲν κρατοῦν, ὁτὲ δὲ κρατούμενον· πόθεν γὰρ τὰ πλείω, ὥστε καὶ γενέσθαι μάχην ἢ ἀπορίαν; Καὶ τὸ διοικοῦν ἓν τὸ αὐτὸ ἀεὶ ἐθέλει· διὰ τί γὰρ ἂν καὶ ἄλλο καὶ ἄλλο, ἵνα εἰς πλείω ἀπορῇ; Καίτοι, εἰ καὶ ἓν οὖσα μεταβάλλοι, οὐκ ἂν ἀποροῖ· οὐ γὰρ ὅτι ἤδη πολλὰ τὸ πᾶν καὶ μέρη ἔχει καὶ ἐναντιώσεις πρὸς τὰ μέρη, διὰ τοῦτο ἂν ἀποροῖ, ὅπως διαθεῖτο· οὐ γὰρ ἀπὸ τῶν ἐσχάτων οὐδ’ ἀπὸ τῶν μερῶν ἄρχεται, ἀλλ’ ἀπὸ τῶν πρώτων, καὶ ἀπὸ πρώτου ἀρξαμένη ὁδῷ ἀνεμποδίστῳ ἐπὶ πάντα εἶσι καὶ κοσμεῖ καὶ διὰ τοῦτο κρατεῖ, ὅτι ἐφ’ ἑνὸς ἔργου μένει τοῦ αὐτοῦ καὶ ταὐτόν. Εἰ δ’ ἄλλο καὶ ἄλλο βούλοιτο, πόθεν τὸ ἄλλο; Εἶθ’ ὅ τι χρὴ ποιεῖν ἀπορήσει, καὶ ἀσθενήσει τὸ ἔργον αὐτῇ εἰς ἀμφίβολον τοῦ πράττειν ἐν λογισμοῖς ἰούσῃ.

11 Ἔστι γὰρ ὥσπερ ἐφ’ ἑνὸς ζῴου ἡ διοίκησις, ἡ μέν τις ἀπὸ τῶν ἔξωθεν καὶ μερῶν, ἡ δέ τις ἀπὸ τῶν ἔνδον καὶ τῆς ἀρχῆς, καθάπερ ἰατρὸς μὲν ἔξωθεν ἀρχόμενος καὶ κατὰ μέρος ἄπορος πολλαχῇ καὶ βουλεύεται, ἡ δὲ φύσις ἀπὸ τῆς ἀρχῆς ἀπροσδεὴς βουλεύσεως. Καὶ δεῖ τοῦ παντὸς τὴν διοίκησιν καὶ τὸν διοικοῦντα ἐν τῷ ἡγεῖσθαι οὐ κατ’ ἰατροῦ ἕξιν εἶναι, ἀλλ’ ὡς ἡ φύσις. Πολὺ δὲ μᾶλλον ἐκεῖ τὸ ἁπλοῦν, ὅσῳ κατὰ πάντων ἐμπεριειλημμένων ὡς μερῶν ζῴου ἑνός. Πάσας γὰρ τὰς φύσεις κρατεῖ μία, αἱ δὲ ἕπονται ἀνηρτημέναι καὶ ἐξηρτημέναι καὶ οἷον ἐκφῦσαι, ὡς αἱ ἐν κλάδοις τῇ τοῦ ὅλου φυτοῦ. Τίς οὖν ὁ λογισμὸς ἢ τίς ἀρίθμησις ἢ τίς ἡ μνήμη παρούσης ἀεὶ φρονήσεως καὶ ἐνεργούσης καὶ κρατούσης καὶ κατὰ τὰ αὐτὰ διοικούσης; Οὐ γὰρ δὴ ὅτι ποικίλα καὶ διάφορα τὰ γινόμενα, δεῖ συνεπόμενον ταῖς τοῦ γινομένου μεταβολαῖς καὶ τὸ ποιοῦν ἡγεῖσθαι. Ὅσῳ γὰρ ποικίλα τὰ γινόμενα, τοσούτῳ τὸ ποιοῦν ὡσαύτως μένον. Πολλὰ γὰρ καὶ ἐφ’ ἑνὸς ἑκάστου ζῴου τὰ γινόμενα κατὰ φύσιν καὶ οὐχ ὁμοῦ πάντα, αἱ ἡλικίαι, αἱ ἐκφύσεις ἐν χρόνοις, οἷον κεράτων, γενείων, μαζῶν αὐξήσεις, ἀκμαί, γενέσεις ἄλλων, οὐ τῶν πρόσθεν λόγων ἀπολλυμένων, ἐπιγιγνομένων δὲ ἄλλων· δῆλον δὲ ἐκ τοῦ καὶ ἐν τῷ γεννωμένῳ αὖ ζῴῳ τὸν αὐτὸν καὶ σύμπαντα λόγον εἶναι. Καὶ δὴ τὴν αὐτὴν φρόνησιν ἄξιον περιθεῖναι καὶ ταύτην καθόλου εἶναι οἷον κόσμου φρόνησιν ἑστῶσαν, πολλὴν μὲν καὶ ποικίλην καὶ αὖ ἁπλῆν ζῴου ἑνὸς μεγίστου, οὐ τῷ πολλῷ ἀλλοιουμένην, ἀλλὰ ἕνα λόγον καὶ ὁμοῦ πάντα· εἰ γὰρ μὴ πάντα, οὐκ ἐκείνη, ἀλλὰ τῶν ὑστέρων καὶ μερῶν ἡ φρόνησις.

12 Ἀλλ’ ἴσως τὸ μὲν τοιοῦτον ἔργον φύσεως ἄν τις εἴποι, φρονήσεως δὲ ἐν τῷ παντὶ οὔσης καὶ λογισμοὺς ἀνάγκη καὶ μνήμας εἶναι. Ἔστι δὲ τοῦτο ἀνθρώπων τὸ φρονεῖν ἐν τῷ μὴ φρονεῖν τιθεμένων, καὶ τὸ ζητεῖν φρονεῖν τὸ αὐτὸ τῷ φρονεῖν νενομικότων. Τὸ γὰρ λογίζεσθαι τί ἄλλο ἂν εἴη ἢ τὸ ἐφίεσθαι εὑρεῖν φρόνησιν καὶ λόγον ἀληθῆ καὶ τυγχάνοντα [νοῦ] τοῦ ὄντος; Ὅμοιος γὰρ ὁ λογιζόμενος κιθαρίζοντι εἰς κιθάρισιν καὶ μελετῶντι εἰς ἕξιν καὶ ὅλως τῷ μανθάνοντι εἰς γνῶσιν. Ζητεῖ γὰρ μαθεῖν ὁ λογιζόμενος ὅπερ ὁ ἤδη ἔχων φρόνιμος· ὥστε ἐν τῷ στάντι τὸ φρονεῖν. Μαρτυρεῖ δὲ καὶ αὐτὸς ὁ λογισάμενος· ὅταν γὰρ εὕρῃ ὃ δεῖ, πέπαυται λογιζόμενος· καὶ ἀνεπαύσατο ἐν τῷ φρονῆσαι γενόμενος. Εἰ μὲν οὖν κατὰ τοὺς μανθάνοντας τὸ ἡγούμενον τοῦ παντὸς τάξομεν, λογισμοὺς ἀποδοτέον καὶ ἀπορίας καὶ μνήμας συμβάλλοντος τὰ παρεληλυθότα τοῖς παροῦσι καὶ τοῖς μέλλουσιν. Εἰ δὲ κατὰ τὸν εἰδότα, ἐν στάσει ὅρον ἐχούσῃ νομιστέον αὐτοῦ εἶναι τὴν φρόνησιν. Εἶτα εἰ μὲν οἶδε τὰ μέλλοντα—τὸ γὰρ μὴ εἰδέναι λέγειν ἄτοπον—διὰ τί οὐχὶ καὶ ὅπως ἔσται οὐκ εἰδήσει; Εἰ δὲ εἰδήσει καὶ ὅπως ἔσται, τί ἔτι δεῖ τοῦ λογίζεσθαι καὶ τοῦ τὰ παρεληλυθότα πρὸς τὰ παρόντα συμβάλλειν; Καὶ ἡ γνῶσις δὲ τῶν μελλόντων, εἴπερ αὐτῷ συγχωρεῖται παρεῖναι, οὐ τοιαύτη ἂν εἴη, οἵα τοῖς μάντεσι πάρεστιν, ἀλλ’ οἵα αὐτοῖς τοῖς ποιοῦσι τοῖς πεπιστευκόσιν ὅτι ἔσται, τοῦτο δὲ ταὐτὸν τοῖς πάντα κυρίοις, οἷς οὐδὲν ἀμφίβολον οὐδὲ ἀμφιγνοούμενον. Οἷς ἄρα ἄραρεν ἡ δόξα, τούτοις παραμένει. Ἡ αὐτὴ ἄρα καὶ περὶ μελλόντων φρόνησις, οἵα καὶ ἡ περὶ παρόντων, κατὰ τὸ ἑστάναι· τοῦτο δὲ λογισμοῦ ἔξω. Ἀλλ’ εἰ μὴ οἶδε τὰ μέλλοντα, ἃ αὐτὸς ποιήσει, οὐδὲ εἰδήσει ποιήσει οὐδὲ πρός τι βλέπων ποιήσει, ἀλλὰ τὸ ἐπελθὸν ποιήσει· τοῦτο δὲ ταὐτὸν τῷ εἰκῇ. Μένει ἄρα καθὸ ποιήσει. Ἀλλ’ εἰ μένει καθὸ ποιήσει, οὐκ ἄλλως ποιήσει, ἢ ὡς οἷον τὸ ἐν αὐτῷ παράδειγμα ἔχει. Μοναχῶς ἄρα ποιήσει καὶ ὡσαύτως· οὐ γὰρ νῦν μὲν ἄλλως, ὕστερον δὲ ἄλλως, ἢ τί κωλύει ἀποτυχεῖν; Εἰ δὲ τὸ ποιούμενον διαφόρως ἕξει, ἀλλ’ ἔσχε γε διαφόρως οὐ παρ’ ἑαυτοῦ, ἀλλὰ δουλεῦον λόγοις· οὗτοι δὲ παρὰ τοῦ ποιοῦντος· ὥστε ἠκολούθησε τοῖς ἐφεξῆς λόγοις. Ὥστε οὐδαμῇ τὸ ποιοῦν ἀναγκάζεσθαι πλανᾶσθαι οὐδ’ ἀπορεῖν οὐδ’ ἔχειν πράγματα, ὥσπερ τινὲς ᾠήθησαν δύσκολον εἶναι τὴν τῶν ὅλων διοίκησιν. Τὸ γὰρ ἔχειν πράγματα ἦν, ὡς ἔοικε, τὸ ἐπιχειρεῖν ἔργοις ἀλλοτρίοις· τοῦτο δὲ ὧν μὴ κρατεῖ. Ὧν δέ τις κρατεῖ καὶ μόνος, τίνος ἂν οὗτος δέοιτο ἢ αὐτοῦ καὶ τῆς αὐτοῦ βουλήσεως; Τοῦτο δὲ ταὐτὸν τῆς αὐτοῦ φρονήσεως· τῷ γὰρ τοιούτῳ ἡ βούλησις φρόνησις. Οὐδενὸς ἄρα δεῖ τῷ τοιούτῳ εἰς τὸ ποιεῖν, ἐπειδὴ οὐδ’ ἡ φρόνησις ἀλλοτρία, ἀλλ’ αὐτὸς οὐδενὶ ἐπακτῷ χρώμενος. Οὐδὲ λογισμῷ τοίνυν οὐδὲ μνήμῃ· ἐπακτὰ γὰρ ταῦτα.

13 Ἀλλὰ τί διοίσει τῆς λεγομένης φύσεως ἡ τοιαύτη φρόνησις; Ἢ ὅτι ἡ μὲν φρόνησις πρῶτον, ἡ δὲ φύσις ἔσχατον· ἴνδαλμα γὰρ φρονήσεως ἡ φύσις καὶ ψυχῆς ἔσχατον ὂν ἔσχατον καὶ τὸν ἐν αὐτῇ ἐλλαμπόμενον λόγον ἔχει, οἷον εἰ ἐν κηρῷ βαθεῖ διικνοῖτο εἰς ἔσχατον ἐπὶ θάτερα ἐν τῇ ἐπιφανείᾳ τύπος, ἐναργοῦς μὲν ὄντος τοῦ ἄνω, ἴχνους δὲ ἀσθενοῦς ὄντος τοῦ κάτω. Ὅθεν οὐδὲ οἶδε, μόνον δὲ ποιεῖ· ὃ γὰρ ἔχει τῷ ἐφεξῆς διδοῦσα ἀπροαιρέτως, τὴν δόσιν τῷ σωματικῷ καὶ ὑλικῷ ποίησιν ἔχει, οἷον καὶ τὸ θερμανθὲν τῷ ἐφεξῆς ἁψαμένῳ δέδωκε τὸ αὐτοῦ εἶδος, θερμὸν ἐλλαττόνως ποιῆσαν. Διὰ τοῦτό τοι ἡ φύσις οὐδὲ φαντασίαν ἔχει· ἡ δὲ νόησις φαντασίας κρεῖττον· φαντασία δὲ μεταξὺ φύσεως τύπου καὶ νοήσεως. Ἡ μέν γε οὐθενὸς ἀντίληψιν οὐδὲ σύνεσιν ἔχει, ἡ δὲ φαντασία σύνεσιν ἐπακτοῦ· δίδωσι γὰρ τῷ φαντασθέντι εἰδέναι ἃ ἔπαθεν· ἡ δὲ γέννα αὐτὴ καὶ ἐνέργεια ἐξ αὐτοῦ τοῦ ἐνεργήσαντος. Νοῦς μὲν οὖν ἔχει, ψυχὴ δὲ ἡ τοῦ παντὸς ἐκομίσατο εἰς ἀεὶ καὶ ἐκεκόμιστο, καὶ τοῦτό ἐστιν αὐτῇ τὸ ζῆν, καὶ τὸ φαινόμενον ἀεὶ σύνεσις νοούσης· τὸ δὲ ἐξ αὐτῆς ἐμφαντασθὲν εἰς ὕλην φύσις, ἐν ᾗ ἵσταται τὰ ὄντα, ἢ καὶ πρὸ τούτου, καὶ ἔστιν ἔσχατα ταῦτα τοῦ νοητοῦ· ἤδη γὰρ τὸ ἐντεῦθεν τὰ μιμήματα. Ἀλλ’ ἡ φύσις εἰς αὐτὴν ποιοῦσα καὶ πάσχουσα, ἐκείνη δὲ ἡ πρὸ αὐτῆς καὶ πλησίον αὐτῆς ποιοῦσα οὐ πάσχει, ἡ δ’ ἔτι ἄνωθεν εἰς σώματα ἢ εἰς ὕλην οὐ ποιεῖ.

14 Τὰ δὲ σώματα ὑπὸ φύσεως λεγόμενα γίγνεσθαι τὰ μὲν στοιχεῖα αὐτὸ τοῦτο τὰ σώματα, τὰ δὲ ζῷα καὶ τὰ φυτὰ ἆρα οὕτως, ὥστε τὴν φύσιν οἷον παρακειμένην ἐν αὐτοῖς ἔχειν; Οἷον ἐπὶ φωτὸς ἔχει· ἀπελθόντος οὐδὲν ὁ ἀὴρ αὐτοῦ ἔχει, ἀλλ’ ἔστιν οἷον χωρὶς τὸ φῶς, χωρὶς δὲ ὁ ἀὴρ οἷον οὐ κιρνάμενος· ἢ οἷον ἐπὶ τοῦ πυρὸς καὶ τοῦ θερμανθέντος, οὗ ἀπελθόντος μένει τις θερμότης ἑτέρα οὖσα παρὰ τὴν οὖσαν ἐν τῷ πυρί, πάθος τι τοῦ θερμανθέντος. Τὴν μὲν γὰρ μορφήν, ἣν δίδωσι τῷ πλασθέντι, ἕτερον εἶδος θετέον παρ’ αὐτὴν τὴν φύσιν. Εἰ δέ τι ἄλλο παρὰ τοῦτο ἔχει, ὅ ἐστιν οἷον μεταξὺ τούτου καὶ αὐτῆς τῆς φύσεως, ζητητέον. Καὶ ἥτις μὲν διαφορὰ φύσεως καὶ τῆς εἰρημένης ἐν τῷ παντὶ φρονήσεως, εἴρηται.

15 Ἐκεῖνο δὲ ἄπορον πρὸς [τὰ νῦν] ἅπαντα τὰ 〈νῦν〉 εἰρημένα· εἰ γὰρ αἰὼν μὲν περὶ νοῦν, χρόνος δὲ περὶ ψυχήν—ἔχειν γάρ φαμεν τῇ ὑποστάσει τὸν χρόνον περὶ τὴν τῆς ψυχῆς ἐνέργειαν καὶ ἐξ ἐκείνης—πῶς οὐ, μεριζομένου τοῦ χρόνου καὶ τὸ παρεληλυθὸς ἔχοντος, μερίζοιτο ἂν καὶ ἡ ἐνέργεια, καὶ πρὸς τὸ παρεληλυθὸς ἐπιστρέφουσα ποιήσει καὶ ἐν τῇ τοῦ παντὸς ψυχῇ τὴν μνήμην; Καὶ γὰρ αὖ ἐν μὲν τῷ αἰῶνι τὴν ταυτότητα, ἐν δὲ τῷ χρόνῳ τὴν ἑτερότητα τίθεσθαι, ἢ ταὐτὸν αἰὼν ἔσται καὶ χρόνος, εἰ καὶ ταῖς τῆς ψυχῆς ἐνεργείαις τὸ μεταβάλλειν οὐ δώσομεν. Ἆρ’ οὖν τὰς μὲν ἡμετέρας ψυχὰς μεταβολὴν δεχομένας τήν τε ἄλλην καὶ τὴν ἔνδειαν οἷα ἐν χρόνῳ φήσομεν εἶναι, τὴν δὲ τοῦ ὅλου γεννᾶν μὲν χρόνον, οὐ μὴν ἐν χρόνῳ εἶναι; Ἀλλ’ ἔστω μὴ ἐν χρόνῳ· τί ἐστιν, ὃ ποιεῖ γεννᾶν αὐτὴν χρόνον, ἀλλὰ μὴ αἰῶνα; Ἢ ὅτι, ἃ γεννᾷ, οὐκ ἀίδια, ἀλλὰ περιεχόμενα χρόνῳ· ἐπεὶ οὐδ’ αἱ ψυχαὶ ἐν χρόνῳ, ἀλλὰ τὰ πάθη αὐτῶν ἅττα ἐστὶ καὶ τὰ ποιήματα. Ἀίδιοι γὰρ αἱ ψυχαί, καὶ ὁ χρόνος ὕστερος, καὶ τὸ ἐν χρόνῳ ἔλαττον χρόνου· περιέχειν γὰρ δεῖ τὸν χρόνον τὸ ἐν χρόνῳ, ὥσπερ, φησί, τὸ ἐν τόπῳ καὶ ἐν ἀριθμῷ.

16 Ἀλλ’ εἰ ἐν αὐτῇ τόδε μετὰ τόδε καὶ τὸ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον τῶν ποιουμένων, κἂν εἰ ἐν χρόνῳ, αὐτὴ ποιεῖ, καὶ νεύει καὶ πρὸς τὸ μέλλον· εἰ δὲ τοῦτο, καὶ πρὸς τὸ παρεληλυθός. Ἢ ἐν τοῖς ποιουμένοις τὸ πρότερον καὶ παρεληλυθός, ἐν αὐτῇ δὲ οὐδὲν παρεληλυθός, ἀλλὰ πάντες οἱ λόγοι ἅμα, ὥσπερ εἴρηται. Ἐν δὲ τοῖς ποιουμένοις τὸ οὐχ ἅμα, ἐπεὶ οὐδὲ τὸ ὁμοῦ, καίτοι ἐν τοῖς λόγοις τὸ ὁμοῦ, οἷον χεῖρες καὶ πόδες οἱ ἐν λόγῳ· ἐν δὲ τοῖς αἰσθητοῖς χωρίς. Καίτοι κἀκεῖ ἄλλον τρόπον τὸ χωρίς· ὥστε καὶ τὸ πρότερον ἄλλον τρόπον. Ἢ τὸ μὲν χωρὶς εἴποι ἄν τις ἑτερότητι· τὸ δὲ πρότερον πῶς, εἰ μὴ ἐπιστατοῖ τὸ τάττον; Ἐπιστατοῦν δὲ ἐρεῖ τὸ τόδε μετὰ τόδε· διὰ τί γὰρ οὐχ ἅμα πάντα ἔσται; Ἢ εἰ μὲν ἄλλο τὸ τάττον καὶ ἡ τάξις, οὕτως ὡς οἷον λέγειν· εἰ δὲ τὸ ἐπιστατοῦν ἡ πρώτη τάξις, οὐκέτι λέγει, ἀλλὰ ποιεῖ μόνον τόδε μετὰ τόδε. Εἰ γὰρ λέγει, εἰς τάξιν βλέπων λέγει· ὥστε ἕτερον τῆς τάξεως ἔσται. Πῶς οὖν ταὐτόν; Ὅτι μὴ ὕλη καὶ εἶδος τὸ τάττον, ἀλλ’ εἶδος μόνον καὶ δύναμις, καὶ ἐνέργεια δευτέρα μετὰ νοῦν ἐστι ψυχή· τὸ δὲ τόδε μετὰ τόδε ἐν τοῖς πράγμασιν οὐ δυναμένοις ἅμα πάντα. Σεμνὸν γάρ τι καὶ ἡ ψυχὴ ἡ τοιαύτη, οἷον κύκλος προσαρμόττων κέντρῳ εὐθὺς μετὰ κέντρον αὐξηθείς, διάστημα ἀδιάστατον· οὕτω γὰρ ἔχει ἕκαστα. Εἰ δὲ τἀγαθόν τις κατὰ κέντρον τάξειε, τὸν νοῦν κατὰ κύκλον ἀκίνητον, ψυχὴν δὲ κατὰ κύκλον κινούμενον ἂν τάξειε, κινούμενον δὲ τῇ ἐφέσει. Νοῦς γὰρ εὐθὺς καὶ ἔχει καὶ περιείληφεν, ἡ δὲ ψυχὴ τοῦ ἐπέκεινα ὄντος ἐφίεται. Ἡ δὲ τοῦ παντὸς σφαῖρα τὴν ψυχὴν ἐκείνως ἐφιεμένην ἔχουσα ᾗ πέφυκεν ἐφίεσθαι κινεῖται. Πέφυκε δὲ ᾗ σῶμα τοῦ οὗ ἐστιν ἔξω ἐφίεσθαι· τοῦτο δὲ περιπτύξασθαι καὶ περιελθεῖν πάντη ἑαυτῷ. Καὶ κύκλῳ ἄρα.

17 Ἀλλὰ πῶς οὐ καὶ ἐν ἡμῖν οὕτως αἱ νοήσεις αἱ τῆς ψυχῆς καὶ οἱ λόγοι, ἀλλ’ ἐνταῦθα ἐν χρόνῳ καὶ τὸ ὕστερον καὶ αἱ ζητήσεις ὡδί; Ἆρ’ ὅτι πολλὰ ἃ ἄρχει καὶ κινεῖται, καὶ οὐχ ἓν κρατεῖ; Ἢ καὶ ὅτι ἄλλο καὶ ἄλλο πρὸς τὴν χρείαν καὶ πρὸς τὸ παρὸν οὐχ ὡρισμένον ἐν αὐτῷ, ἀλλὰ πρὸς τὸ ἄλλο ἀεὶ καὶ ἄλλο ἔξω· ὅθεν ἄλλο τὸ βούλευμα καὶ πρὸς καιρόν, ὅτε ἡ χρεία πάρεστι καὶ συμβέβηκεν ἔξωθεν τουτί, εἶτα τουτί. Καὶ γὰρ τῷ πολλὰ ἄρχειν ἀνάγκη πολλὰς καὶ τὰς φαντασίας εἶναι καὶ ἐπικτήτους καὶ καινὰς ἄλλου ἄλλῳ καὶ ἐμποδίους τοῖς αὐτοῦ ἑκάστου κινήμασι καὶ ἐνεργήμασιν. Ὅταν γὰρ τὸ ἐπιθυμητικὸν κινηθῇ, ἦλθεν ἡ φαντασία τούτου οἷον αἴσθησις ἀπαγγελτικὴ καὶ μηνυτικὴ τοῦ πάθους ἀπαιτοῦσα συνέπεσθαι καὶ ἐκπορίζειν τὸ ἐπιθυμούμενον· τὸ δὲ ἐξ ἀνάγκης ἐν ἀπόρῳ συνεπόμενον καὶ πορίζον ἢ καὶ ἀντιτεῖνον γίνεται. Καὶ ὁ θυμὸς δὲ εἰς ἄμυναν παρακαλῶν τὰ αὐτὰ ποιεῖ κινηθείς, καὶ αἱ τοῦ σώματος χρεῖαι καὶ τὰ πάθη ἄλλα ποιεῖ καὶ ἄλλα δοξάζειν· καὶ ἡ ἄγνοια δὲ τῶν ἀγαθῶν, καὶ τὸ μὴ ἔχειν ὅ τι εἴπῃ πάντη ἀγομένη, καὶ ἐκ τοῦ μίγματος τούτων ἄλλα. Ἀλλ’ εἰ καὶ τὸ βέλτιστον αὐτὸ ἄλλα δοξάζει; Ἢ τοῦ κοινοῦ ἡ ἀπορία καὶ ἡ ἀλλοδοξία· ἐκ δὲ τοῦ βελτίστου ὁ λόγος ὁ ὀρθὸς εἰς τὸ κοινὸν δοθεὶς τῷ [ἀσθενὴς] εἶναι ἐν τῷ μίγματι, οὐ τῇ αὐτοῦ φύσει ἀσθενής, ἀλλ’ οἷον ἐν πολλῷ θορύβῳ ἐκκλησίας ὁ ἄριστος τῶν συμβούλων εἰπὼν οὐ κρατεῖ, ἀλλ’ οἱ χείρονες τῶν θορυβούντων καὶ βοώντων, ὁ δὲ κάθηται ἡσυχῇ οὐδὲν δυνηθείς, ἡττηθεὶς δὲ τῷ θορύβῳ τῶν χειρόνων. Καὶ ἔστιν ἐν μὲν τῷ φαυλοτάτῳ ἀνδρὶ τὸ κοινὸν καὶ ἐκ πάντων ὁ ἄνθρωπος κατὰ πολιτείαν τινὰ φαύλην· ἐν δὲ τῷ μέσῳ, 〈ὡσ〉 ἐν ᾗ πόλει κἂν χρηστόν τι κρατήσειε δημοτικῆς πολιτείας οὐκ ἀκράτου οὔσης· ἐν δὲ τῷ βελτίονι ἀριστοκρατικὸν τὸ τῆς ζωῆς φεύγοντος ἤδη τὸ κοινὸν τοῦ ἀνθρώπου καὶ τοῖς ἀμείνοσι διδόντος· ἐν δὲ τῷ ἀρίστῳ, τῷ χωρίζοντι, ἓν τὸ ἄρχον, καὶ παρὰ τούτου εἰς τὰ ἄλλα ἡ τάξις· οἷον διττῆς πόλεως οὔσης, τῆς μὲν ἄνω, τῆς δὲ τῶν κάτω, κατὰ τὰ ἄνω κοσμουμένης. Ἀλλ’ ὅτι γε ἐν τῇ τοῦ παντὸς ψυχῇ τὸ ἓν καὶ ταὐτὸν καὶ ὁμοίως, ἐν δὲ τοῖς ἄλλοις ἄλλως, καὶ δι’ ἅ, εἴρηται. Ταῦτα μὲν οὖν ταύτῃ.

18 Περὶ δὲ τοῦ εἰ ἐφ’ ἑαυτοῦ τι ἔχει τὸ σῶμα καὶ παρούσης ζῇ τῆς ψυχῆς ἔχον ἤδη τι ἴδιον, ἢ ὃ ἔχει ἡ φύσις ἐστί, καὶ τοῦτό ἐστι τὸ προσομιλοῦν τῷ σώματι ἡ φύσις. Ἢ καὶ αὐτὸ τὸ σῶμα, ἐν ᾧ καὶ ψυχὴ καὶ φύσις, οὐ τοιοῦτον εἶναι δεῖ, οἷον τὸ ἄψυχον καὶ οἷον ὁ ἀὴρ ὁ πεφωτισμένος, ἀλλ’ οἷον ὁ τεθερμασμένος, καὶ ἔστι τὸ σῶμα τοῦ ζῴου καὶ τοῦ φυτοῦ δὲ οἷον σκιὰν ψυχῆς ἔχοντα, καὶ τὸ ἀλγεῖν καὶ τὸ ἥδεσθαι δὲ τὰς τοῦ σώματος ἡδονὰς περὶ τὸ τοιόνδε σῶμά ἐστιν· ἡμῖν δὲ ἡ τούτου ἀλγηδὼν καὶ ἡ τοιαύτη ἡδονὴ εἰς γνῶσιν ἀπαθῆ ἔρχεται. Λέγω δὲ ἡμῖν τῇ ἄλλῃ ψυχῇ, ἅτε καὶ τοῦ τοιοῦδε σώματος οὐκ ἀλλοτρίου, ἀλλ’ ἡμῶν ὄντος· διὸ καὶ μέλει ἡμῖν αὐτοῦ ὡς ἡμῶν ὄντος. Οὔτε γὰρ τοῦτό ἐσμεν ἡμεῖς, οὔτε καθαροὶ τούτου ἡμεῖς, ἀλλὰ ἐξήρτηται καὶ ἐκκρέμαται ἡμῶν, ἡμεῖς δὲ κατὰ τὸ κύριον, ἡμῶν δὲ ἄλλως ὅμως τοῦτο. Διὸ καὶ ἡδομένου καὶ ἀλγοῦντος μέλει, καὶ ὅσῳ ἀσθενέστεροι μᾶλλον, καὶ ὅσῳ ἑαυτοὺς μὴ χωρίζομεν, ἀλλὰ τοῦτο ἡμῶν τὸ τιμιώτατον καὶ τὸν ἄνθρωπον τιθέμεθα καὶ οἷον εἰσδυόμεθα εἰς αὐτό. Χρὴ γὰρ τὰ πάθη τὰ τοιαῦτα μὴ ψυχῆς ὅλως εἶναι λέγειν, ἀλλὰ σώματος τοιοῦδε καί τινος κοινοῦ καὶ συναμφοτέρου. Ὅταν γὰρ ἕν τι ᾖ, αὐτῷ οἷον αὔταρκές ἐστιν. Οἷον σῶμα μόνον τί ἂν πάθοι ἄψυχον ὄν; διαιρούμενόν τε γὰρ οὐκ αὐτό, ἀλλ’ ἡ ἐν αὐτῷ ἕνωσις. Ψυχή τε μόνη οὐδὲ τοῦτο [οὐδὲ τὸ διαιρεῖσθαι], καὶ οὕτως ἔχουσα ἐκφεύγει πᾶν. Ὅταν δὲ δύο ἐθέλῃ ἓν εἶναι, ἐπακτῷ χρησάμενα τῷ ἓν ἐν τῷ οὐκ ἐᾶσθαι εἶναι ἓν τὴν γένεσιν εἰκότως τοῦ ἀλγεῖν ἔχει. Λέγω δὲ δύο οὐκ, εἰ δύο σώματα· μία γὰρ φύσις· ἀλλ’ ὅταν ἄλλη φύσις ἄλλῃ ἐθέλῃ κοινωνεῖν καὶ γένει ἄλλῳ, καί τι τὸ χεῖρον λάβῃ παρὰ τοῦ κρείττονος, καὶ ἐκεῖνο μὲν μὴ δυνηθῇ λαβεῖν, ἐκείνου δέ τι ἴχνος, καὶ οὕτω γένηται δύο καὶ ἓν μεταξὺ γενόμενον τοῦ τε ὃ ἦν καὶ τοῦ ὃ μὴ ἐδυνήθη ἔχειν, ἀπορίαν ἐγέννησεν αὐτῷ ἐπίκηρον κοινωνίαν καὶ οὐ βεβαίαν εἰληχός, ἀλλ’ εἰς τὰ ἐναντία ἀεὶ φερομένην. Κάτω τε οὖν καὶ ἄνω αἰωρούμενον φερόμενον μὲν κάτω ἀπήγγειλε τὴν αὐτοῦ ἀλγηδόνα, πρὸς δὲ τὸν ἄνω τὴν ἔφεσιν τῆς κοινωνίας.

19 Τοῦτο δὴ τὸ λεγόμενον ἡδονήν τε εἶναι καὶ ἀλγηδόνα, εἶναι μὲν ἀλγηδόνα γνῶσιν ἀπαγωγῆς σώματος ἰνδάλματος ψυχῆς στερισκομένου, ἡδονὴν δὲ γνῶσιν ζῴου ἰνδάλματος ψυχῆς ἐν σώματι ἐναρμοζομένου πάλιν αὖ. Ἐκεῖ μὲν οὖν τὸ πάθος, ἡ δὲ γνῶσις τῆς αἰσθητικῆς ψυχῆς ἐν τῇ γειτονίᾳ αἰσθανομένης καὶ ἀπαγγειλάσης τῷ εἰς ὃ λήγουσιν αἱ αἰσθήσεις. Καὶ ἠλγύνθη μὲν ἐκεῖνο· λέγω δὲ τὸ «ἠλγύνθη» τὸ «πέπονθεν ἐκεῖνο»· οἷον ἐν τῇ τομῇ τεμνομένου τοῦ σώματος ἡ μὲν διαίρεσις κατὰ τὸν ὄγκον, ἡ δ’ ἀγανάκτησις κατὰ τὸν ὄγκον τῷ μὴ μόνον ὄγκον, ἀλλὰ καὶ τοιόνδε ὄγκον εἶναι· ἐκεῖ δὲ καὶ ἡ φλεγμονή· ᾔσθετο δὲ ἡ ψυχὴ παραλαβοῦσα τῷ ἐφεξῆς οἷον κεῖσθαι. Πᾶσα δὲ ᾔσθετο τὸ ἐκεῖ πάθος οὐκ αὐτὴ παθοῦσα. Αἰσθανομένη γὰρ πᾶσα ἐκεῖ λέγει τὸ πάθος εἶναι, οὗ ἡ πληγὴ καὶ ἡ ὀδύνη. Εἰ δ’ ἦν αὐτὴ παθοῦσα ἐν παντὶ ὅλη τῷ σώματι οὖσα, οὐκ ἂν εἶπεν οὐδ’ ἂν ἐμήνυσεν ὅτι ἐκεῖ, ἀλλ’ ἔπαθεν ἂν τὴν ὀδύνην πᾶσα καὶ ὠδυνήθη ὅλη, καὶ οὐκ ἂν εἶπεν οὐδὲ ἐδήλωσεν ὅτι ἐκεῖ, ἀλλὰ ὅπου ἐστὶν εἶπεν ἂν ἐκεῖ· ἔστι δὲ πανταχοῦ. Νῦν δὲ ὁ δάκτυλος ἀλγεῖ, καὶ ὁ ἄνθρωπος ἀλγεῖ, ὅτι ὁ δάκτυλος ὁ τοῦ ἀνθρώπου. Τὸν δὲ δάκτυλον ὁ ἄνθρωπος λέγεται ἀλγεῖν, ὥσπερ καὶ ὁ γλαυκὸς ἄνθρωπος κατὰ τὸ ἐν ὀφθαλμῷ γλαυκόν. Ἐκεῖνο μὲν οὖν τὸ πεπονθὸς ἀλγεῖ, εἰ μή τις τὸ «ἀλγεῖ» μετὰ τῆς ἐφεξῆς αἰσθήσεως περιλαμβάνοι· περιλαμβάνων δὲ δηλονότι τοῦτο σημαίνει, ὡς ὀδύνη μετὰ τοῦ μὴ λαθεῖν τὴν ὀδύνην τὴν αἴσθησιν. Ἀλλ’ οὖν τὴν αἴσθησιν αὐτὴν οὐκ ὀδύνην λεκτέον, ἀλλὰ γνῶσιν ὀδύνης· γνῶσιν δὲ οὖσαν ἀπαθῆ εἶναι, ἵνα γνῷ καὶ ὑγιῶς ἀπαγγείλῃ. Πεπονθὼς γὰρ ἄγγελος σχολάζων τῷ πάθει ἢ οὐκ ἀπαγγέλλει, ἢ οὐχ ὑγιὴς ἄγγελος.

20 Καὶ τῶν σωματικῶν δὲ ἐπιθυμιῶν τὴν ἀρχὴν ἐκ τοῦ οὕτω κοινοῦ καὶ τῆς τοιαύτης σωματικῆς φύσεως ἀκόλουθον τίθεσθαι γίνεσθαι. Οὔτε γὰρ τῷ ὁπωσοῦν ἔχοντι σώματι δοτέον τὴν ἀρχὴν τῆς ὀρέξεως καὶ προθυμίας, οὔτε τῇ ψυχῇ αὐτῇ ἁλμυρῶν ἢ γλυκέων ζήτησιν, ἀλλὰ ὃ σῶμα μέν ἐστιν, ἐθέλει δὲ μὴ μόνον σῶμα εἶναι, ἀλλὰ καὶ κινήσεις ἐκτήσατο πλέον ἢ αὐτή, καὶ ἐπὶ πολλὰ διὰ τὴν ἐπίκτησιν ἠνάγκασται τρέπεσθαι· διὸ οὑτωσὶ μὲν ἔχον ἁλμυρῶν, οὑτωσὶ δὲ γλυκέων, καὶ ὑγραίνεσθαι καὶ θερμαίνεσθαι, οὐδὲν αὐτῷ μελῆσαν, εἰ μόνον ἦν. Ὥσπερ δὲ ἐκεῖ ἐκ τῆς ὀδύνης ἐγίνετο ἡ γνῶσις, καὶ ἀπάγειν ἐκ τοῦ ποιοῦντος τὸ πάθος ἡ ψυχὴ βουλομένη ἐποίει τὴν φυγήν, καὶ τοῦ πρώτου παθόντος διδάσκοντος τοῦτο φεύγοντός πως καὶ αὐτοῦ ἐν τῇ συστολῇ, οὕτω καὶ ἐνταῦθα ἡ μὲν αἴσθησις μαθοῦσα καὶ ἡ ψυχὴ ἡ ἐγγύς, ἣν δὴ φύσιν φαμὲν τὴν δοῦσαν τὸ ἴχνος, ἡ μὲν φύσις τὴν τρανὴν ἐπιθυμίαν τέλος οὖσαν τῆς ἀρξαμένης ἐν ἐκείνῳ, ἡ δ’ αἴσθησις τὴν φαντασίαν, ἀφ’ ἧς ἤδη ἢ πορίζει ἡ ψυχή, ἧς τὸ πορίζειν, ἢ ἀντιτείνει καὶ καρτερεῖ καὶ οὐ προσέχει οὔτε τῷ ἄρξαντι τῆς ἐπιθυμίας, οὔτε τῷ μετὰ ταῦτα ἐπιτεθυμηκότι. Ἀλλὰ διὰ τί δύο ἐπιθυμίας, ἀλλ’ οὐκ ἐκεῖνο εἶναι τὸ ἐπιθυμοῦν μόνον τὸ σῶμα τὸ τοιόνδε; Ἢ εἰ ἔστιν ἕτερον ἡ φύσις, ἕτερον δὲ τὸ σῶμα τὸ τοιόνδε παρὰ τῆς φύσεως γενόμενον—ἔστι γὰρ ἡ φύσις πρὸ τοῦ τὸ τοιόνδε σῶμα γενέσθαι, αὕτη γὰρ ποιεῖ τὸ τοιόνδε σῶμα πλάττουσα καὶ μορφοῦσα—ἀνάγκη μήτε ἄρχειν αὐτὴν τῆς ἐπιθυμίας, ἀλλὰ τὸ τοιόνδε σῶμα τὸ πεπονθὸς ταδὶ καὶ ἀλγυνόμενον τῶν ἐναντίων ἢ πάσχει ἐφιέμενον, ἡδονῆς ἐκ τοῦ πονεῖν καὶ πληρώσεως ἐκ τῆς ἐνδείας· τὴν δὲ φύσιν ὡς μητέρα, ὥσπερ στοχαζομένην τῶν τοῦ πεπονθότος βουλημάτων, διορθοῦν τε πειρᾶσθαι καὶ ἐπανάγειν εἰς αὑτὴν καὶ ζήτησιν τοῦ ἀκεσομένου ποιουμένην συνάψασθαι τῇ ζητήσει τῇ τοῦ πεπονθότος ἐπιθυμίᾳ καὶ τὴν περάτωσιν ἀπ’ ἐκείνου πρὸς αὐτὴν ἥκειν. Ὥστε τὸ μὲν ἐπιθυμεῖν ἐξ αὐτοῦ —εἴποι ἄν τις προεπιθυμίαν ἴσως καὶ προθυμίαν—τὴν δὲ ἐξ ἄλλου καὶ δι’ ἄλλου ἐπιθυμεῖν, τὴν δὲ ποριζομένην ἢ μὴ ἄλλην εἶναι.

21 Ὅτι δὲ τοῦτό ἐστι, περὶ ὃ ἡ ἀρχὴ τῆς ἐπιθυμίας, καὶ αἱ ἡλικίαι μαρτυροῦσιν αἱ διάφοροι. Ἄλλαι γὰρ παίδων καὶ μειρακίων καὶ ἀνδρῶν αἱ σωματικαὶ ὑγιαινόντων τε καὶ νοσούντων τοῦ ἐπιθυμητικοῦ τοῦ αὐτοῦ ὄντος· δῆλον γὰρ ὅτι τῷ σωματικὸν καὶ σῶμα τοιόνδε εἶναι τρεπόμενον παντοίας τροπὰς παντοδαπὰς καὶ τὰς ἐπιθυμίας ἴσχει. Καὶ τὸ μὴ συνεγείρεσθαι δὲ πανταχοῦ ταῖς λεγομέναις προθυμίαις τὴν πᾶσαν ἐπιθυμίαν, εἰς τέλος τῆς σωματικῆς μενούσης, καὶ πρὸ τοῦ τὸν λογισμὸν εἶναι μὴ βούλεσθαι ἢ φαγεῖν ἢ πιεῖν ἐπί τι προελθοῦσαν τὴν ἐπιθυμίαν λέγει, ὅσον ἦν ἐν τῷ τοιῷδε σώματι, τὴν δὲ φύσιν μὴ συνάψασθαι αὐτὴν μηδὲ προθέσθαι μηδὲ βούλεσθαι, ὥσπερ οὐδὲ κατὰ φύσιν ἐχούσης, ἄγειν εἰς φύσιν, ὡς ἂν αὐτὴν τῷ παρὰ φύσιν καὶ κατὰ φύσιν ἐπιστατοῦσαν. Εἰ δέ τις πρὸς τὸ πρότερον λέγοι ἀρκεῖν τὸ σῶμα διάφορον γινόμενον διαφόρους τῷ ἐπιθυμητικῷ τὰς ἐπιθυμίας ποιεῖν, οὐκ αὔταρκες λέγει πρὸς τὸ ἄλλου παθόντος ἄλλως αὐτὸ ὑπὲρ ἄλλου διαφόρους ἐπιθυμίας ἔχειν, ὁπότε οὐδ’ αὐτῷ γίνεται τὸ ποριζόμενον. Οὐ γὰρ δὴ τῷ ἐπιθυμητικῷ ἡ τροφὴ ἢ θερμότης καὶ ὑγρότης οὐδὲ κίνησις οὐδὲ κούφισις κενουμένου οὐδὲ πλήρωσις μεστουμένου, ἀλλ’ ἐκείνου πάντα.

22 Ἐπὶ δὲ τῶν φυτῶν ἆρα ἄλλο μὲν τὸ οἷον ἐναπηχηθὲν τοῖς σώμασιν αὐτῶν, ἄλλο δὲ τὸ χορηγῆσαν, ὃ δὴ ἐπιθυμητικὸν μὲν ἐν ἡμῖν, ἐν ἐκείνοις δὲ φυτικόν, ἢ ἐν μὲν τῇ γῇ τοῦτο ψυχῆς ἐν αὐτῇ οὔσης, ἐν δὲ τοῖς φυτοῖς τὸ ἀπὸ τούτου; Ζητήσειε δ’ ἄν τις πρότερον, τίς ψυχὴ ἐν τῇ γῇ, πότερα ἐκ τῆς σφαίρας τοῦ παντός, ἣν καὶ μόνην δοκεῖ ψυχοῦν πρώτως Πλάτων οἷον ἔλλαμψιν εἰς τὴν γῆν, ἢ πάλιν αὖ λέγων πρώτην καὶ πρεσβυτάτην θεῶν τῶν ἐντὸς οὐρανοῦ καὶ αὐτῇ δίδωσι ψυχὴν οἵαν καὶ τοῖς ἄστροις· πῶς γὰρ ἂν θεὸς εἴη, εἰ μὴ ἐκείνην ἔχοι; Ὥστε συμβαίνει καὶ τὸ πρᾶγμα ὅπως ἔχει ἐξευρεῖν δύσκολον, καὶ μείζω ἀπορίαν ἢ οὐκ ἐλάττω ἐξ ὧν εἴρηκεν ὁ Πλάτων γίνεσθαι. Ἀλλὰ πρότερον, πῶς ἂν εὐλόγως ἔχειν τὸ πρᾶγμα δόξειε. Τὴν μὲν οὖν φυτικὴν ψυχὴν ὡς ἔχει ἡ γῆ, ἐκ τῶν φυομένων ἐξ αὐτῆς ἄν τις τεκμαίροιτο· εἰ δὲ καὶ ζῷα πολλὰ ἐκ γῆς γινόμενα ὁρᾶται, διὰ τί οὐ καὶ ζῷον ἄν τις εἴποι αὐτὴν εἶναι; Ζῷον δὲ τοσοῦτον οὖσαν καὶ οὐ σμικρὰν μοῖραν τοῦ παντὸς διὰ τί οὐ καὶ νοῦν ἔχειν φήσειε καὶ οὕτω θεὸν εἶναι; Εἴπερ δὲ καὶ τῶν ἄστρων ἕκαστον, διὰ τί οὐ καὶ τὴν γῆν ζῷον μέρος τοῦ παντὸς ζῴου οὖσαν; Οὐ γὰρ δὴ ἔξωθεν μὲν συνέχεσθαι ὑπὸ ψυχῆς ἀλλοτρίας φατέον, ἔνδον δὲ μὴ ἔχειν ὡς οὐ δυναμένης καὶ αὐτῆς ἔχειν οἰκείαν. Διὰ τί γὰρ τὰ μὲν πύρινα δύναται, τὸ δὲ γήινον οὔ; Σῶμα γὰρ ἑκάτερον καὶ οὐκ ἶνες οὐδὲ ἐκεῖ οὐδὲ σάρκες οὐδ’ αἷμα οὐδὲ ὑγρόν· καίτοι ἡ γῆ ποικιλώτερον καὶ ἐκ πάντων τῶν σωμάτων. Εἰ δ’ ὅτι δυσκίνητον, τοῦτο πρὸς τὸ μὴ κινεῖσθαι ἐκ τόπου λέγοι τις ἄν. Ἀλλὰ τὸ αἰσθάνεσθαι πῶς; Πῶς γὰρ καὶ τὰ ἄστρα; Οὐ γὰρ δὴ οὐδὲ σαρκῶν τὸ αἰσθάνεσθαι, οὐδ’ ὅλως σῶμα δοτέον τῇ ψυχῇ, ἵνα αἰσθάνοιτο, ἀλλὰ τῷ σώματι δοτέον ψυχήν, ἵνα ᾖ καὶ σῴζοιτο τὸ σῶμα· κριτικῇ δὲ οὔσῃ τῇ ψυχῇ ὑπάρχει βλεπούσῃ εἰς σῶμα καὶ τῶν τούτου παθημάτων τὴν κρίσιν ποιεῖσθαι. Τίνα οὖν 〈τὰ〉 παθήματα γῆς, καὶ τίνων αἱ κρίσεις; Ἐπεὶ καὶ τὰ φυτά, καθόσον γῆς, οὐκ αἰσθάνεται. Τίνων οὖν αἰσθήσεις καὶ διὰ τίνων; Ἢ οὐ τολμητέον καὶ ἄνευ ὀργάνων γίνεσθαι αἰσθήσεις; Καὶ εἰς τίνα δὲ χρείαν τὸ αἰσθάνεσθαι αὐτῇ; Οὐ γὰρ δὴ διὰ τὸ γινώσκειν· ἀρκεῖ γὰρ ἡ τοῦ φρονεῖν ἴσως † γνῶσις, οἷς μὴ ἐκ τοῦ αἰσθάνεσθαι γίνεταί τις χρεία. Ἢ τοῦτο μὲν οὐκ ἄν τις συγχωρήσειεν. Ἔστι γὰρ καὶ παρὰ τὴν χρείαν ἐν τοῖς αἰσθητοῖς εἴδησίς τις οὐκ ἄμουσος, οἷον ἡλίου καὶ τῶν ἄλλων καὶ οὐρανοῦ καὶ γῆς· αἱ γὰρ τούτων αἰσθήσεις καὶ παρ’ αὐτῶν ἡδεῖαι. Τοῦτο μὲν οὖν σκεπτέον ὕστερον· νῦν δὲ πάλιν, εἰ αἱ αἰσθήσεις τῇ γῇ, καὶ [ζῴων] τίνων αἱ αἰσθήσεις, καὶ πῶς. Ἢ ἀναγκαῖον πρότερον ἀναλαβεῖν τὰ ἀπορηθέντα καὶ καθόλου λαβεῖν, εἰ ἄνευ ὀργάνων ἔστιν αἰσθάνεσθαι, καὶ εἰ πρὸς χρείαν αἱ αἰσθήσεις, κἂν εἰ ἄλλο τι παρὰ τὴν χρείαν γίγνοιτο.

23 Δεῖ δὴ θέσθαι, ὡς τὸ αἰσθάνεσθαι τῶν αἰσθητῶν ἐστι τῇ ψυχῇ ἢ τῷ ζῴῳ ἀντίληψις τὴν προσοῦσαν τοῖς σώμασι ποιότητα συνιείσης καὶ τὰ εἴδη αὐτῶν ἀποματτομένης. Ἢ τοίνυν μόνη ἐφ’ ἑαυτῆς ἀντιλήψεται, ἢ μετ’ ἄλλου. Μόνη μὲν οὖν καὶ ἐφ’ ἑαυτῆς πῶς; Ἐφ’ ἑαυτῆς γὰρ τῶν ἐν αὐτῇ, καὶ μόνον νόησις· εἰ δὲ καὶ ἄλλων, δεῖ πρότερον καὶ ταῦτα ἐσχηκέναι ἤτοι ὁμοιωθεῖσαν ἢ τῷ ὁμοιωθέντι συνοῦσαν. Ὁμοιωθῆναι μὲν οὖν ἐφ’ ἑαυτῆς μένουσαν οὐχ οἷόν τε. Πῶς γὰρ ἂν ὁμοιωθείη σημεῖον γραμμῇ; Ἐπεὶ οὐδ’ ἡ νοητὴ τῇ αἰσθητῇ ἂν γραμμῇ ἐφαρμόσειεν, οὐδὲ τὸ νοητὸν πῦρ ἢ ἄνθρωπος τῷ αἰσθητῷ πυρὶ ἢ ἀνθρώπῳ. Ἐπεὶ οὐδ’ ἡ φύσις ἡ ποιοῦσα τὸν ἄνθρωπον τῷ γενομένῳ ἀνθρώπῳ εἰς ταὐτόν. Ἀλλὰ μόνη, κἂν εἰ οἷόν τε τῷ αἰσθητῷ ἐπιβάλλειν, τελευτήσει εἰς νοητοῦ σύνεσιν, ἐκφυγόντος τοῦ αἰσθητοῦ αὐτήν, οὐκ ἐχούσης ὅτῳ αὐτοῦ λάβοιτο. Ἐπεὶ καὶ τὸ ὁρατὸν ὅταν ψυχὴ πόρρωθεν ὁρᾷ, κἂν ὅτι μάλιστα εἶδος εἰς αὐτὴν ἥκῃ, ἀρχόμενον τὸ πρὸς αὐτὴν οἷον ἀμερὲς ὂν λήγει εἰς τὸ ὑποκείμενον χρῶμα καὶ σχῆμα, ὅσον ἐστὶν ἐκεῖ ὁρώσης. Οὐ τοίνυν δεῖ μόνα ταῦτα εἶναι, τὸ ἔξω καὶ τὴν ψυχήν· ἐπεὶ οὐδ’ ἂν πάθοι· ἀλλὰ δεῖ τὸ πεισόμενον τρίτον εἶναι, τοῦτο δέ ἐστι τὸ τὴν μορφὴν δεξόμενον. Συμπαθὲς ἄρα καὶ ὁμοιοπαθὲς δεῖ εἶναι καὶ ὕλης μιᾶς καὶ τὸ μὲν παθεῖν, τὸ δὲ γνῶναι, καὶ τοιοῦτον γενέσθαι τὸ πάθος, οἷον σῴζειν μέν τι τοῦ πεποιηκότος, μὴ μέντοι ταὐτὸν εἶναι, ἀλλὰ ἅτε μεταξὺ τοῦ πεποιηκότος καὶ ψυχῆς ὄν, τὸ πάθος ἔχειν μεταξὺ αἰσθητοῦ καὶ νοητοῦ κείμενον μέσον ἀνάλογον, συνάπτον πως τὰ ἄκρα ἀλλήλοις, δεκτικὸν ἅμα καὶ ἀπαγγελτικὸν ὑπάρχον, ἐπιτήδειον ὁμοιωθῆναι ἑκατέρῳ. Ὄργανον γὰρ ὂν γνώσεώς τινος οὔτε ταὐτὸν δεῖ τῷ γινώσκοντι εἶναι οὔτε τῷ γνωσθησομένῳ, ἐπιτήδειον δὲ ἑκατέρῳ ὁμοιωθῆναι, τῷ μὲν ἔξω διὰ τοῦ παθεῖν, τῷ δὲ εἴσω διὰ τοῦ τὸ πάθος αὐτοῦ εἶδος γενέσθαι. Εἰ δή τι νῦν ὑγιὲς λέγομεν, δι’ ὀργάνων δεῖ σωματικῶν τὰς αἰσθήσεις γίνεσθαι. Καὶ γὰρ τοῦτο ἀκόλουθον τῷ τὴν ψυχὴν πάντη σώματος ἔξω γενομένην μηδενὸς ἀντιλαμβάνεσθαι αἰσθητοῦ. Τὸ δὲ ὄργανον δεῖ ἢ πᾶν τὸ σῶμα, ἢ μέρος τι πρὸς ἔργον τι ἀφωρισμένον εἶναι, οἷον ἐπὶ ἁφῆς καὶ ὄψεως. Καὶ τὰ τεχνητὰ δὲ τῶν ὀργάνων ἴδοι τις ἂν μεταξὺ τῶν κρινόντων καὶ τῶν κρινομένων γινόμενα καὶ ἀπαγγέλλοντα τῷ κρίνοντι τὴν τῶν ὑποκειμένων ἰδιότητα· ὁ γὰρ κανὼν τῷ εὐθεῖ τῷ ἐν τῇ ψυχῇ καὶ τῷ ἐν τῷ ξύλῳ συναψάμενος ἐν τῷ μεταξὺ τεθεὶς τὸ κρίνειν τῷ τεχνίτῃ τὸ τεχνητὸν ἔδωκεν. Εἰ δὲ συνάπτειν δεῖ τὸ κριθησόμενον τῷ ὀργάνῳ, ἢ καὶ διά τινος μεταξὺ διεστηκότος πόρρω τοῦ αἰσθητοῦ, οἷον εἰ πόρρω τὸ πῦρ τῆς σαρκὸς τοῦ μεταξὺ μηδὲν παθόντος, ἢ οἷον εἰ κενόν τι εἴη μεταξὺ ὄψεως καὶ χρώματος, δυνατὸν ὁρᾶν τοῦ ὀργάνου τῇ δυνάμει παρόντος, ἑτέρου λόγου. Ἀλλ’ ὅτι ψυχῆς ἐν σώματι καὶ διὰ σώματος ἡ αἴσθησις, δῆλον.

24 Τὸ δὲ εἰ τῆς χρείας μόνον ἡ αἴσθησις, ὧδε σκεπτέον. Εἰ δὴ ψυχῇ μὲν μόνῃ οὐκ ἂν αἴσθησις γίνοιτο, μετὰ δὲ σώματος αἱ αἰσθήσεις, διὰ σῶμα ἂν εἴη, ἐξ οὗπερ καὶ αἱ αἰσθήσεις, καὶ διὰ τὴν σώματος κοινωνίαν δοθεῖσα, καὶ ἤτοι ἐξ ἀνάγκης ἐπακολουθοῦσα—ὅ τι γὰρ πάσχει τὸ σῶμα, καὶ φθάνει τὸ πάθος μεῖζον ὂν μέχρι ψυχῆς—ἢ καὶ μεμηχάνηται, ὅπως καὶ πρὶν μεῖζον γενέσθαι τὸ ποιοῦν, ὥστε καὶ φθεῖραι, ἢ καὶ πρὶν πλησίον γενέσθαι, φυλάξασθαι. Εἰ δὴ τοῦτο, πρὸς χρείαν ἂν εἶεν αἱ αἰσθήσεις. Καὶ γὰρ εἰ καὶ πρὸς γνῶσιν, τῷ μὴ ἐν γνώσει ὄντι ἀλλ’ ἀμαθαίνοντι διὰ συμφοράν, καὶ ἵνα ἀναμνησθῇ διὰ λήθην, οὐ τῷ μήτε ἐν χρείᾳ μήτε ἐν λήθῃ. Ἀλλ’ εἰ τοῦτο, οὐ περὶ τῆς γῆς ἂν μόνον εἴη σκοπεῖσθαι, ἀλλὰ καὶ περὶ ἄστρων ἁπάντων καὶ μάλιστα περὶ παντὸς τοῦ οὐρανοῦ καὶ τοῦ κόσμου. Μέρεσι μὲν γὰρ πρὸς μέρη, οἷς καὶ τὸ παθεῖν ὑπάρχει, γένοιτο ἂν αἴσθησις κατὰ τὸν παρόντα λόγον, ὅλῳ δὲ πρὸς αὐτὸ τίς ἂν εἴη ἀπαθῶς ἔχοντι πανταχῇ ἑαυτοῦ πρὸς ἑαυτόν; Καὶ γὰρ εἰ δεῖ τὸ μὲν ὄργανον τοῦ αἰσθανομένου εἶναι, ἕτερον δὲ παρὰ τὸ ὄργανον τὸ οὗ αἰσθάνεται ὑπάρχειν, τὸ δὲ πᾶν ὅλον ἐστίν, οὐκ ἂν εἴη αὐτῷ τὸ μὲν δι’ οὗ, τὸ δὲ οὗ ἡ αἴσθησις· ἀλλὰ συναίσθησιν μὲν αὐτοῦ, ὥσπερ καὶ ἡμεῖς ἡμῶν συναισθανόμεθα, δοτέον, αἴσθησιν δὲ ἀεὶ ἑτέρου οὖσαν οὐ δοτέον· ἐπεὶ καὶ ὅταν ἡμεῖς παρὰ τὸ καθεστὼς ἀεί τινος τῶν ἐν τῷ σώματι ἀντιλαμβανώμεθα, ἔξωθεν προσελθόντος ἀντιλαμβανόμεθα. Ἀλλ’ ὥσπερ ἐφ’ ἡμῶν οὐ μόνον τῶν ἔξωθεν ἡ ἀντίληψις, ἀλλὰ καὶ μέρει μέρους, τί κωλύει καὶ τὸ πᾶν τῇ ἀπλανεῖ τὴν πλανωμένην ὁρᾶν, καὶ ταύτῃ τὴν γῆν καὶ τὰ ἐν αὐτῇ βλέπειν; Καὶ εἰ μὴ ἀπαθῆ ταῦτα τῶν ἄλλων παθῶν, καὶ ἄλλας αἰσθήσεις ἔχειν καὶ τὴν ὅρασιν μὴ μόνον ὡς καθ’ αὑτὴν τῆς ἀπλανοῦς εἶναι, ἀλλ’ ὡς ὀφθαλμοῦ ἀπαγγέλλοντος τῇ τοῦ παντὸς ψυχῇ ἃ εἶδε; καὶ γὰρ εἰ τῶν ἄλλων ἀπαθής, διὰ τί ὡς ὄμμα οὐκ ὄψεται φωτοειδὲς ἔμψυχον ὄν; Ἀλλ’ ὀμμάτων, φησίν, οὐκ ἐπεδεῖτο. Ἀλλ’ εἰ ὅτι μηδὲν ἔξωθεν ὑπελέλειπτο ὁρατόν, ἀλλ’ ἔνδον γε ἦν καὶ ἑαυτὸν ὁρᾶν οὐδὲν ἐκώλυσεν· εἰ δ’ ὅτι μάτην ἂν ἦν αὑτὸν ὁρᾶν, ἔστω μὴ προηγουμένως μὲν οὕτως ἕνεκα τοῦ ὁρᾶν γεγονέναι, ἀκολουθεῖν δὲ τῷ οὕτως ἔχειν ἐξ ἀνάγκης. Διὰ τί οὐκ ἂν εἴη τοιούτῳ ὄντι σώματι διαφανεῖ τὸ ὁρᾶν;

25 Ἢ οὐκ ἀρκεῖ εἶναι τὸ δι’ οὗ, ἵνα ὁρᾷ καὶ ὅλως αἰσθάνηται, ἀλλὰ δεῖ τὴν ψυχὴν οὕτως ἔχειν, ὡς νεύειν πρὸς τὰ αἰσθητά. Τῇ δὲ ψυχῇ ὑπάρχει ἀεὶ πρὸς τοῖς νοητοῖς εἶναι· κἂν οἷόν τε ᾖ αὐτῇ αἰσθάνεσθαι, οὐκ ἂν γένοιτο τοῦτο τῷ πρὸς κρείττοσιν εἶναι, ὁπότε καὶ ἡμῖν σφόδρα πρὸς τοῖς νοητοῖς οὖσιν, ὅτε ἐσμέν, λανθάνουσι καὶ ὄψεις καὶ αἰσθήσεις ἄλλαι· κἂν πρὸς ἑτέρῳ δὲ ὅλως, τὰ ἕτερα λανθάνει. Ἐπεὶ καὶ τὸ μέρει τινὶ μέρους ἀντιλαμβάνεσθαι θέλειν, οἷον ἑαυτὸν εἰ καταβλέποι, περίεργον καὶ ἐφ’ ἡμῶν, καὶ εἰ μὴ ἕνεκά τινος, μάτην. Ἄλλου τε ὄψιν ὡς καλοῦ ὁρᾶν, πεπονθότος καὶ ἐνδεοῦς. Ὀσφραίνεσθαι δὲ [καὶ ἀκούειν] καὶ γεύεσθαι χυμῶν περιστάσεις ἄν τις καὶ περιελκυσμοὺς τῆς ψυχῆς θεῖτο· ἥλιον δὲ καὶ τὰ ἄλλα ἄστρα κατὰ συμβεβηκὸς ὁρᾶν καὶ ἀκούειν δέ. Εἰ δὲ δὴ καὶ ἐπιστρέφεσθαι δι’ ἄμφω, οὐκ ἄλογος ἡ θέσις. Ἀλλ’ εἰ ἐπιστρέφοιτο, καὶ μνημονεύσει· ἢ ἄτοπον, ὧν εὐεργετεῖ, μὴ μνημονεύειν. Πῶς οὖν εὐεργετεῖ, εἰ μὴ μνημονεύει;

26 Τίνονται δὲ εὐχῶν γνώσεις κατὰ οἷον σύναψιν καὶ κατὰ τοιάνδε σχέσιν ἐναρμοζομένων, καὶ αἱ ποιήσεις οὕτως· καὶ ἐν ταῖς μάγων τέχναις εἰς τὸ συναφὲς πᾶν· ταῦτα δὲ δυνάμεσιν ἑπομέναις συμπαθῶς. Εἰ δὲ τοῦτο, διὰ τί οὐ καὶ τὴν γῆν αἰσθάνεσθαι δώσομεν; Ἀλλὰ ποίας αἰσθήσεις; Ἢ διὰ τί οὐ πρῶτον ἁφὴν καὶ μέρει μέρους ἀναπεμπομένης ἐπὶ τὸ ἡγούμενον τῆς αἰσθήσεως καὶ τῷ ὅλῳ πυρὸς καὶ τῶν ἄλλων; Καὶ γὰρ εἰ τὸ σῶμα δυσκίνητον, οὔτι γε ἀκίνητον. Ἀλλ’ ἔσονται αἱ αἰσθήσεις οὐ τῶν μικρῶν, ἀλλὰ τῶν μεγάλων. Ἀλλὰ διὰ τί; Ἢ ὅτι ἀνάγκη ψυχῆς ἐνούσης τὰς κινήσεις τὰς μεγίστας μὴ λανθάνειν. Κωλύει δ’ οὐδὲν καὶ διὰ τοῦτο τὸ αἰσθάνεσθαι γίνεσθαι, ἵνα εὖ τίθοιτο τὰ πρὸς ἀνθρώπους, ὅσον εἰς αὐτὴν τὰ ἀνθρώπων ἀνάκειται—εὖ τίθοιτο δὲ οἷον συμπαθῶς—καὶ ἀκούειν δὲ εὐχομένων καὶ ἐπινεύειν εὐχαῖς οὐχ ὃν ἡμεῖς τρόπον, καὶ ταῖς ἄλλαις αἰσθήσεσι παθητὴν εἶναι πρὸς αὐτήν. Καὶ τἆλλα, οἷον ὀσμῶν πέρι καὶ τῶν γευστῶν; Ἀλλ’ ἤ, ὅσα ὀσφραντὰ κατὰ τὰς τῶν χυλῶν ὀσμάς, πρὸς ζῴων πρόνοιαν καὶ κατασκευὴν καὶ ἐπισκευὴν τοῦ σωματικοῦ αὐτῆς. Καὶ οὐκ ἀπαιτητέον ἃ ἐφ’ ἡμῶν ὄργανα· οὐδὲ γὰρ πᾶσι ζῴοις ταὐτά· οἷον ὦτα οὐ πᾶσι, καὶ οἷς μὴ ἔστιν, ἀντίληψίς ἐστι ψόφων. Περὶ δὲ ὄψεως, εἰ φωτὸς δεῖ, πῶς; Οὐ γὰρ δὴ ἀπαιτητέον ὄμματα. Εἰ οὖν τοῦ φυτικοῦ συγχωρουμένου ἦν συγχωρεῖν, ἢ ἐν πνεύματι ὄντος τοῦ φυτικοῦ πρώτως, οὕτως ἔχειν, 〈ἢ〉 ὄντος πνεύματος, τί χρὴ ἀπιστεῖν καὶ διαφανὲς εἶναι; Μᾶλλον δ’ εἴπερ πνεῦμα, καὶ διαφανὲς καί, ἐλλαμπόμενον παρὰ τοῦ κύκλου, ἐνεργείᾳ διαφανές· ὥστε οὐδὲν ἄτοπον οὐδ’ ἀδύνατον ὁρᾶν τὴν ἐν τῇ γῇ ψυχήν. Καὶ δὴ καὶ νοεῖν ψυχὴν οὐ φαύλου σώματος εἶναι, ὥστε καὶ θεὸν εἶναι· πάντως γὰρ καὶ ἀγαθὴν δεῖ ἀεὶ τὴν ψυχὴν εἶναι.

27 Εἰ οὖν τοῖς φυτοῖς δίδωσι τὴν γεννητικήν—ἢ αὐτὴν τὴν γεννητικήν, ἢ ἐν αὐτῇ μὲν ἡ γεννητική, ταύτης δὲ ἴχνος ἡ ἐν τοῖς φυτοῖς—καὶ οὕτως ἂν εἴη ὡς ἡ σὰρξ ἔμψυχος ἤδη καὶ ἐκομίσατο, εἰ ἔχει, καὶ τὴν γεννητικὴν ἐν αὐτοῖς τὰ φυτά. Ἐνοῦσα δὲ δίδωσι τῷ σώματι τοῦ φυτοῦ ὅπερ βέλτιον, ᾧ διαφέρει τοῦ κοπέντος καὶ οὐκέτι φυτοῦ, ἀλλὰ μόνον ξύλου. Ἀλλ’ αὐτῷ γε τῷ σώματι τῆς γῆς τί δίδωσιν ἡ ψυχή; Οὐ ταὐτὸν δεῖ νομίζειν σῶμα εἶναι γήινον ἀποτμηθέν τε τῆς γῆς καὶ μένον συνεχές, οἷα λίθοι δεικνύουσιν αὐξόμενοι μέν, ἕως εἰσὶ συνηρτημένοι, μένοντες δὲ ὅσον ἐτμήθησαν ἀφῃρημένοι. Ἕκαστον μὲν οὖν μέρος ἴχνος ἔχειν δεῖ νομίζειν, ἐπιθεῖν δὲ ἐπὶ τούτῳ τὸ πᾶν φυτικόν, ὃ οὐκέτι τοῦδέ ἐστιν ἢ τοῦδε, ἀλλὰ τῆς ὅλης· εἶτα τὴν τοῦ αἰσθητικοῦ φύσιν οὐκέτι τῷ σώματι συμπεφυρμένην, ἐποχουμένην δέ· εἶτα τὴν ἄλλην ψυχὴν καὶ νοῦν, ἣν δὴ Ἑστίαν καὶ Δήμητραν ἐπονομάζουσιν ἄνθρωποι θείᾳ φήμῃ καὶ φύσει ἀπομαντευομένῃ τὰ τοιαῦτα χρώμενοι.

28 Καὶ ταῦτα μὲν ταύτῃ. Ἐπανιτέον δὲ πάλιν καὶ περὶ τοῦ θυμοειδοῦς ζητητέον, εἰ, ὥσπερ τῶν ἐπιθυμιῶν τὴν ἀρχὴν καὶ ἀλγηδόνας καὶ ἡδονάς—τὰ πάθη, οὐ τὰς αἰσθήσεις—ἐν τῷ οὕτως ἔχοντι σώματι ἐτίθεμεν τῷ οἷον ζωωθέντι, οὕτω καὶ τοῦ θυμοῦ τὴν ἀρχὴν ἢ καὶ πάντα τὸν θυμὸν τοῦ οὕτως ἔχοντος σώματος θησόμεθα ἢ μέρους τινὸς σώματος, οἷον καρδίας οὕτως ἐχούσης ἢ χολῆς οὐ νεκροῦ σώματος· καὶ εἰ, ἄλλου ὄντος τοῦ διδόντος, τὸ ἴχνος τὸ ψυχικόν, ἢ ἐνταῦθα ἕν τι τοῦτο ὁ θυμός, οὐκέτι παρὰ φυτικοῦ ἢ αἰσθητικοῦ. Ἐκεῖ μὲν οὖν καθ’ ὅλον τὸ σῶμα τὸ φυτικὸν ὂν παντὶ ἐδίδου τῷ σώματι τὸ ἴχνος, καὶ τὸ ἀλγεῖν ἦν ἐν παντὶ καὶ τὸ ἥδεσθαι, καὶ ἡ ἀρχὴ τῆς ἐπιθυμίας ἐν παντὶ τοῦ πληροῦσθαι· ἡ δὲ τῶν ἀφροδισίων οὐκ εἴρητο, ἀλλ’ ἔστω περὶ τὰ μόρια τῶν τοιούτων τελεστικά. Ἔστω δὲ ὁ περὶ τὸ ἧπαρ τόπος τῆς ἐπιθυμίας ἀρχή, ὅτι τὸ φυτικὸν ἐκεῖ ἐνεργεῖ μάλιστα, ὃ τὸ ἴχνος τὸ ψυχικὸν τῷ ἥπατι καὶ τῷ σώματι παρέχει· ἐκεῖ δέ, ὅτι ἐκεῖ ἄρχεται ἡ ἐνέργεια. Ἀλλὰ περὶ τοῦ θυμικοῦ τί τε αὐτὸ καὶ τίς ψυχή, καὶ εἰ ἀπ’ αὐτοῦ ἴχνος περὶ τὴν καρδίαν ἢ ἄλλο τι τὴν κίνησιν εἰς συναμφότερον τελοῦν παρέχεται, ἢ ἐνταῦθα οὐκ ἴχνος, ἀλλ’ αὐτὸ τὸ ὀργίζεσθαι παρέχεται. Πρῶτον οὖν σκεπτέον, τί αὐτό. Ὅτι μὲν οὖν οὐχ ὑπὲρ ὧν ἂν πάσχῃ τὸ σῶμα μόνον, ἀλλὰ καὶ ὑπὲρ ὧν ἂν καὶ ἕτερός τις τῶν προσηκόντων, καὶ ὅλως ὑπὲρ ὧν ἄν τις παρὰ τὸ προσῆκον ποιῇ, ὀργιζόμεθα, δῆλόν που· ὅθεν καὶ αἰσθήσεως δεῖ καὶ συνέσεώς τινος ἐν τῷ ὀργίζεσθαι. Διὸ καὶ εἰς ταῦτά τις ὁρῶν οὐκ ἐκ τοῦ φυτικοῦ ὡρμῆσθαι, ἀλλ’ ἐξ ἄλλου ἂν ζητοῖ τὸν θυμὸν τὴν γένεσιν ἴσχειν. Ἀλλ’ ὅταν ταῖς σωματικαῖς διαθέσεσιν ἕπηται τὸ τῆς ὀργῆς πρόχειρον, καὶ ὅταν οἱ μὲν ζέοντες αἵματι καὶ χολῇ ἕτοιμοι εἰς τὸ ὀργίζεσθαι ὦσιν, ἀνειμένοι δὲ πρὸς ὀργὰς οἱ ἄχολοι λεγόμενοι καὶ κατεψυγμένοι, τά τε θηρία πρὸς τὰς βράσεις οὐδενὸς ἄλλου, ἀλλὰ πρὸς τὸ δοκηθὲν λυμήνασθαι τὰς ὀργὰς ἔχωσι, πρὸς τὸ σωματικώτερον πάλιν αὖ καὶ πρὸς τὸ συνέχον τὴν τοῦ ζῴου σύστασιν τὰς ὀργὰς ἄν τις ἀνοίσειε. Καὶ ὅταν οἱ αὐτοὶ νοσοῦντες μὲν ὀργιλώτεροι ἢ ὑγιαίνοντες, ἄγευστοι δὲ σιτίων ἢ λαβόντες, σώματος τοιοῦδε μηνύουσι τὰς ὀργὰς ἢ τὰς ἀρχὰς τῆς ὀργῆς εἶναι, καὶ τὴν χολὴν ἢ τὸ αἷμα οἷον ψυχοῦντα παρέχεσθαι τὰς τοιάσδε κινήσεις, ὥστε παθόντος τοῦ τοιοῦδε σώματος εὐθέως κινεῖσθαι τὸ αἷμα ἢ τὴν χολήν, αἰσθήσεως δὲ γενομένης τὴν φαντασίαν κοινώσασαν τὴν ψυχὴν τῇ τοιοῦδε σώματος διαθέσει ἤδη πρὸς τὸ ποιοῦν τὴν ἀλγηδόνα ἵεσθαι· ἄνωθεν δὲ αὖ τὴν ψυχὴν τὴν λογισμῷ χρωμένην φανέντος ἀδικήματος—καὶ μὴ περὶ τὸ σῶμα— ἔχουσαν ἕτοιμον τὸ ἐκείνως θυμούμενον ἅτε πεφυκὸς τῷ ἀποδειχθέντι ἐναντίῳ μάχεσθαι σύμμαχον τοῦτο ποιεῖσθαι. Καὶ εἶναι τὸ μὲν ἐγειρόμενον ἀλόγως καὶ ἐφέλκεσθαι τῇ φαντασίᾳ τὸν λόγον, τὸ δὲ ἀρχόμενον ἀπὸ λόγου καὶ λῆγον εἰς τὸ πεφυκὸς χολοῦσθαι· καὶ παρὰ τοῦ φυτικοῦ καὶ γεννητικοῦ ἄμφω γίγνεσθαι κατασκευάζοντος τὸ σῶμα οἷον ἀντιληπτικὸν ἡδέων καὶ λυπηρῶν, τὸ δὲ πεποιηκέναι χολῶδες καὶ πικρόν. Καὶ 〈τῷ〉 ἐν τοιούτῳ 〈εἶναι〉 ψυχῆς ἴχνος [τῷ ἐν τοιούτῳ εἶναι] τοιάδε κινεῖσθαι δυσχεραντικὰ καὶ ὀργίλα καὶ τῷ κεκακῶσθαι πρῶτον αὐτὸ κακοῦν πως ζητεῖν καὶ τὰ ἄλλα καὶ οἷον ὁμοιοῦν ἑαυτῷ. Μαρτύριον δὲ τοῦ ὁμοούσιον εἶναι τοῦτο τῷ ἑτέρῳ ἴχνει ψυχῆς τὸ τοὺς ἧττον τῶν σωματικῶν ἡδέων ἐφιεμένους καὶ ὅλως σώματος καταφρονοῦντας ἧττον κινεῖσθαι πρὸς ὀργὰς [καὶ ἀλόγῳ ἀπαθείᾳ]. Τὸ δὲ τὰ δένδρα μὴ ἔχειν θυμὸν καίπερ τὸ φυτικὸν ἔχοντα οὐ δεῖ θαυμάζειν· ἐπεὶ οὐδ’ αἵματος οὐδὲ χολῆς αὐτοῖς μέτεστιν. Ἐγγενομένων μὲν γὰρ τούτων ἄνευ αἰσθήσεως ζέσις ἂν ἐγένετο μόνον καὶ οἷον ἀγανάκτησις, αἰσθήσεως δὲ ἐγγενομένης καὶ πρὸς τὸ ἀδικοῦν ἂν ἤδη, ὥστε καὶ ἀμύνεσθαι, ὁρμή. Ἀλλ’ εἰ τὸ ἄλογον τῆς ψυχῆς διαιροῖτο εἰς τὸ ἐπιθυμητικὸν καὶ θυμοειδὲς καὶ τὸ μὲν εἴη τὸ φυτικόν, τὸ δὲ θυμοειδὲς ἐξ αὐτοῦ ἴχνος περὶ αἷμα ἢ χολὴν ἢ τὸ συναμφότερον, οὐκ ἂν ὀρθὴ ἡ ἀντιδιαίρεσις γίνοιτο, τοῦ μὲν προτέρου, τοῦ δὲ ὑστέρου ὄντος. Ἢ οὐδὲν κωλύει ἄμφω ὕστερα καὶ τῶν ἐπιγενομένων ἐκ τοῦ αὐτοῦ τὴν διαίρεσιν εἶναι· ὀρεκτικῶν γὰρ ἡ διαίρεσις, ᾗ ὀρεκτικά, οὐ τῆς οὐσίας, ὅθεν ἐλήλυθεν. Ἐκείνη δὲ ἡ οὐσία καθ’ αὑτὴν οὐκ ὄρεξις, ἀλλ’ ἴσως τελειοῦσα τὴν ὄρεξιν συνάψασα αὐτῇ τὴν παρ’ αὐτῆς ἐνέργειαν. Καὶ τὸ ἐκπεσὸν δὲ εἰς θυμὸν ἴχνος περὶ τὴν καρδίαν λέγειν οὐκ ἄτοπον· οὐ γὰρ τὴν ψυχὴν ἐνταῦθα, ἀλλὰ τὴν τοῦ αἵματος ἀρχὴν τοῦ τοιοῦδε ἐνταῦθα λεγέσθω εἶναι.

29 Πῶς οὖν, εἴπερ τῷ θερμανθέντι τὸ σῶμα ἔοικεν ἀλλ’ οὐ τῷ φωτισθέντι, ἐξελθούσης τῆς ἄλλης ψυχῆς οὐδέν τι ζωτικὸν ἔχει; Ἢ ἔχει ἐπ’ ὀλίγον, ἀπομαραίνεται δὲ θᾶττον, ὥσπερ καὶ ἐπὶ τῶν θερμανθέντων ἀποστάντων τοῦ πυρός. Μαρτυροῦσι δὲ καὶ τρίχες φυόμεναι ἐπὶ τῶν νεκρῶν σωμάτων καὶ ὄνυχες αὐξόμενοι καὶ ζῷα διαιρούμενα ἐπὶ πολὺ κινούμενα· τοῦτο γὰρ τὸ ἔτι ἐγκείμενον ἴσως. Καὶ εἰ συναπέρχεται δὲ τῇ ἄλλῃ ψυχῇ, οὐ τεκμήριον τοῦτο τοῦ μὴ ἕτερον εἶναι. Καὶ γὰρ ἀπελθόντος ἡλίου οὐ μόνον τὸ ἐφεξῆς φῶς καὶ κατ’ αὐτὸν καὶ ἐξηρτημένον ἀπέρχεται, ἀλλὰ καὶ τὸ ἀπὸ τούτου εἰς τὸ ἔξω τούτου ὁρώμενον ἐν τοῖς παρακειμένοις ἕτερον ὂν ἐκείνου συναπέρχεται. Ἆρ’ οὖν συναπέρχεται, ἢ φθείρεται; Τοῦτο δὲ καὶ ἐπὶ τοῦ φωτὸς τοῦ τοιούτου ζητητέον καὶ ἐπὶ τῆς ζωῆς τῆς ἐν τῷ σώματι, ἣν δή φαμεν οἰκείαν τοῦ σώματος εἶναι. Ὅτι μὲν γὰρ οὐδέν ἐστιν τοῦ φωτὸς λειπόμενον ἐν τοῖς πεφωτισμένοις, δῆλον· ἀλλ’ εἰ μεταπίπτει εἰς τὸ πεποιηκὸς ἢ οὐκ ἔστιν ἁπλῶς, ζητεῖ ὁ λόγος. Πῶς οὖν οὐκ ἔστιν ἁπλῶς ὄν γέ τι πρότερον; Ἀλλὰ τί ἦν ὅλως, ὅτι μὲν αὐτῶν τῶν σωμάτων, ἀφ’ ὧν τὸ φῶς, ἡ λεγομένη χρόα, καί, ὅταν φθαρτὰ ᾖ τὰ σώματα, μεταβαλλόντων οὐκ ἔστι, καὶ οὐδεὶς ζητεῖ, ὅπου τὸ χρῶμα τοῦ πυρὸς φθαρέντος, ὥσπερ οὐδ’ ὅπου τὸ σχῆμα; Ἢ τὸ μὲν σχῆμα σχέσις τις, ὥσπερ συστολὴ τῆς χειρὸς καὶ ἡ ἔκτασις, χρῶμα δὲ οὐχ οὕτως, ἀλλ’ ὥσπερ γλυκύτης. Τί γὰρ κωλύει φθαρέντος τοῦ σώματος τοῦ γλυκέος τὴν γλυκύτητα μὴ ἀπολωλέναι καὶ τοῦ εὐώδους τὴν εὐωδίαν, ἐν ἄλλῳ δὲ σώματι γίνεσθαι, οὐκ αἰσθητὰ δὲ εἶναι διὰ τὸ μὴ τοιαῦτα εἶναι τὰ σώματα τὰ μετειληφότα, ὥστε ἀντερείδειν τὰς ἐπ’ αὐτῶν γενομένας ποιότητας τῇ αἰσθήσει; Οὕτως οὖν καὶ τὸ φῶς τῶν φθαρέντων σωμάτων μένειν, τὴν δὲ ἀντιτυπίαν τὸ ἐκ πάντων οὖσαν μὴ μένειν. Εἰ μή τις λέγοι νόμῳ ὁρᾶν, καὶ τὰς λεγομένας ποιότητας μὴ ἐν τοῖς ὑποκειμένοις εἶναι. Ἀλλ’ εἰ τοῦτο, ἀφθάρτους ποιήσομεν καὶ οὐ γινομένας ἐν ταῖς τῶν σωμάτων συστάσεσι τὰς ποιότητας, καὶ οὐδὲ τοὺς λόγους τοὺς ἐν τοῖς σπέρμασι ποιεῖν τὰς χρόας, οἷον καὶ ἐπὶ τῶν ποικίλων ὀρνίθων, ἀλλ’ οὔσας συνάγειν ἢ ποιεῖν μέν, προσχρῆσθαι δὲ καὶ ταῖς ἐν τῷ ἀέρι πλήρει ὄντι τῶν τοιούτων· καὶ γὰρ καὶ εἶναι ἐν τῷ ἀέρι οὐ τοιαῦτα, οἷα, ὅταν γένηται, ἐν τοῖς σώμασι φαίνεται. Ἀλλ’ αὕτη μὲν ἔστω ἡ ἀπορία ἐνθαδὶ κειμένη· μενόντων δὲ τῶν σωμάτων εἰ συνήρτηται καὶ οὐκ ἀποτέτμηται, τί κωλύει τὸ φῶς μετακινουμένου τοῦ σώματος συμμετακινεῖσθαι τό τε προσεχὲς καὶ εἴ τι τῷ προσεχεῖ συνήρτηται, κἂν μὴ ὁρᾶται ἀπιόν, ὥσπερ οὐδὲ προσιὸν φαίνεται; Ἀλλ’ ἐπὶ τῆς ψυχῆς, εἰ συνέπεται τὰ δεύτερα τοῖς προτέροις καὶ τὰ ἐφεξῆς ἀεὶ τοῖς πρὸ αὐτῶν, ἢ ἐφ’ ἑαυτῶν ἕκαστα καὶ ἐστερημένα τῶν πρὸ αὐτῶν καὶ δυνάμενα ἐφ’ ἑαυτῶν μένειν ἢ ὅλως οὐδὲν ἀποτέτμηται τῆς ψυχῆς μέρος, ἀλλὰ πᾶσαι μία καὶ πολλαί, καὶ ὅστις ὁ τρόπος, ἐν ἄλλοις. Ἀλλὰ τί τὸ ἤδη σώματος γενόμενον ἴχνος τῆς ψυχῆς ὄν; Ἢ εἰ μὲν ψυχή, συνέψεται, εἴπερ μὴ ἀποτέτμηται, τῷ ψυχῆς λόγῳ· εἰ δὲ οἷον ζωὴ τοῦ σώματος, ὁ αὐτὸς λόγος ἐκεῖ, ὃς περὶ φωτὸς ἰνδάλματος ἠπορεῖτο, καὶ εἰ δυνατὸν ζωὴν ἄνευ ψυχῆς εἶναι, εἰ μὴ ἄρα τῷ παρακεῖσθαι τὴν ψυχὴν ἐνεργοῦσαν εἰς ἄλλο, ταῦτα σκεπτέον.

30 Νῦν δ’ ἐπειδὴ μνήμας μὲν ἐν τοῖς ἄστροις περιττὰς εἶναι ἐθέμεθα, αἰσθήσεις δὲ ἔδομεν καὶ ἀκούσεις πρὸς ταῖς ὁράσεσι καὶ εὐχῶν δὴ κλύοντας ἔφαμεν, ἃς πρὸς ἥλιον ποιούμεθα καὶ δὴ καὶ πρὸς ἄστρα ἄλλοι τινὲς ἄνθρωποι, καὶ πεπίστευται, ὡς δι’ αὐτῶν αὐτοῖς πολλὰ καὶ τελεῖται καὶ δὴ καὶ οὕτω ῥᾷστα, ὡς μὴ μόνον πρὸς τὰ δίκαια τῶν ἔργων συλλήπτορας εἶναι, ἀλλὰ καὶ πρὸς τὰ πολλὰ τῶν ἀδίκων, τούτων τε πέρι παραπεπτωκότων ζητητέον—ἔχει γὰρ καὶ καθ’ ἑαυτὰ μεγίστας καὶ πολυθρυλλήτους παρὰ τοῖς δυσχεραίνουσιν ἀπορίας, θεοὺς συνεργοὺς καὶ αἰτίους γίγνεσθαι ἀτόπων ἔργων, τῶν τε ἄλλων καὶ δὴ καὶ πρὸς ἔρωτας καὶ ἀκολάστους συλλήψεις—τούτων τε οὖν εἵνεκα καὶ μάλιστα περὶ οὗ ἐξ ἀρχῆς ὁ λόγος, τῆς μνήμης αὐτῶν. Δῆλον γὰρ ὅτι, εἰ εὐξαμένων ποιοῦσι καὶ οὐ παραχρῆμα δρῶσιν αὐτά, ἀλλ’ εἰς ὕστερον καὶ πάνυ πολλάκις εἰς χρόνους, μνήμην ὧν εὔχονται ἄνθρωποι πρὸς αὐτοὺς ἔχουσιν. Ὁ δὲ πρόσθεν λόγος ὁ παρ’ ἡμῶν λεγόμενος οὐκ ἐδίδου τοῦτο. Ἀλλὰ καὶ πρὸς τὰς εἰς ἀνθρώπους εὐεργεσίας ἦν ἂν τοιοῦτον, οἷον Δήμητρος καὶ Ἑστίας γῆς γε οὔσης εἰ μή τις τῇ γῇ μόνον τὸ εὖ ποιεῖν τὰ ἀνθρώπεια λέγοι. Ἀμφότερα οὖν πειρατέον δεικνύναι, πῶς τε τὰ τῆς μνήμης θησόμεθα ἐν τούτοις—ὃ δὴ πρὸς ἡμᾶς ἔχει, οὐ πρὸς τὰ δοκοῦντα τοῖς ἄλλοις, οἳ οὐ κωλύονται μνήμας διδόναι—καὶ περὶ τῶν ἀλλοκότως δοκούντων γίγνεσθαι, ὃ φιλοσοφίας ἔργον ἐπισκέψασθαι, εἴ πῃ ἔστιν ἀπολογήσασθαι πρὸς τὰ κατὰ θεῶν τῶν ἐν οὐρανῷ· καὶ δὴ καὶ περὶ αὐτοῦ παντὸς τοῦ κόσμου—ὡς καὶ εἰς τοῦτον εἶσιν ἡ αἰτία ἡ τοιαύτη—εἰ πιστοὶ οἱ λέγοντες, οἳ καὶ αὐτόν φασι τὸν σύμπαντα οὐρανὸν γοητεύεσθαι ὑπὸ ἀνθρώπων τόλμης καὶ τέχνης. Καὶ περὶ δαιμόνων δὲ ἐπιζητήσει ὁ λόγος, ὅπως τὰ τοιαῦτα ὑπουργεῖν λέγονται, εἰ μὴ διὰ τῶν προτέρων λύσιν καὶ τὰ τούτων λαμβάνοι.

31 Καθόλου τοίνυν τὰς ποιήσεις ληπτέον ἁπάσας καὶ τὰς πείσεις, ὅσαι γίνονται ἐν τῷ παντὶ κόσμῳ, τάς τε λεγομένας φύσει, καὶ ὅσαι τέχνῃ γίνονται· καὶ τῶν φύσει τὰς μὲν φατέον ἐκ τοῦ παντὸς γίνεσθαι εἰς τὰ μέρη καὶ ἐκ τῶν μερῶν εἰς τὸ πᾶν ἢ μερῶν εἰς μέρη, τὰς δὲ τέχνῃ γινομένας ἢ τῆς τέχνης, ὥσπερ ἤρξατο, ἐν τοῖς τεχνητοῖς τελευτώσης, ἢ προσχρωμένης δυνάμεσι φυσικαῖς εἰς ἔργων φυσικῶν ποιήσεις τε καὶ πείσεις. Τὰς μὲν οὖν τοῦ ὅλου λέγω, ὅσα τε ἡ φορὰ ἡ πᾶσα ποιεῖ εἰς αὐτὴν καὶ εἰς τὰ μέρη—κινουμένη γὰρ καὶ αὐτὴν διατίθησί πως καὶ τὰ μέρη αὐτῆς—τά τε ἐν αὐτῇ τῇ φορᾷ καὶ ὅσα δίδωσι τοῖς ἐπὶ γῆς· μερῶν δὲ πρὸς μέρη πείσεις 〈καὶ ποιήσεισ〉 εὔδηλοί που παντί, ἡλίου τε πρός τε τὰ ἄλλα σχέσεις [καὶ ποιήσεις] καὶ πρὸς τὰ ἐπὶ γῆς καὶ τὰ ἐν τοῖς ἄλλοις στοιχείοις αὐτοῦ τε καὶ τῶν ἄλλων καὶ τῶν ἐπὶ γῆς καὶ ἐν τοῖς ἄλλοις—περὶ ὧν ἑκάστου ἐξεταστέον. Τέχναι δὲ αἱ μὲν οἰκίαν ποιοῦσαι καὶ τὰ ἄλλα τεχνητὰ εἰς τοιοῦτον ἔληξαν· ἰατρικὴ δὲ καὶ γεωργία καὶ αἱ τοιαῦται ὑπηρετικαὶ καὶ βοήθειαν εἰς τὰ φύσει εἰσφερόμεναι, ὡς κατὰ φύσιν ἔχειν· ῥητορείαν δὲ καὶ μουσικὴν καὶ πᾶσαν ψυχαγωγίαν ἢ πρὸς τὸ βέλτιον ἢ πρὸς τὸ χεῖρον ἄγειν ἀλλοιούσας, ἐν αἷς ζητητέον, ὅσαι αἱ τέχναι καὶ τίνα τὴν δύναμιν ἔχουσι· καί, εἴπερ οἷόν τε, ἐν τούτοις ἅπασι τοῖς πρὸς τὴν παροῦσαν χρείαν ἡμῖν καὶ τὸ διατί ἐφ’ ὅσον δυνατὸν πραγματευτέον. Ὅτι μὲν οὖν ἡ φορὰ ποιεῖ, αὑτὴν μὲν πρῶτον διαφόρως διατιθεῖσα καὶ τὰ ἐντὸς αὐτῆς, ἀναμφισβητήτως μὲν τὰ ἐπίγεια οὐ μόνον τοῖς σώμασιν, ἀλλὰ καὶ ταῖς τῆς ψυχῆς διαθέσεσι, καὶ τῶν μερῶν ἕκαστον εἰς τὰ ἐπίγεια καὶ ὅλως τὰ κάτω ποιεῖ, πολλαχῇ δῆλον. Εἰ δὲ καὶ ταῦτα εἰς ἐκεῖνα, ὕστερον· νῦν δὲ τὰ πᾶσιν ἢ τοῖς πλείστοις συγχωρούμενα ἐάσαντες οὕτως ἔχειν, ὅσα διὰ λόγου φανεῖται, πειρατέον λέγειν τὸν τρόπον ἐξ ἀρχῆς τῆς ποιήσεως λαβόντας. Οὐ γὰρ μόνον θερμὰ καὶ ψυχρὰ καὶ τὰ τοιαῦτα, ἃ δὴ ποιότητες πρῶται τῶν στοιχείων λέγονται, οὐδ’ ὅσαι ἐκ τῆς τούτων μίξεως ποιεῖν λεκτέον οὐδὲ πάντα τὸν ἥλιον θερμότητι, ψύξει δὲ ἄλλον τινά—τί γὰρ ἂν ψυχρὸν εἴη ἐν οὐρανίῳ καὶ πυρίνῳ σώματι; —οὐδ’ ἄλλον ὑγρῷ πυρί. Οὕτω τε γὰρ οὐδὲ τὴν διαφορὰν αὐτῶν λαβεῖν οἷόν τε. Πολλὰ δὲ καὶ τῶν γινομένων εἰς τούτων τι οὐχ οἷόν τε ἀναγαγεῖν. Οὐδὲ γὰρ εἴ τις τὰς τῶν ἠθῶν διαφορὰς δοίη αὐτοῖς κατὰ τὰς τῶν σωμάτων κράσεις διὰ ψυχρότητα ἐπικρατοῦσαν ἢ διὰ θερμότητα τοιαύτας—πῶς ἂν φθόνους ἢ ζηλοτυπίας ἢ πανουργίας εἰς ταῦτα ἀνάγοι; Ἀλλ’ εἰ καὶ ταῦτα, τύχας γοῦν πῶς, χείρους τε καὶ βελτίους, πλουσίους καὶ πένητας, καὶ πατέρων εὐγενείας ἢ αὐτῶν θησαυρῶν τε εὑρέσεις; Μυρία ἄν τις ἔχοι λέγειν πόρρω ἄγων σωματικῆς ποιότητος τῆς ἐκ τῶν στοιχείων εἰς τὰ τῶν ζῴων σώματα καὶ ψυχὰς ἰούσης. Οὐ μὴν οὐδὲ προαιρέσει ἀναθετέον τῶν ἄστρων καὶ τῇ τοῦ παντὸς γνώμῃ καὶ τοῖς τούτων λογισμοῖς τὰ συμπίπτοντα περὶ ἕκαστα τῶν ὑπ’ αὐτά. Ἄτοπον γὰρ ἐκείνους μηχανᾶσθαι περὶ τὰ τῶν ἀνθρώπων, ὅπως οἱ μὲν γένοιντο κλέπται, οἱ δὲ ἀνδραποδισταὶ τοιχωρύχοι τε καὶ ἱερόσυλοι, ἄνανδροί τε ἄλλοι καὶ θήλεις τὰ ἔργα καὶ τὰ πάθη καὶ τὰ αἰσχρὰ δρῶντες. Οὐ γὰρ ὅτι θεῶν, ἀλλ’ οὐδὲ ἀνθρώπων μετρίων, τάχα δὲ οὐδὲ ὡντινωνοῦν τὰ τοιαῦτα ἐργάζεσθαι καὶ καταμηχανᾶσθαι, ἐξ ὧν αὐτοῖς οὐδ’ ἡτισοῦν ὠφέλεια ἂν γίγνοιτο.

32 Εἰ οὖν μήτε σωματικαῖς αἰτίαις ἀναθήσομεν μήτε προαιρέσεσιν, ὅσα ἔξωθεν εἰς ἡμᾶς τε καὶ τὰ ἄλλα ζῷα καὶ ὅλως ἐπὶ γῆς ἀφικνεῖται ἐξ οὐρανοῦ, τίς ἂν εἴη λοιπὴ καὶ εὔλογος αἰτία; Πρῶτον τοίνυν θετέον ζῷον ἓν πάντα τὰ ζῷα τὰ ἐντὸς αὐτοῦ περιέχον τόδε τὸ πᾶν εἶναι, ψυχὴν μίαν ἔχον εἰς πάντα αὐτοῦ μέρη, καθόσον ἐστὶν ἕκαστον αὐτοῦ μέρος· μέρος δὲ ἕκαστόν ἐστι τὸ ἐν τῷ παντὶ αἰσθητῷ, κατὰ μὲν τὸ σῶμα καὶ πάντη, ὅσον δὲ καὶ ψυχῆς τοῦ παντὸς μετέχει, κατὰ τοσοῦτον καὶ ταύτῃ· καὶ τὰ μὲν μόνης ταύτης μετέχοντα κατὰ πᾶν ἐστι μέρη, ὅσα δὲ καὶ ἄλλης, ταύτῃ ἔχει τὸ μὴ μέρη πάντη εἶναι, πάσχει δὲ οὐδὲν ἧττον παρὰ τῶν ἄλλων, καθόσον αὐτοῦ τι ἔχει, καὶ κατ’ ἐκεῖνα, ἃ ἔχει. Συμπαθὲς δὴ πᾶν τοῦτο τὸ ἕν, καὶ ὡς ζῷον ἕν, καὶ τὸ πόρρω δὴ ἐγγύς, ὥσπερ ἐφ’ ἑνὸς τῶν καθέκαστα ὄνυξ καὶ κέρας καὶ δάκτυλος καὶ ἄλλο τι τῶν οὐκ ἐφεξῆς· ἀλλὰ διαλείποντος τοῦ μεταξὺ καὶ παθόντος οὐδὲν ἔπαθε τὸ οὐκ ἐγγύς. Οὐ γὰρ ἐφεξῆς τῶν ὁμοίων κειμένων, διειλημμένων δὲ ἑτέροις μεταξύ, τῇ δὲ ὁμοιότητι συμπασχόντων, καὶ εἰς τὸ πόρρω ἀφικνεῖσθαι ἀνάγκη τὸ παρὰ τοῦ μὴ παρακειμένου δρώμενον· ζῴου τε ὄντος καὶ εἰς ἓν τελοῦντος οὐδὲν οὕτω πόρρω τόπῳ, ὡς μὴ ἐγγὺς εἶναι τῇ τοῦ ἑνὸς ζῴου πρὸς τὸ συμπαθεῖν φύσει. Τὸ μὲν οὖν ὁμοιότητα πρὸς τὸ ποιοῦν ἔχον πεῖσιν ἔχει οὐκ ἀλλοτρίαν, ἀνομοίου δὲ ὄντος τοῦ ποιοῦντος ἀλλότριον τὸ πάθημα καὶ οὐ προσηνὲς τὸ πάσχον ἴσχει. Βλαβερὰν δὲ ποίησιν ἄλλου πρὸς ἄλλου ἑνὸς ὄντος ζῴου οὐ δεῖ τεθαυμακέναι· ἐπεὶ καὶ ἐφ’ ἡμῶν ἐν ταῖς ἐνεργείαις ταῖς ἡμετέραις βλάπτοι ἂν ἄλλο πρὸς ἄλλου μέρος, ἐπεὶ καὶ χολὴ καὶ ὁ θυμὸς ἄλλο, ὡς δοκεῖ, πιέζει καὶ κεντεῖ. Καὶ δὴ καὶ ἐν τῷ παντὶ ἔστι τι θυμῷ καὶ χολῇ ἀνάλογον καὶ ἄλλο ἄλλῳ· καὶ ἐν τοῖς φυτοῖς δὲ ἐμπόδιον ἔσται ἄλλο ἄλλῳ, ὥστε καὶ ἀφαυᾶναι. Τοῦτο δὲ οὐ μόνον ἓν ζῷον, ἀλλὰ καὶ πολλὰ ὂν ὁρᾶται· ὥστε καθόσον μὲν ἕν, ἕκαστον τῷ ὅλῳ σῴζεται, καὶ καθόσον δὲ καὶ πολλά, πρὸς ἄλληλα συνιόντα πολλαχῇ τῷ διαφόρῳ ἔβλαψε· καὶ πρὸς τὴν αὐτοῦ χρείαν ἄλλο ἕτερον ἔβλαψε, καὶ δὴ καὶ τροφὴν ἐποιήσατο συγγενὲς ἅμα καὶ διάφορον ὑπάρχον· καὶ σπεῦδον ἕκαστον ἑαυτῷ κατὰ φύσιν, ὅσον τε οἰκεῖον τοῦ ἑτέρου, λαμβάνει εἰς αὐτό, καὶ ὅσον ἀλλότριον ἐγίνετο, ἀφανίζει εὐνοίᾳ τῇ ἑαυτοῦ. Ἔργον τε τὸ αὑτοῦ ποιοῦν ἕκαστον τὸ μὲν δυνηθὲν ἀπολαῦσαί τι τῶν αὐτοῦ ἔργων ὠφέλησεν, ὃ δ’ ἀδύνατον ἦν ὑπομεῖναι τὴν ὁρμὴν τοῦ ἔργου, ἠφάνισεν ἢ ἔβλαψεν, ὥσπερ ὅσα αὐανθείη ἂν παριόντος πυρός, ἢ ζῷα ἐλάττω ὑπὸ μειζόνων δρόμου παρασυρείη ἢ καί που πατηθείη. Πάντων δὲ τούτων ἡ γένεσις ἥ τε φθορὰ ἀλλοίωσις τε πρὸς τὸ χεῖρον ἢ βέλτιον τὴν τοῦ ἑνὸς ζῴου ἐκείνου ἀνεμπόδιστον καὶ κατὰ φύσιν ἔχουσαν ζωὴν ἀποτελεῖ, ἐπείπερ οὐχ οἷόν τε ἦν ἕκαστα οὕτως ἔχειν, ὡς μόνα ὄντα, οὐδὲ πρὸς αὐτὰ τὸ τέλος εἶναι καὶ βλέπειν μέρη ὄντα, ἀλλὰ πρὸς ἐκεῖνο, οὗπερ καὶ μέρη, διάφορά τε ὄντα μὴ πάντα τὸ αὐτῶν ἐν μιᾷ ζωῇ ὄντα ἀεὶ ἔχειν· οὐκ ἦν τε μένειν οὐδὲν πάντη ὡσαύτως, εἴπερ ἔμελλε τὸ πᾶν μένειν ἐν τῷ κινεῖσθαι τὸ μένειν ἔχον.

33 Τῆς δὴ φορᾶς τὸ εἰκῆ οὐκ ἐχούσης, ἀλλὰ λόγῳ τῷ κατὰ τὸ ζῷον φερομένης, ἔδει καὶ συμφωνίαν τοῦ ποιοῦντος πρὸς τὸ πάσχον εἶναι καί τινα τάξιν εἰς ἄλληλα καὶ πρὸς ἄλληλα συντάσσουσαν, ὥστε καθ’ ἑκάστην σχέσιν τῆς φορᾶς καὶ τῶν αὖ ὑπὸ τὴν φορὰν ἄλλην καὶ ἄλλην τὴν διάθεσιν εἶναι, οἷον μίαν ὄρχησιν ἐν ποικίλῃ χορείᾳ ποιούντων· ἐπεὶ καὶ ἐν ταῖς παρ’ ἡμῖν ὀρχήσεσι τὰ μὲν ἔξω [πρὸς τὴν ὄρχησιν] καθ’ ἕκαστον τῶν κινημάτων, ὡς ἑτέρως μεταβαλλόντων τῶν συντελούντων πρὸς τὴν ὄρχησιν, αὐλῶν τε καὶ ᾠδῶν καὶ τῶν ἄλλων τῶν συνηρτημένων, τί ἄν τις λέγοι φανερῶν ὄντων; Ἀλλὰ τὰ μέρη τοῦ τὴν ὄρχησιν παρεχομένου καθ’ ἕκαστον σχῆμα ἐξ ἀνάγκης οὐκ ἂν ὡσαύτως δύναιτο ἔχειν, [τῶν μελῶν] τοῦ σώματος ταύτῃ συνεπομένου καὶ καμπτομένου καὶ 〈τῶν μελῶν〉 πιεζομένου μὲν ἑτέρου, ἀνιεμένου δὲ ἄλλου, καὶ τοῦ μὲν πονοῦντος, τοῦ δὲ ἀναπνοήν τινα ἐν τῷ διαφόρῳ σχηματισμῷ δεχομένου. Καὶ ἡ μὲν προαίρεσις τοῦ ὀρχουμένου πρὸς ἄλλο βλέπει, τὰ δὲ πάσχει τῇ ὀρχήσει ἑπομένως καὶ ὑπουργεῖ τῇ ὀρχήσει καὶ συναποτελεῖ τὴν πᾶσαν, ὥστε τὸν ἔμπειρον ὀρχήσεως εἰπεῖν ἄν, ὡς τῷ τοιούτῳ σχηματισμῷ αἴρεται μὲν ὑψοῦ τοδὶ μέλος τοῦ σώματος, συγκάμπτεται δὲ τοδί, τοδὶ δὲ ἀποκρύπτεται, ταπεινὸν δὲ ἄλλο γίνεται, οὐκ ἄλλως τοῦ ὀρχηστοῦ προελομένου τοῦτο ποιεῖν, ἀλλ’ ἐν τῇ τοῦ ὅλου σώματος ὀρχήσει θέσιν ταύτην ἀναγκαίαν ἴσχοντος τοῦδε τοῦ μέρους τοῦ τὴν ὄρχησιν διαπεραίνοντος. Τοῦτον τοίνυν τὸν τρόπον καὶ τὰ ἐν οὐρανῷ φατέον ποιεῖν, ὅσα ποιεῖ, τὰ δὲ καὶ σημαίνειν, μᾶλλον δὲ τὸν μὲν ὅλον κόσμον τὴν ὅλην αὐτοῦ ζωὴν ἐνεργεῖν κινοῦντα ἐν αὐτῷ τὰ μέρη τὰ μεγάλα καὶ μετασχηματίζοντα ἀεί, τὰς δὲ σχέσεις τῶν μερῶν πρὸς ἄλληλα καὶ πρὸς τὸ ὅλον καὶ τὰς διαφόρους αὐτῶν θέσεις ἑπόμενα καὶ τὰ ἄλλα, ὡς ζῴου ἑνὸς κινουμένου, παρέχεσθαι, ὡδὶ μὲν ἴσχοντα κατὰ τὰς ὡδὶ σχέσεις καὶ θέσεις καὶ σχηματισμούς, ὡδὶ δὲ κατὰ τὰς ὡδί, ὡς μὴ τοὺς σχηματιζομένους τοὺς ποιοῦντας εἶναι, ἀλλὰ τὸν σχηματίζοντα, μηδ’ αὖ τὸν σχηματίζοντα ἄλλο ποιοῦντα ἄλλο ποιεῖν—οὐ γὰρ εἰς ἄλλο—ἀλλὰ αὐτὸν πάντα τὰ γινόμενα εἶναι, ἐκεῖ μὲν τὰ σχήματα, ἐνθαδὶ δὲ τὰ συνεπόμενα τοῖς σχήμασιν ἀναγκαῖα παθήματα περὶ τὸ οὑτωσὶ κινούμενον ζῷον εἶναι, καὶ αὖ περὶ τὸ οὑτωσὶ συγκείμενον καὶ συνεστὼς φύσει καὶ πάσχον καὶ δρῶν εἰς αὐτὸ ἀνάγκαις.

34 Ἡμᾶς δὲ διδόντας τὸ μέρος αὐτῶν εἰς τὸ πάσχειν, ὅσον ἦν ἡμέτερον ἐκείνου τοῦ σώματος, μὴ τὸ πᾶν ἐκείνου νομίζοντας, μέτρια παρ’ αὐτοῦ πάσχειν· ὥσπερ οἱ ἔμφρονες τῶν θητευόντων τὸ μέν τι τοῖς δεσπόζουσιν ὑπηρετοῦντες, τὸ δ’ αὐτῶν ὄντες, μετριωτέρων τῶν παρὰ τοῦ δεσπότου ἐπιταγμάτων διὰ τοῦτο τυγχάνοντες, ἅτε μὴ ἀνδράποδα ὄντες μηδὲ τὸ πᾶν ἄλλου. Τὸ δὲ τῶν σχηματισμῶν διάφορον τῶν θεόντων μὴ ἰσοταχῶν ὄντων ἀναγκαῖον ἦν γίνεσθαι, ὡς νῦν γίνεται. Λόγῳ δὲ φερομένων καὶ διαφόρων τῶν σχέσεων τοῦ ζῴου γινομένων, εἶτα καὶ ἐνταῦθα τούτων τῶν παρ’ ἡμῖν συμπαθῶν πρὸς τὰ ἐκεῖ γινομένων, εὔλογον ζητεῖν, πότερα συνέπεσθαι φατέον ταῦτα συμφωνοῦντα ἐκείνοις, ἢ τὰ σχήματα τὰς δυνάμεις τῶν ποιουμένων ἔχειν, καὶ τὰ σχήματα ἁπλῶς ἢ τὰ τούτων. Οὐ γὰρ ὁ αὐτὸς σχηματισμὸς ταὐτοῦ ἐπ’ ἄλλου καὶ αὖ ἄλλων τὴν αὐτὴν σημασίαν ἢ ποίησιν ἐργάζεται· ἐπεὶ καὶ καθ’ αὑτὸν ἕκαστος διάφορον ἔχειν τὴν φύσιν δοκεῖ. Ἢ ὀρθῶς ἔχει λέγειν τὴν τούτων σχημάτισιν ταδὶ καὶ τοιάνδε διάθεσιν εἶναι, τὴν δὲ ἄλλων τὴν αὐτὴν οὖσαν ἐν σχηματισμῷ ἄλλην; Ἀλλ’ εἰ τοῦτο, οὐκέτι τοῖς σχήμασιν, ἀλλ’ αὐτοῖς τοῖς σχηματιζομένοις δώσομεν. Ἢ συναμφοτέροις; Τοῖς γοῦν αὐτοῖς διάφορον σχέσιν λαβοῦσιν, ἀλλὰ καὶ τῷ αὐτῷ μόνῳ διάφορον τόπον ἄλλα. Ἀλλὰ τί; Ποιήσεις ἢ σημασίας; Ἢ τῷ συναμφοτέρῳ τῷ σχηματισμῷ τῷ τούτων ἄμφω καὶ ποιήσεις καὶ σημασίας ἐν πολλοῖς, ἀλλαχοῦ δὲ σημασίας μόνον. Οὗτος τοίνυν ὁ λόγος δυνάμεις μὲν δίδωσι τοῖς σχήμασι, δυνάμεις δὲ καὶ τοῖς σχηματιζομένοις· ἐπεὶ καὶ τῶν ὀρχουμένων ἔχει μὲν δύναμίν τινα καὶ χεὶρ ἑκατέρα καὶ τὰ ἄλλα μέλη, ἔχει δὲ καὶ τὰ σχήματα πολλήν, τρίτα δέ ἐστι τὰ συνεπόμενα, αὐτῶν τε τῶν εἰς τὴν ὄρχησιν παραλαμβανομένων τὰ μέρη καὶ ἐξ ὧν ταῦτα, οἷον χειρὸς τὰ συνθλιβόμενα καὶ νεῦρα καὶ φλέβες συμπαθοῦντα.

35 Πῶς δὴ οὖν αὗται αἱ δυνάμεις; Σαφέστερον γὰρ πάλιν λεκτέον, τί τὸ τρίγωνον παρὰ τὸ τρίγωνον διάφορον ἔχει, τί δὲ ὁδὶ πρὸς τονδί, καὶ κατὰ τί τοδὶ ἐργάζεται καὶ μέχρι τίνος. Ἐπειδὴ οὔτε τοῖς σώμασιν αὐτῶν οὔτε ταῖς προαιρέσεσιν ἀπέδομεν τὰς ποιήσεις· τοῖς μὲν σώμασιν, ὅτι μὴ μόνον σώματος ἦν ποιήματα τὰ γινόμενα, ταῖς δὲ προαιρέσεσιν, ὅτι ἄτοπον ἦν προαιρέσεσι θεοὺς ποιεῖν ἄτοπα. Εἰ δὲ μνημονεύοιμεν, ὅτι ζῷον ἓν ὑπεθέμεθα εἶναι, καὶ ὅτι οὕτως ἔχον συμπαθὲς αὐτὸ ἑαυτῷ ἐξανάγκης ἔδει εἶναι, καὶ δὴ καὶ ὅτι κατὰ λόγον ἡ διέξοδος τῆς ζωῆς σύμφωνος ἑαυτῇ ἅπασα, καὶ ὅτι τὸ εἰκῆ οὐκ ἔστιν ἐν τῇ ζωῇ, ἀλλὰ μία ἁρμονία καὶ τάξις, καὶ οἱ σχηματισμοὶ κατὰ λόγον, καὶ κατ’ ἀριθμοὺς δὲ ἕκαστα καὶ τὰ χορεύοντα ζῴου μέρη, ἄμφω ἀνάγκη ὁμολογεῖν τὴν ἐνέργειαν τοῦ παντὸς εἶναι, τά τε ἐν αὐτῷ γινόμενα σχήματα καὶ τὰ σχηματιζόμενα μέρη αὐτοῦ, καὶ τὰ τούτοις ἑπόμενα καὶ οὕτω, καὶ τοῦτον τὸν τρόπον ζῆν τὸ πᾶν, καὶ τὰς δυνάμεις εἰς τοῦτο συμβάλλειν, ἅσπερ καὶ ἔχοντες ἐγένοντο ὑπὸ τοῦ εὐλόγως πεποιηκότος. Καὶ τὰ μὲν σχήματα οἷον λόγους εἶναι ἢ διαστάσεις ζῴου καὶ ῥυθμοὺς καὶ σχέσεις ζῴου κατὰ λόγον, τὰ δὲ διεστηκότα καὶ ἐσχηματισμένα μέλη ἄλλα· καὶ εἶναι τοῦ ζῴου δυνάμεις χωρὶς [τῆς] προαιρέσεως ἄλλας τὰς ὡς ζῴου μέρη, ἐπεὶ τὸ τῆς προαιρέσεως αὐτοῖς ἔξω καὶ οὐ συντελοῦν πρὸς τοῦ ζῴου τοῦδε τὴν φύσιν. Μία γὰρ ἡ προαίρεσις ἑνὸς ζῴου, αἱ δὲ δυνάμεις αἱ ἄλλαι αὐτοῦ πρὸς αὐτὸ πολλαί. Ὅσαι δ’ ἐν αὐτῷ προαιρέσεις, πρὸς τὸ αὐτό, πρὸς ὃ καὶ ἡ τοῦ παντὸς ἡ μία. Ἐπιθυμία μὲν γὰρ ἄλλου πρὸς ἄλλο τῶν ἐν αὐτῷ· λαβεῖν γάρ τι τῶν ἑτέρων ἐθέλει μέρος τὸ ἄλλο μέρος ἐνδεὲς ὂν αὐτό· καὶ θυμὸς πρὸς ἕτερον, ὅταν τι παραλυπῇ, καὶ ἡ αὔξησις παρ’ ἄλλου καὶ ἡ γένεσις εἰς ἄλλο τῶν μερῶν. Τὸ δ’ ὅλον καὶ ἐν τούτοις μὲν ταῦτα ποιεῖ, αὐτὸ δὲ τὸ ἀγαθὸν ζητεῖ, μᾶλλον δὲ βλέπει. Τοῦτο τοίνυν καὶ ἡ ὀρθὴ προαίρεσις ἡ ὑπὲρ τὰ πάθη ζητεῖ καὶ εἰς τὸ αὐτὸ ταύτῃ συμβάλλει· ἐπεὶ καὶ τῶν παρ’ ἄλλῳ θητευόντων πολλὰ μὲν τῶν ἔργων αὐτοῖς βλέπει πρὸς τὰ ἐπιταχθέντα ὑπὸ τοῦ δεσπότου, ἡ δὲ τοῦ ἀγαθοῦ ὄρεξις πρὸς τὸ αὐτό, πρὸς ὃ καὶ ὁ δεσπότης. Εἰ δὴ δρᾷ τι ἥλιος καὶ τὰ ἄλλα ἄστρα εἰς τὰ τῇδε, χρὴ νομίζειν αὐτὸν μὲν ἄνω βλέποντα εἶναι—ἐφ’ ἑνὸς γὰρ τὸν λόγον ποιητέον —ποιεῖσθαι δὲ παρ’ αὐτοῦ, ὥσπερ τὸ θερμαίνεσθαι τοῖς ἐπὶ γῆς, οὕτω καὶ εἴ τι μετὰ τοῦτο, ψυχῆς διαδόσει, ὅσον ἐν αὐτῷ, φυτικῆς ψυχῆς πολλῆς οὔσης. Καὶ ἄλλο δὲ ὁμοίως οἷον ἐλλάμπον δύναμιν παρ’ αὐτοῦ ἀπροαίρετον διδόναι. Καὶ πάντας δὴ ἕν τι οὕτως ἐσχηματισμένον γενομένους τὴν διάθεσιν ἄλλην καὶ ἄλλην αὖ διδόναι· ὥστε καὶ τὰ σχήματα δυνάμεις ἔχειν—παρὰ γὰρ τὸ οὕτως ἢ οὕτως ἄλλως καὶ ἄλλως—καὶ δι’ αὐτῶν τῶν ἐσχηματισμένων γίνεσθαί τι—παρὰ γὰρ [τὸ] τούτους ἄλλο καὶ ἄλλο αὖ παρ’ ἄλλους. Ἐπεὶ καὶ καθ’ αὑτὰ τὰ σχήματα, ὡς δυνάμεις ἔχει, καὶ ἐπὶ τῶν τῇδε ἄν τις ἴδοι. Διατί γὰρ τὰ μὲν φοβερὰ τοῖς ὁρῶσι τῶν σχημάτων μηδέν τι προπεπονθότων τῶν φοβουμένων, τὰ δὲ οὐ φοβεῖ ὀφθέντα; Καὶ ἄλλους μὲν ταδί, ἄλλους δὲ ταδί; Ἢ ὅτι εἰς μὲν τὸ τοιόνδε ταδὶ ἐργάζεται, εἰς δὲ τοῦτον ἄλλα, οὐκ ἂν μὴ δυναμένων εἰς τὸ πεφυκὸς ποιεῖν. Καὶ οὑτωσὶ μὲν σχηματισθὲν ἐκίνησε τὴν ὄψιν, οὑτωσὶ δὲ οὐ τὸν αὐτόν. Καὶ γὰρ εἴ τις λέγοι τὸ κάλλος εἶναι τὸ κινοῦν, διατί τὸν μὲν τοῦτο, τὸν δὲ ἄλλο ἐκίνησε, μὴ τῆς κατὰ τὸ σχῆμα διαφορᾶς τὴν δύναμιν ἐχούσης; Διατί γὰρ τὰς μὲν χρόας φήσομεν δύναμιν ἔχειν καὶ ποιεῖν, τὰ δὲ σχήματα οὐ φήσομεν; Ἐπεὶ καὶ ὅλως ἄτοπον εἶναι μέν τι ἐν τοῖς οὖσι, μὴ μέντοι ἔχειν τι ὃ δύναται. Τὸ γὰρ ὂν τοιοῦτον, οἷον ἢ ποιεῖν ἢ πάσχειν· καὶ ἐν μὲν τοῖς δοτέον τὸ ποιεῖν, ἐπὶ δὲ τῶν ἄλλων ἄμφω. Καὶ ἐν τοῖς ὑποκειμένοις δὲ δυνάμεις καὶ παρὰ τὰ σχήματα· καὶ ἐν τοῖς παρ’ ἡμῖν εἰσι πολλαί, ἃς οὐ θερμὰ ἢ ψυχρὰ παρέχεται, ἀλλὰ γενόμενα ποιότησι διαφόροις καὶ λόγοις εἰδοποιηθέντα καὶ φύσεως δυνάμεως μεταλαβόντα, οἷον καὶ λίθων φύσεις καὶ βοτανῶν ἐνέργειαι θαυμαστὰ πολλὰ παρέχονται.

36 Ποικιλώτατον γὰρ τὸ πᾶν καὶ λόγοι πάντες ἐν αὐτῷ καὶ δυνάμεις ἄπειροι καὶ ποικίλαι· οἷον δέ φασι καὶ ἐπ’ ἀνθρώπου ἄλλην μὲν δύναμιν ἔχειν [ὀφθαλμὸν καὶ] ὀστοῦν τόδε, τοδὶ δ’ ἄλλην, χειρὸς μὲν τοδὶ καὶ δακτύλου τοῦ ποδός, καὶ οὐδὲν μέρος εἶναι ὃ μὴ ἔχει καὶ οὐ τὴν αὐτὴν δὲ ἔχει—ἀγνοοῦμεν δὲ ἡμεῖς, εἰ μή τις τὰ τοιαῦτα μεμάθηκεν—οὕτω καὶ πολὺ μᾶλλον· μᾶλλον δὲ ἴχνος ταῦτα ἐκείνων· ἐν τῷ παντὶ ἀδιήγητον δὲ καὶ θαυμαστὴν ποικιλίαν εἶναι δυνάμεων, καὶ δὴ καὶ ἐν τοῖς κατ’ οὐρανὸν φερομένοις. Οὐ γὰρ δή, ὥσπερ ἄψυχον οἰκίαν μεγάλην ἄλλως καὶ πολλὴν ἔκ τινων εὐαριθμήτων κατ’ εἶδος, οἷον λίθων καὶ ξύλων, εἰ δὲ βούλει, καὶ ἄλλων τινῶν, εἰς κόσμον ἔδει αὐτὸ γεγονέναι, ἀλλ’ εἶναι αὐτὸ ἐγρηγορὸς πανταχῇ καὶ ζῶν ἄλλο ἄλλως καὶ μηδὲν δύνασθαι εἶναι, ὃ μὴ ἔστιν αὐτῷ. Διὸ καὶ ἐνταῦθα λύοιτο ἂν ἡ ἀπορία ἡ πῶς ἐν ζῴῳ ἐμψύχῳ ἄψυχον· οὕτως γὰρ ὁ λόγος φησὶν ἄλλο ἄλλως ζῆν ἐν τῷ ὅλῳ, ἡμᾶς δὲ τὸ μὴ αἰσθητῶς παρ’ αὐτοῦ κινούμενον ζῆν μὴ λέγειν· τὸ δέ ἐστιν ἕκαστον ζῶν λανθάνον, καὶ τὸ αἰσθητῶς ζῶν συγκείμενον ἐκ τῶν μὴ αἰσθητῶς μὲν ζώντων, θαυμαστὰς δὲ δυνάμεις εἰς τὸ ζῆν τῷ τοιούτῳ ζῴῳ παρεχομένων. Μὴ γὰρ ἂν κινηθῆναι ἐπὶ τοσαῦτα ἄνθρωπον ἐκ πάντη ἀψύχων τῶν ἐν αὐτῷ δυνάμεων κινούμενον, μηδ’ αὖ τὸ πᾶν οὕτω ζῆν μὴ ἑκάστου τῶν ἐν αὐτῷ ζώντων τὴν οἰκείαν ζωήν, κἂν προαίρεσις αὐτῷ μὴ παρῇ· ποιεῖ γὰρ καὶ προαιρέσεως οὐ δεηθέν, ἅτε προαιρέσεως ὂν προγενέστερον· διὸ καὶ πολλὰ δουλεύει αὐτῷ ταῖς δυνάμεσιν.

37 Οὐδὲν οὖν τῷ παντὶ ἀπόβλητον αὐτοῦ· ἐπεὶ καὶ πῦρ καὶ ὅσα τῶν τοιούτων λέγομεν ποιεῖν, εἴ τις τὸ ποιεῖν αὐτῶν ζητήσειε τί ποτ’ ἐστὶ τῶν νῦν δοκούντων εἰδέναι, ἀπορήσειεν ἄν, εἰ μὴ δύναμιν ταύτην ἀποδοίη αὐτῷ 〈τῷ〉 ἐν τῷ παντὶ εἶναι, καὶ τοῖς ἄλλοις δὲ τὸ τοιοῦτον τοῖς ἐν χρήσει λέγοι. Ἀλλ’ ἡμεῖς τὰ μὲν συνήθη οὔτ’ ἀξιοῦμεν ζητεῖν οὔτ’ ἀπιστοῦμεν, περὶ δὲ τῶν ἄλλων τῶν ἔξω τοῦ συνήθους δυνάμεων ἀπιστοῦμέν τε ὡς ἔχει ἕκαστον, καὶ τῷ ἀσυνήθει τὸ θαυμάζειν προστίθεμεν θαυμάσαντες ἂν καὶ ταῦτα, εἰ ἀπείροις αὐτῶν οὖσιν ἕκαστόν τις προσφέρων ἐξηγεῖτο αὐτῶν τὰς δυνάμεις. Ἔχειν μὲν οὖν ἕκαστον δύναμίν τινα ἄλογον φατέον ἐν τῷ παντὶ πλασθὲν καὶ μορφωθὲν καὶ μετειληφός πως ψυχῆς παρὰ τοῦ ὅλου ὄντος ἐμψύχου καὶ περιειλημμένον ὑπὸ τοιούτου καὶ μόριον ὂν ἐμψύχου—οὐδὲν γὰρ ἐν αὐτῷ ὅ τι μὴ μέρος—ἄλλα δὲ ἄλλων πρὸς τὸ δρᾶν δυνατώτερα καὶ τῶν ἐπὶ γῆς καὶ τῶν οὐρανίων μᾶλλον, ἅτε ἐναργεστέρᾳ φύσει χρώμενα· καὶ γίνεσθαι πολλὰ κατὰ τὰς δυνάμεις ταύτας, οὐ τῇ προαιρέσει ἀφ’ ὧν δοκεῖ ἰέναι τὸ δρώμενον—ἔστι γὰρ καὶ ἐν τοῖς προαίρεσιν οὐκ ἔχουσιν—οὐδὲ ἐπιστραφέντων τῇ δόσει τῆς δυνάμεως, κἂν ψυχῆς τι ἀπ’ αὐτῶν ἴῃ. Γένοιτο γὰρ ἂν καὶ ζῷα ἐκ ζῴου οὐ τῆς προαιρέσεως ποιούσης οὐδ’ αὖ ἐλαττουμένου οὐδ’ αὖ παρακολουθοῦντος· ἀργὸς γὰρ ἦν ἡ προαίρεσις, εἰ ἔχοι, ἢ οὐκ ἦν ἡ ποιοῦσα. Εἰ δὲ μὴ ἔχοι τι προαίρεσιν ζῷον, ἔτι μᾶλλον τὸ μὴ παρακολουθεῖν.

38 Ἅ τε οὖν ἐξ αὐτοῦ μηδενὸς κινήσαντος ἐκ τῆς ἄλλης αὐτοῦ ζωῆς γίνεται [καὶ ὅλως ὅσα ἐξ αὐτοῦ], ὅσα τε κινήσαντος ἄλλου, οἷον εὐχαῖς ἢ ἁπλαῖς ἢ τέχνῃ ᾀδομέναις, ταῦτα οὐκ εἰς ἐκεῖνον ἕκαστον, ἀλλ’ εἰς τὴν τοῦ δρωμένου φύσιν ἀνενεκτέον. Καὶ ὅσα μὲν χρηστὰ πρὸς ζωὴν ἤ τινα ἄλλην χρείαν συμβάλλεται τῇ δόσει, ἀνενεκτέον, ἐξ ἄλλου μέρους μείζονος εἰς ἄλλο ἔλαττον ἰόν· ὅ τι δ’ ἂν δυσχερὲς ἐξ αὐτῶν λέγηται εἰς τὰς γενέσεις τῶν ζῴων ἰέναι, ἢ τῷ μὴ δύνασθαι τὸ εὔχρηστον δέξασθαι τὸ ὑποκείμενον—οὐ γὰρ ἁπλῶς γίνεται τὸ γινόμενον, ἀλλ’ εἰς τοδὶ καὶ ὡδί· καὶ δὴ καὶ τὸ πάσχον καὶ τὸ πεισόμενον ὑποκειμένην τινὰ καὶ τοιάνδε φύσιν ἔχειν—πολλὰ δὲ καὶ αἱ μίξεις ποιοῦσιν, ἑκάστου τι εὔχρηστον εἰς τὸ ζῆν διδόντος. Γίνοιτο δ’ ἄν τῳ καὶ μὴ συμφερόντων τῶν λυσιτελῶν τὴν φύσιν, καὶ ἡ σύνταξις ἡ τῶν ὅλων οὐ δίδωσιν ἑκάστῳ ἀεὶ ὃ βούλεται· πολλὰ δὲ καὶ προστίθεμεν αὐτοὶ τοῖς δοθεῖσι. Πάντα δ’ ὅμως εἰς ἓν συμπλέκεται καὶ θαυμαστὴν τὴν συμφωνίαν ἔχει καὶ ἀπ’ ἄλλων ἄλλα, κἂν ἀπ’ ἐναντίων ἴῃ· πάντα γὰρ ἑνός. Καὶ εἴ τι δὲ ἐλλεῖπον πρὸς τὸ βέλτιον τῶν γινομένων μὴ εἰδοποιηθὲν εἰς τέλος μὴ κρατηθείσης τῆς ὕλης, οἷον ἐλλεῖπον τῷ γενναίῳ, οὗ στερηθὲν πίπτει εἰς αἰσχρότητα. Ὥστε τὰ μὲν ποιεῖσθαι ὑπ’ ἐκείνων, τὰ δὲ τὴν ὑποκειμένην φύσιν εἰσφέρεσθαι, τὰ δὲ παρ’ αὐτῶν προστιθέναι.

39 Συνταττομένων δὲ ἀεὶ πάντων καὶ εἰς ἓν συντελούντων πάντων, σημαίνεσθαι πάντα. Ἀρετὴ δὲ ἀδέσποτον· συνυφαίνεσθαι δὲ καὶ τὰ αὐτῆς ἔργα τῇ συντάξει, ἅτε καὶ τῶν τῇδε ἐκεῖθεν ἐξηρτημένων, τῶν ἐν τῷδε τῷ παντὶ τοῖς θειοτέροις, καὶ μετέχοντος καὶ τοῦδε ἐκείνων. Γίνεται τοίνυν τὰ ἐν τῷ παντὶ οὐ κατὰ σπερματικούς, ἀλλὰ κατὰ λόγους περιληπτικοὺς καὶ τῶν προτέρων ἢ κατὰ τοὺς τῶν σπερμάτων λόγους· οὐ γὰρ ἐν σπερματικοῖς λόγοις ἔνι τι τῶν γινομένων παρὰ τοὺς σπερματικοὺς αὐτοὺς λόγους οὐδὲ τῶν παρὰ τῆς ὕλης εἰς τὸ ὅλον συντελούντων οὐδὲ τῶν δρωμένων εἰς ἄλληλα παρὰ τῶν γενομένων. Ἀλλὰ μᾶλλον ἂν ἐοίκοι ὁ λόγος τοῦ παντὸς κατὰ λόγον τιθέντα κόσμον πόλεως καὶ νόμον, ἤδη εἰδότα ἃ πράξουσιν οἱ πολῖται καὶ δι’ ἃ πράξουσι, καὶ πρὸς ταῦτα πάντα νομοθετοῦντος καὶ συνυφαίνοντος τοῖς νόμοις τὰ πάθη πάντα αὐτῶν καὶ τὰ ἔργα καὶ τὰς ἐπὶ τοῖς ἔργοις τιμὰς καὶ ἀτιμίας, πάντων ὁδῷ οἷον αὐτομάτῃ εἰς συμφωνίαν χωρούντων. Ἡ δὲ σημασία οὐ τούτου χάριν, ἵνα σημαίνῃ προηγουμένως, ἀλλ’ οὕτω γιγνομένων σημαίνεται ἐξ ἄλλων ἄλλα· ὅτι γὰρ ἓν καὶ ἑνός, καὶ ἀπ’ ἄλλου ἄλλο γινώσκοιτ’ ἄν, καὶ ἀπὸ αἰτιατοῦ δὲ τὸ αἴτιον, καὶ τὸ ἑπόμενον ἐκ τοῦ προηγησαμένου, καὶ τὸ σύνθετον ἀπὸ θατέρου, ὅτι θάτερον καὶ θάτερον ὁμοῦ ποιῶν. Εἰ δὴ ταῦτα ὀρθῶς λέγεται, λύοιντο ἂν ἤδη αἱ ἀπορίαι, ἥ τε πρὸς τὸ κακῶν δόσιν παρὰ θεῶν γίνεσθαι τῷ μήτε προαιρέσεις εἶναι τὰς ποιούσας, φυσικαῖς δὲ ἀνάγκαις γίνεσθαι, ὅσα ἐκεῖθεν, ὡς μερῶν πρὸς μέρη, καὶ ἑπόμενα ἑνὸς ζωῇ, καὶ τῷ πολλὰ παρ’ αὐτῶν τοῖς γινομένοις προστιθέναι, καὶ τῷ τῶν διδομένων παρ’ ἑκάστων οὐ κακῶν ὄντων ἐν τῇ μίξει γίγνεσθαι ἄλλο τι, καὶ τῷ μὴ ἕνεκα ἑκάστου ἀλλ’ ἕνεκα τοῦ ὅλου τὴν ζωήν, καὶ τὴν ὑποκειμένην δὲ φύσιν ἄλλο λαβοῦσαν ἄλλο πάσχειν καὶ μηδὲ δύνασθαι κρατῆσαι τοῦ δοθέντος.

40 Τὰς δὲ γοητείας πῶς; Ἢ τῇ συμπαθείᾳ, καὶ τῷ πεφυκέναι συμφωνίαν εἶναι ὁμοίων καὶ ἐναντίωσιν ἀνομοίων, καὶ τῇ τῶν δυνάμεων τῶν πολλῶν ποικιλίᾳ εἰς ἓν ζῷον συντελούντων. Καὶ γὰρ μηδενὸς μηχανωμένου ἄλλου πολλὰ ἕλκεται καὶ γοητεύεται· καὶ ἡ ἀληθινὴ μαγεία ἡ ἐν τῷ παντὶ φιλία καὶ τὸ νεῖκος αὖ. Καὶ ὁ γόης ὁ πρῶτος καὶ φαρμακεὺς οὗτός ἐστιν, ὃν κατανοήσαντες ἄνθρωποι ἐπ’ ἀλλήλοις χρῶνται αὐτοῦ τοῖς φαρμάκοις καὶ τοῖς γοητεύμασι. Καὶ γάρ, ὅτι ἐρᾶν πεφύκασι καὶ τὰ ἐρᾶν ποιοῦντα ἕλκει πρὸς ἄλληλα, ἀλκῇ ἐρωτικῆς διὰ γοητείας τέχνης γεγένηται, προστιθέντων ἐπαφαῖς φύσεις ἄλλας ἄλλοις συναγωγοὺς καὶ ἐγκείμενον ἐχούσας ἔρωτα· καὶ συνάπτουσι δὲ ἄλλην ψυχὴν ἄλλῃ, ὥσπερ ἂν εἰ φυτὰ διεστηκότα ἐξαψάμενοι πρὸς ἄλληλα. Καὶ τοῖς σχήμασι δὲ προσχρῶνται δυνάμεις ἔχουσι, καὶ αὑτοὺς σχηματίζοντες ὡδὶ ἐπάγουσιν ἐπ’ αὐτοὺς ἀψοφητὶ δυνάμεις ἐν ἑνὶ ὄντες εἰς ἕν. Ἐπεὶ ἔξω γε τοῦ παντὸς εἴ τις ὑποθοῖτο τὸν τοιοῦτον, οὔτ’ ἂν ἕλξειεν οὔτ’ ἂν καταγάγοι ἐπαγωγαῖς ἢ καταδέσμοις· ἀλλὰ νῦν, ὅτι μὴ οἷον ἀλλαχοῦ ἄγει, ἔχει ἄγειν εἰδὼς ὅπῃ τι ἐν τῷ ζῴῳ πρὸς ἄλλο ἄγεται. Πέφυκε δὲ καὶ ἐπῳδαῖς τῷ μέλει καὶ τῇ τοιᾷδε ἠχῇ καὶ τῷ σχήματι τοῦ δρῶντος· ἕλκει γὰρ τὰ τοιαῦτα, οἷον τὰ ἐλεεινὰ σχήματα καὶ φθέγματα. [Ἀλλ’ ἡ ψυχή] Οὐδὲ γὰρ ἡ προαίρεσις οὐδ’ ὁ γόγος ὑπὸ μουσικῆς θέλγεται, ἀλλ’ ἡ ἄλογος ψυχή, καὶ οὐ θαυμάζεται ἡ γοητεία ἡ τοιαύτη· καίτοι φιλοῦσι κηλούμενοι, κἂν μὴ τοῦτο αἰτῶνται παρὰ τῶν τῇ μουσικῇ χρωμένων. Καὶ τὰς ἄλλας δὲ εὐχὰς οὐ τῆς προαιρέσεως ἀκουούσης οἰητέον· οὐδὲ γὰρ οἱ θελγόμενοι ταῖς ἐπῳδαῖς οὕτως, οὐδ’ ὅταν γοητεύῃ ὄφις ἀνθρώπους, σύνεσιν ὁ γοητευόμενος ἔχει, οὐδ’ αἰσθάνεται, ἀλλὰ γινώσκει, ἤδη παθών, ὅτι πέπονθεν, ἀπαθὲς δ’ αὐτῷ τὸ ἡγούμενόν ἐστιν. Ὧι δ’ ηὔξατο, ἦλθέ τι πρὸς αὐτὸν ἐξ ἐκείνου ἢ πρὸς ἄλλον.

41 Ὁ δὲ ἥλιος ἢ ἄλλο ἄστρον οὐκ ἐπαίει. Καὶ γίνεται τὸ κατὰ τὴν εὐχὴν συμπαθοῦς μέρους μέρει γενομένου, ὥσπερ ἐν μιᾷ νευρᾷ τεταμένῃ· κινηθεῖσα γὰρ ἐκ τοῦ κάτω καὶ ἄνω ἔχει τὴν κίνησιν. Πολλάκις δὲ καὶ ἄλλης κινηθείσης ἄλλη οἷον αἴσθησιν ἔχει κατὰ συμφωνίαν καὶ τῷ ὑπὸ μιᾷ ἡρμόσθαι ἁρμονίᾳ. Εἰ δὲ καὶ ἐν ἄλλῃ λύρᾳ ἡ κίνησις ἀπ’ ἄλλης ἔρχεται, ὅσον τὸ συμπαθές, καὶ ἐν τῷ παντὶ τοίνυν μία ἁρμονία, κἂν ἐξ ἐναντίων ᾖ· καὶ ἐξ ὁμοίων δέ ἐστι καὶ πάντων συγγενῶν καὶ τῶν ἐναντίων. Καὶ ὅσα λωβᾶται ἀνθρώπους, οἷον τὸ θυμοειδὲς ἑλχθὲν μετὰ χολῆς εἰς ἥπατος φύσιν ἦλθεν, οὐχ ὡς λωβησόμενα· οἷον εἰ πῦρ τις ἐκ πυρὸς λαβὼν ἔβλαψεν ἄλλον ὁ μηχανησάμενος † ἢ ἐλθεῖν † ἢ ὁ λαβὼν ἐκεῖνος ποιεῖ τῷ δεδωκέναι γοῦν τι οἷον μετατιθέν τι ἐξ ἄλλου εἰς ἄλλο· καὶ τὸ ἐληλυθὸς δέ, εἰ μὴ οἷός τε ἐγένετο δέξασθαι εἰς ὃν μετηνέχθη.

42 Ὥστε οὔτε μνήμης διὰ τοῦτο δεήσει τοῖς ἄστροις, οὗπερ χάριν καὶ ταῦτα πεπραγμάτευται, οὔτε αἰσθήσεων ἀναπεμπομένων· οὔτε ἐπινεύσεις τοῦτον τὸν τρόπον εὐχαῖς, ὡς οἴονταί τινες, προαιρετικάς τινας, ἀλλὰ καὶ μετ’ εὐχῆς γίνεσθαί τι δοτέον καὶ εὐχῆς ἄνευ παρ’ αὐτῶν, ᾗ μέρη καὶ ἑνός· καὶ ὅτι δυνάμεις καὶ χωρὶς προαιρέσεως πολλαὶ καὶ αὗται καὶ ἄνευ μηχανῆς καὶ μετὰ τέχνης, ὡς ἐν ζῴῳ ἑνί· καὶ ἀπολαύει ἄλλο ἄλλου καὶ βλάπτεται τῷ οὕτω πεφυκέναι, καὶ τέχναις ἰατρῶν καὶ ἐπαοιδῶν ἄλλο ἄλλῳ ἠναγκάσθη παρασχεῖν τι τῆς δυνάμεως τῆς αὐτοῦ. Καὶ τὸ πᾶν δὲ ὡσαύτως εἰς τὰ μέρη δίδωσι καὶ παρ’ αὐτοῦ καὶ ἑλκύσαντος ἄλλου εἰς μέρος τι αὐτοῦ, κείμενον τοῖς αὐτοῦ μέρεσι τῷ αὐτοῦ φυσικῷ, ὡς μηδενὸς ἀλλοτρίου τοῦ αἰτοῦντος ὄντος. Εἰ δὲ κακὸς ὁ αἰτῶν, θαυμάζειν οὐ δεῖ· καὶ γὰρ ἐκ ποταμῶν ἀρύονται οἱ κακοί, καὶ τὸ διδὸν αὐτὸ οὐκ οἶδεν ᾧ δίδωσιν, ἀλλὰ δίδωσι μόνον· ἀλλ’ ὅμως συντέτακται καὶ 〈ὃ〉 δέδοται τῇ φύσει τοῦ παντός· ὥστε, εἴ τις ἔλαβεν ἐκ τῶν πᾶσι κειμένων, οὐ δέον, ἕπεσθαι αὐτῷ ἀναγκαίῳ νόμῳ τὴν δίκην. Οὔκουν δοτέον τὸ πᾶν πάσχειν· ἢ τὸ μὲν ἡγεμονοῦν αὐτοῦ ἀπαθὲς δοτέον πάντη εἶναι, γιγνομένων δὲ παθῶν ἐν μέρεσιν αὐτοῦ ἐκείνοις μὲν ἥκειν τὸ πάθος, παρὰ φύσιν δὲ μηδενὸς αὐτῷ ὄντος ἀπαθὲς [τὸ γενόμενον] ὡς πρὸς αὐτὸ εἶναι. Ἐπεὶ καὶ τοῖς ἄστροις, καθόσον μὲν μέρη, τὰ πάθη, ἀπαθῆ μέντοι αὐτὰ εἶναι τῷ τε τὰς προαιρέσεις καὶ αὐτοῖς ἀπαθεῖς εἶναι καὶ τὰ σώματα αὐτῶν καὶ τὰς φύσεις ἀβλαβεῖς ὑπάρχειν καὶ τῷ, καὶ εἰ διὰ τῆς ψυχῆς τι διδόασι, μὴ ἐλαττοῦσθαι αὐτοῖς τὴν ψυχὴν καὶ τὰ σώματα αὐτοῖς τὰ αὐτὰ μένειν καί, εἴ τι ὑπεκρεῖ, ἀναισθήτως ἀπιόντος καὶ τοῦ προσιόντος, εἰ πρόσεισι, λανθάνοντος.

43 Ὁ δὲ σπουδαῖος πῶς ὑπὸ γοητείας καὶ φαρμάκων; Ἢ τῇ μὲν ψυχῇ ἀπαθὴς εἰς γοήτευσιν, καὶ οὐκ ἂν τὸ λογικὸν αὐτοῦ πάθοι, οὐδ’ ἂν μεταδοξάσειε· τὸ δὲ ὅσον τοῦ παντὸς ἐν αὐτῷ ἄλογον, κατὰ τοῦτο πάθοι ἄν, μᾶλλον δὲ τοῦτο πάθοι ἄν· ἀλλ’ οὐκ ἔρωτας ἐκ φαρμάκων, εἴπερ τὸ ἐρᾶν ἐπινευούσης καὶ τῆς ψυχῆς τῆς ἄλλης τῷ τῆς ἄλλης παθήματι. Ὥσπερ δὲ ἐπῳδαῖς τὸ ἄλογον πάσχει, οὕτω καὶ αὐτὸς ἀντᾴδων καὶ ἀντεπᾴδων τὰς ἐκεῖ δυνάμεις ἀναλύσει. Θάνατον δὲ ἐκ τοιούτων ἢ νόσους ἢ ὅσα σωματικὰ πάθοι ἄν· τὸ γὰρ μέρος τοῦ παντὸς ὑπὸ μέρους ἄλλου ἢ τοῦ παντὸς πάθοι ἄν, αὐτὸς δὲ ἀβλαβής. Τὸ δὲ μὴ εὐθύς, ἀλλ’ ὕστερον, οὐκ ἀποστατεῖ φύσεως. Δαίμονες δὲ οὐκ ἀπαθεῖς οὐδ’ αὐτοὶ τῷ ἀλόγῳ· μνήμας δὲ καὶ αἰσθήσεις τούτοις οὐκ ἄτοπον διδόναι καὶ θέλγεσθαι φυσικῶς ἀγομένους καὶ κατακούειν καλούντων τοὺς αὐτῶν ἐγγυτέρω τῶν τῇδε καὶ ὅσῳ πρὸς τὰ τῇδε. Πᾶν γὰρ τὸ πρὸς ἄλλο γοητεύεται ὑπ’ ἄλλου· πρὸς ὃ γάρ ἐστιν, ἐκεῖνο γοητεύει καὶ ἄγει αὐτό· μόνον δὲ τὸ πρὸς αὐτὸ ἀγοήτευτον. Διὸ καὶ πᾶσα πρᾶξις γεγοήτευται καὶ πᾶς ὁ τοῦ πρακτικοῦ βίος· κινεῖται γὰρ πρὸς ταῦτα, ἃ θέλγει αὐτόν. Ὅθεν καὶ τὸ εὐπρόσωπος γὰρ ὁ τοῦ μεγαλήτορος Ἐρεχθέως δῆμος. Τί γὰρ μαθών τις πρὸς ἄλλο ἔχει; Ἢ ἑλκόμενος οὐ μάγων τέχναις, ἀλλὰ τῆς φύσεως, τῆς ἀπάτης δούσης καὶ συναψάσης ἄλλο πρὸς ἄλλο οὐ τοῖς τόποις, ἀλλ’ οἷς ἔδωκε φίλτροις.

44 Μόνη δὲ λείπεται ἡ θεωρία ἀγοήτευτος εἶναι, ὅτι μηδεὶς πρὸς αὑτὸν γεγοήτευται· εἷς γάρ ἐστι, καὶ τὸ θεωρούμενον αὐτός ἐστι, καὶ ὁ λόγος οὐκ ἠπατημένος, ἀλλ’ ὃ δεῖ ποιεῖ, καὶ τὴν αὐτοῦ ζωὴν καὶ τὸ ἔργον ποιεῖ. Ἐκεῖ δὲ οὐ τὸ αὐτοῦ, καὶ οὐχ ὁ λόγος τὴν ὁρμήν, ἀλλ’ ἀρχὴ καὶ τοῦ ἀλόγου αἱ τοῦ πάθους προτάσεις. Τέκνων μὲν γὰρ ἐπιμέλειαι καὶ πρὸς γάμον σπουδαὶ φανερὰν τὴν ὁλκὴν ἔχουσιν, ὅσα τε ἀνθρώπους δελεάζει ἡδέα γινόμενα ταῖς ἐπιθυμίαις. Πράξεις δὲ αἱ μὲν διὰ θυμὸν ἀλόγως κινοῦνται, αἱ δὲ δι’ ἐπιθυμίας ὡσαύτως, πολιτεῖαι δὲ καὶ ἀρχῶν ὀρέξεις τὸ φίλαρχον τὸ ἐν ἡμῖν ἔχουσι προκαλούμενον. Καὶ αἱ μὲν γινόμεναι ὑπὲρ τοῦ μὴ παθεῖν ἀρχὴν ἔχουσι τὸν φόβον, αἱ δ’ ὑπὲρ τοῦ πλείονος τὴν ἐπιθυμίαν. Αἱ δὲ τῶν χρειωδῶν χάριν τὴν τῆς φύσεως ἔνδειαν ζητοῦσαι ἀποπληροῦν φανερῶς ἔχουσι τὴν τῆς φύσεως βίαν πρὸς τὸ ζῆν οἰκειώσασαν. Εἰ δέ τις λέγοι τὰς πράξεις τῶν καλῶν ἀγοητεύτους εἶναι ἢ καὶ τὴν θεωρίαν καλῶν οὖσαν γοητεύεσθαι λεκτέον, εἰ μὲν ὡς ἀναγκαίας καὶ τὰς καλὰς λεγομένας πράξεις πράττοι ἄλλο τὸ ὄντως καλὸν ἔχων, οὐ γεγοήτευται—οἶδε γὰρ τὴν ἀνάγκην καὶ οὐ πρὸς τὸ τῇδε βλέπει, οὐδὲ πρὸς ἄλλα ὁ βίος—ἀλλὰ τῇ τῆς φύσεως τῆς ἀνθρωπίνης βίᾳ καὶ τῇ πρὸς τὸ ζῆν τῶν ἄλλων ἢ καὶ αὐτοῦ οἰκειώσει—δοκεῖ γὰρ εὔλογον ἴσως μὴ ἐξάγειν ἑαυτὸν διὰ τὴν οἰκείωσιν—[ὅτι] οὕτως ἐγοητεύθη. Εἰ δὲ τὸ ἐν ταῖς πράξεσιν ἀγαπήσας καλὸν τὰς πράξεις αἱρεῖται ἀπατηθεὶς τοῖς ἴχνεσι τοῦ καλοῦ, γεγοήτευται τὸ περὶ τὰ κάτω καλὸν διώκων· ὅλως γὰρ ἡ περὶ τὸ ἐοικὸς τῷ ἀληθεῖ πραγματεία καὶ ὁλκὴ εἰς αὐτὸ πᾶσα ἠπατημένου ἐξ ἐκείνων τῶν ἐπ’ αὐτὰ ἑλκόντων· τοῦτο δὲ ἡ τῆς φύσεως γοητεία ποιεῖ· τὸ γὰρ οὐκ ἀγαθὸν ὡς ἀγαθὸν διώκειν ἑλχθέντα τῷ ἐκείνου εἴδει ἀλόγοις ὁρμαῖς, τοῦτό ἐστιν ἀγομένου ὅπου μὴ ἤθελεν οὐκ εἰδότος. Τοῦτο δὲ τί ἄν τις ἄλλο ἢ γοητείαν εἴποι; Μόνος οὖν ἀγοήτευτος, ὃς ἑλκόμενος τοῖς ἄλλοις αὐτοῦ μέρεσι τούτων οὐδὲν ἀγαθὸν λέγει εἶναι ὧν ἐκεῖνα λέγει, ἀλλὰ μόνον ὃ οἶδεν αὐτὸς οὐκ ἠπατημένος οὐδὲ διώκων, ἀλλ’ ἔχων. Οὐκ ἂν οὖν ἕλκοιτο οὐδαμοῦ.

45 Ἐκ δὴ τῶν εἰρημένων ἁπάντων ἐκεῖνο φανερόν, ὅτι, ὡς ἕκαστον τῶν ἐν τῷ παντὶ ἔχει φύσεως καὶ διαθέσεως, οὕτω τοι συντελεῖ εἰς τὸ πᾶν καὶ πάσχει καὶ ποιεῖ, καθάπερ ἐφ’ ἑκάστου ζῴου ἕκαστον τῶν μερῶν, ὡς ἔχει φύσεως καὶ κατασκευῆς, οὕτω πρὸς τὸ ὅλον συντελεῖ καὶ ὑπουργεῖ καὶ τάξεως καὶ χρείας ἠξίωται· δίδωσί τε τὸ παρ’ αὐτοῦ καὶ δέχεται τὰ παρὰ τῶν ἄλλων, ὅσων αὐτῷ δεκτικὴ ἡ φύσις· καὶ οἷον συναίσθησις παντὸς πρὸς πᾶν· καὶ εἰ ἕκαστον δὲ τῶν μερῶν καὶ ζῷον ἦν, εἶχεν ἂν καὶ ζῴου ἔργα ἕτερα ὄντα τῶν τοῦ μέρους. Καὶ δὴ κἀκεῖνο ἀναφαίνεται, ὅπως τὸ καθ’ ἡμᾶς ἔχει, ὡς ποιοῦντές τι καὶ ἡμεῖς ἐν τῷ παντί, οὐ μόνον ὅσα σῶμα πρὸς σῶμα καὶ πάσχον αὖ τὰ τοιαῦτα, ἔτι καὶ τὴν ἄλλην αὐτῶν φύσιν εἰσφερόμεθα συναφθέντες τοῖς συγγενέσιν οἷς ἔχομεν πρὸς τὰ συγγενῆ τῶν ἔξω· καὶ δὴ καὶ ψυχαῖς ἡμῶν καὶ διαθέσεσι συναφεῖς γινόμενοι, μᾶλλον δὲ ὄντες, πρός τε τὰ ἐφεξῆς ἐν τῷ δαιμονίῳ τόπῳ καὶ τὰ ἐπέκεινα αὐτῶν οὐκ ἔστιν ὅπως λανθάνομεν ὁποῖοί τινες ἐσμέν. Οὐ τοίνυν οὐδὲ τὰ αὐτὰ πάντες δίδομεν οὐδὲ ταὐτὸν δεχόμεθα· ὃ γὰρ μὴ ἔχομεν πῶς ἂν μεταδοίημεν ἄλλῳ, οἷον ἀγαθόν; Οὐδ’ αὖ τῷ μὴ δεκτικῷ ἀγαθοῦ ἀγαθόν τι κομιούμεθα. Τὴν οὖν αὐτοῦ τις κακίαν συνάψας ἐγνώσθη τε ὅς ἐστι καὶ κατὰ τὴν αὐτοῦ φύσιν ὤσθη εἰς ὃ ἔχει καὶ ἐνταῦθα καὶ ἐντεῦθεν ἀπαλλαγεὶς εἰς ἄλλον τοιοῦτον τόπον φύσεως ὁλκαῖς. Τῷ δὲ ἀγαθῷ αἵ τε λήψεις αἵ τε δόσεις καὶ αἱ μεταθέσεις ἄλλαι, ὥσπερ ἐκ μηρίνθων ὁλκαῖς τισι φύσεως μετατιθεμένων. Οὕτω θαυμαστῶς ἔχει δυνάμεως καὶ τάξεως τόδε τὸ πᾶν γινομένων ἁπάντων ἀψόφῳ κελεύθῳ κατὰ δίκην, ἣν οὐκ ἔστι φυγεῖν οὐδενί, ἧς ἐπαίει μὲν ὁ φαῦλος οὐδέν, ἄγεται δὲ οὐκ εἰδὼς οἷ δεῖ ἐν τῷ παντὶ φέρεσθαι· ὁ δ’ ἀγαθὸς καὶ οἶδε, καὶ οὗ δεῖ ἄπεισι, καὶ γινώσκει πρὶν ἀπιέναι οὗ ἀνάγκη αὐτῷ ἐλθόντι οἰκεῖν, καὶ εὔελπίς ἐστιν, ὡς μετὰ θεῶν ἔσοιτο. Ἐν μὲν γὰρ ὀλίγῳ ζῴῳ σμικραὶ τῶν μερῶν αἱ μεταβολαὶ καὶ συναισθήσεις καὶ οὐκ ἔστιν ἐν αὐτῷ τὰ μέρη ζῷα εἶναι, εἰ μή που ἐπὶ βραχὺ ἔν τισιν· ἐν δὲ τῷ ἐν ᾧ διαστάσεις τε τοσαῦται καὶ ἕκαστον τῶν ἐν αὐτῷ χάλασιν ἔχει καὶ ζῷά ἐστι πολλά, τὰς κινήσεις δεῖ καὶ τὰς μεταστάσεις μείζους εἶναι. Ὁρῶμεν δὲ καὶ ἥλιον καὶ σελήνην καὶ τὰ ἄλλα ἄστρα ἐν τάξει μετατιθέμενα καὶ μετακινούμενα. Οὐ τοίνυν ἄλογον οὐδὲ τὰς ψυχὰς μετατίθεσθαι μὴ τὸ αὐτὸ ἀεὶ ἦθος σῳζομένας, ταττομένας δὲ ἀνάλογον ὧν ἔπαθον καὶ ποιοῦσι, τάξιν οἷον κεφαλῆς, τὰς δὲ οἷον ποδῶν λαβούσας, πρὸς τὸ πᾶν σύμφωνον· ἔχει γὰρ καὶ αὐτὸ διαφορὰς πρὸς τὸ ἄμεινόν τε καὶ χεῖρον. Ἣ δ’ ἂν μήτε τὸ ἄμεινον τὸ ἐνταῦθα αἱρῆται μήτε τοῦ χείρονος μετέχουσα ᾖ, ἄλλον τόπον καὶ καθαρὸν ἠλλάξατο τοῦτον, ὃν εἵλετο, λαβοῦσα. Αἱ δὲ κολάσεις ὥσπερ νενοσηκότων μερῶν, τῶν μὲν ἐπιστύψεις φαρμάκοις, τῶν δὲ ἐξαιρέσεις ἢ καὶ ἀλλοιώσεις, ἵνα ὑγιαίνοι τὸ πᾶν ἑκάστου διατιθεμένου οὗ δεῖ· τὸ δ’ ὑγιεινὸν τοῦ παντὸς ἀλλοιουμένου, τοῦ δὲ ἐξαιρουμένου ἐντεῦθεν, ὡς ἐνθαδὶ νοσοῦντος, οὗ δὲ μὴ νοσήσει, τιθεμένου.

IV. 4. О трудностях, возникающих при рассмотрении души. Трактат второй

1 Что он скажет? Какие воспоминания будет иметь душа, возникнув в умопостигаемом мире среди Тех сущностей? Последовательно было бы утверждать, что либо душа будет созерцать их, и ее деятельность будет едина с ними, либо — она Там вообще не окажется. Неужели же душа не будет Там помнить ничего здешнего, даже того, что здесь относилось к философии, даже того тамошнего, что мы видели здесь? [Ничего здешнего или нездешнего помнить Там] невозможно, потому что когда мышление направлено на предмет, имеет место нечто иное [не воспоминание]: когда предмет мыслится и созерцается, мышлению не принадлежит утверждение «я мыслил» — так мышление могло бы сказать лишь после совершившегося изменения [своего состояния, после того как оно перестало мыслить и созерцать предмет], если бы оно вообще стало говорить.
Значит, для того, кто есть только в умопостигаемом, помнить некогда происшедшее с ним здесь — невозможно. Если, как мы это себе представляем, все акты мышления вневременны, поскольку сущие Там суть в вечности, а не во времени, то невозможно быть Там воспоминанию не только о здешних вещах, но и о чем-либо вообще. Все вещи и каждая из вещей пребывают Там в настоящем, поэтому Там нет ни дискурсивного мышления, ни перехода от одного к другому. Как же так?. Неужели не будет нисходить разделение свыше вплоть до видов, неужели не будет восходить оно снизу к всеобщему и высшему? Нет, этого не будет в Уме, но в своей действительности Ум будет всецело тождествен; почему же душа, когда она Там, не будет такова же? Что помешает душе стать единой со всем сущим в едином акте интуитивного постижения? Разве не может она видеть всё как одно? Или, лучше сказать, разве не может она видеть все акты мышления тождественными с множеством их предметов? Поскольку весьма разнообразны объекты созерцания, постольку также множественны и весьма разнообразны акты мышления, и есть много актов мышления, подобно тому как в акте чувственного восприятия лица наличны разом и многие восприятия: и глаз, и носа, и других черт. Что же происходит, когда душа разделяется и нечто развертывает из себя? Такое разделение предсуществует в Уме, и акт развертывания более всего напоминает акт концентрации внимания. И первое, и здешнее в эйдосах — не временно; душа не будет [будучи Там] мыслить первое и последующее во временной последовательности. Ибо есть первое и последующее в порядке, так же как в растении есть порядок, начинающийся в корнях и простирающийся к верхней точке растения, что не позволяет видеть первое и последующее в растении иначе, чем в порядке, хотя и все растение дано созерцающему разом. Но если душа видит сначала единое [умопостигаемого предмета], а затем обладает всем его множеством, то каким образом получается, что душа обладает сначала одним, а потом другим? Единая сила существует как единая таким образом, что становится многой в ином и не охватывает всего единым умственным актом. Ибо ее действия единичны, но они пребывают всегда вместе в силе, остающейся неизменной, разделяются же они [только] в иных вещах. Ибо уже тот [умопостигаемый предмет], в силу своего не бытия единым, принимает природу многого, которая первично не существовала.

2 Но довольно об этом. Как же душа будет помнить себя? Возможно, она не будет помнить ни себя, ни того, что есть сам человек, который созерцает, например, Сократ, ни того, что есть Ум или Душа. Кроме того, дблж-но помнить, что даже здесь, когда человек созерцает, и особенно когда созерцание ясно, человек не обёрнут к себе в акте мышления, однако же обладает собой; деятельность направлена на предмет созерцания и становится им; она предлагает себя ему, так сказать, в качестве материи, будучи оформлена видимым, будучи сама лишь чем-то возможностным. Есть ли человек в действительности, когда он мыслит Ничто [вар.: никоим образом не мыслит]? Да, именно тогда-то он и есть он сам, когда он пуст от всего остального, когда он мыслит Ничто [вар.: никоим образом не мыслит]. Он существует таким же образом, что и Вселенная, когда мыслит себя, [в этом состоянии] он мыслит всё разом. Человек дан себе как он сам в интуитивном схватывании себя, когда же он действительно видит себя, то имеет всё заключенным в этом акте видения, и посредством интуитивного схватывания всего он схватывает и себя. Но если человек действует именно таким образом, то он изменяет акты мышления, и мы сами прежде неправильно говорили об этом. Должны ли мы сказать, что самотождественность принадлежит Уму, что же касается Души, положенной, так сказать, на границах Ума, то вопрос состоит в том, считать ли это изменение для нее возможным, имея в виду возможность ее дальнейшего продвижения в Ум? Ибо если нечто возникает в пребывающем, должно ему самому отличаться от пребывающего и не пребывать точно так же. Но мы не должны говорить, что происходит изменение, когда душа движется от своего [пребывающего содержания, т. е. своей сущности, Ума] к себе [как Ипостаси], и от своего к иным, ибо сама душа есть все, и двое [т. е. Душа и все вещи, как ее содержания] суть одно. Но когда душа существует в умопостигаемом мире, имеет ли она в опыте «одно после другого» в отношении к себе и тому, что в ней? Нет, когда она чиста и просто существует в умопостигаемом мире, она имеет неизменной и себя. Ибо [тогда] она есть все вещи, которые суть, поскольку когда она находится в том месте, она необходимо приходит в единство с Умом, благодаря своей обращенности к нему; ибо когда она обращена к нему, нет ничего между ней и Умом, но она приходит в Ум, согласует себя с ним, и, благодаря этой согласованности, она с ним едина без какого-либо разъединения с ним и ущерба для души, но они оба есть одно и сразу же два. Таким образом, пребывая, душа не может изменяться, но неизменно остается направленной к мышлению, имея вместе с тем и сознание себя — как ставшей единой и тождественной со своим умопостигаемым предметом.

3 Душа исходит из умопостигаемого мира, ибо не может вынести единства: обнимая собственную самость, она желает быть иной, и, так сказать, высовывает голову наружу, и вследствие этого обретает память. Это память того, что есть в умопостигаемом, что удерживает ее от падения; но ее воспоминания о земном несут ее сюда, вниз, а воспоминания того, что в небесах, удерживают ее там, и, вообще говоря, душа становится тем, что она помнит. Ибо памятование есть мышление или воображение; образ приходит в душу не поскольку она им обладает, но поскольку он ей видим и [определенным образом] расположен; если она видит чувственные предметы, то насколько она их видит, настолько и погружается в глубину [т. е. по направлению от высоты Ума]. Ибо душа обладает всеми вещами вторичным образом, не совершенным [как Ум], она становится всеми вещами и существует на границе [, разделяющей миры]; занимая такое положение, она движется в обоих направлениях.

4 Там [в умопостигаемом] душа через Ум видит Благо, ибо Благо — в душе, не сокрыто от нее, не проходит мимо души; поскольку то, что находится между душой и Благом — это не мешающееся тело, дело обстоит так, лишь когда она находится вместе с телами, многими способами пришедшими в эту третью, после первой [сферу бытия]. Но если душа дает себя тому, что ниже ее, то и предметы желания имеет она соответственные ее памяти и представлению. Значит, память, даже когда она наилучшая, не есть наилучшее. Но кто-нибудь может понять память не только как некое ощущение воспоминаемого, но как нечто осуществляющееся, когда душа расположена согласно с тем, что ею прежде переживалось и созерцалось. Так, пожалуй, и должно происходить, поскольку если человек не сознает, что имеет что-то, он держит это еще более крепко, чем если бы знал об этом. Вполне вероятно, что тот, кто знает, что он обладает чем-то, знает и себя — как отличного от того, чем он обладает; незнающему же кажется, что он есть то, что он имеет: так, конечно же, случается с душой, уже погруженной в низшее. Когда душа оставляет Те места, она восстанавливает свои воспоминания, которые, впрочем, она имела каким-то образом и Там. Да, она имела их возможностно, но действительность умопостигаемых сущих скрывала ее память. Поскольку воспоминания не суть оставленные в душе отпечатки (это положение имеет нелепые следствия), постольку Там память есть возможность, выходящая лишь позднее в действительность. Так, когда действительность умопостигаемого прекращается, душа видит то, что она видела прежде, чем там возникнуть.

5 Не дает ли та сила, благодаря которой мы помним, прийти умопостигаемому в действительность в нас? Если мы не видим умопостигаемых предметов, тогда [они действительны в нас] посредством памяти, если же видим, то [они действительны в нас здесь] посредством того, чем мы их видим Там. [Умопостигаемое] пробуждаемо тем, кто пробуждается, а он есть видящий в упомянутой нами [умопостигаемой] сфере. Утверждая что-либо об умопостигаемом, не должно использовать аналогию или силлогистическое мышление, берущее свои начала отъинуду, но даже будучи здесь, мы можем говорить об умопостигаемом — посредством той самой силы, которая способна созерцать. Видеть вещи того мира должно пробудившейся в нас [высшей силой], которая пробуждает и Там. Взошедший на вершину холма видит то, что не видит не поднявшийся вместе с ним. Из нашего учения становится ясным, что память начинается от неба, куда вступает душа, уже оставившая тамошние [божественные] места. Если душа уходит отсюда в небо и останавливается там, нет ничего удивительного, если она имеет много воспоминаний о земных вещах, нами упомянутых, и узнаёт многие души из ей прежде известных, особенно если они должны быть облечены в тела [подобные земным]. И даже если очертания их тел сделаются сферовидными, разве не могут они узнать друг друга по характеру и особенностям поведения?¹ Это потому не нелепость, что будучи свободны от страстей, они тем самым лишены того, что мешает осуществиться их нравам. Если [будучи в небе] они могут беседовать, то они могут и узнавать друг друга подобным же образом. Но когда они нисходят в небо из умопостигаемого, то как они помнят? Они разбудят свою память, но в меньшей степени, чем души, пришедшие снизу. Ибо иное помнят [пришедшие свыше души], и большее время потребуется, чтобы привести их к совершенному забвению многого [из того, что они видели в умопостигаемом]. Но если они оборачиваются к чувственному миру и падают в здешнее, какой оборот примет их память? Ибо им необходимо всецело впасть в бездну. Но возможно душам и остановиться, пройдя некоторое расстояние; ничто не мешает им вынырнуть прежде, чем они достигнут дна становления.

6 Кто-нибудь может сказать, что переместившиеся [куда-либо в онтологическом смысле] души, т. е. души, изменившие свое состояние, тоже будут иметь память, поскольку память есть именно память случившегося и прошедшего. Но тогда, как же будут помнить души, пребывающие [в одном и том же состоянии] неизменно, и что они будут помнить? Это рассуждение игнорирует память душ звезд вообще, а особенно — Солнца и Луны; в конце концов, оно придет к отрицанию памяти Души всего и сочтет, что и сам Зевс помнит лишь о многих хлопотах. Исследуя этот вопрос, рассмотрим: что есть дискурсивное мышление и расчет звезд, если они у них есть. Если они не исследуют и не имеют трудностей, — ибо ни в чем не нуждаются и не учатся ничему, чего бы уже не знали,—то что могли бы собой представлять их дискурсивные мышления, их силлогистики, их расчеты? Они ничего не замышляют, ничего не планируют относительно дел человеческих, посредством чего они могли бы руководить какими-либо делами или вообще чем-либо земным, ибо благоустроение, приходящее от них во Вселенную, — иного рода.

7 Неужели же звезды не будут помнить, что они видели Бога? — Они всегда Его видят. И пока они видят, они не могут сказать, что Его «видели» — это происходит с теми, кто утратил видение. Неужели они не будут помнить, что вчера обошли Землю, и что обходили ее в прошлом году, что они были живы вчера, и задолго до этого, и что были живы от начала их жизни? — Они живы всегда; «всегда» значит тождественное единое. «Вчера» относительно их движения есть то же самое, что и «год назад», как если бы кто-нибудь движение в одну стопу разделил на много частей, превратив одно движение во многие, одно после другого. Ибо в небе — одно движение, мы же измеряем многие различные дни, поскольку они разделены ночами. Но там — один [непрерывный] день: как же их [дней] будет много? Так что в небе нет — «прошлого года». Но пространство [проходимое звездами] не одно и то же, но суть различные пространства; различны и секторы Зодиака. Почему же тогда не может звезда сказать: «Я прошла через один сектор и нахожусь теперь в другом»? И если они наблюдают за делами человеческими, почему не могут видеть изменений, происходящих у людей, и временных различий? А если это так, то они видят, что прежде люди и их дела были иными, так что все-таки обладают памятью.

8 Не необходимо полагать ни в чьей-либо памяти — того, что он видит, ни в воображении — всех случайных следствий; что же касается вещей, которые наиболее необходимо мыслить и знать, то если они возникают в чувственном, то не необходимо присутствовать знанию о них и сосредоточивать внимание на отдельных чувственных восприятиях (если только речь не идет о практическом управленческом знании), поскольку все частные практические знания заключены в знании целого. Теперь я скажу о каждом из этих положений. Во-первых, не необходимо накапливать в себе то, что видишь: ибо когда предмет восприятия не создает различия или вообще к тебе не относится, но непроизвольно вызван различием видимых вещей, это остается чистым претерпеванием, которое душа не усваивает, так как это различие не относится ни к необходимому, ни к полезному каким-либо иным способом.² И когда деятельность души направлена на иные [высшие] предметы, когда она всецело направлена к ним, она не принимает памяти о вещах преходящих, ибо не имеет сознания тех восприятий, которые производили эти вещи, пока они были. [Опять же,] те вещи, которые возникают всецело случайно, присутствуют в воображении не по необходимости; возникнув таким способом, что они не необходимо наблюдаются и сохраняются, они производят впечатление, не создающее сознательного восприятия; [дело обстоит именно так,] если взять сказанное в нижеследующем смысле. Вот что теперь я скажу: если бы мы никогда не имели [опыта] прорезания воздуха или, лучше сказать, прохождения сквозь него во время нашего пространственного движения в этой низшей сфере, опыта, предшествующего [конкретному чувственному созерцанию], — то мы не видели бы воздуха, и в нашу мысль о том, что мы гуляем, воздух никак не включался бы; если бы мы не имели предшествующего представления об определенном отрезке дороги, мы могли бы продолжить свой путь, не обращая внимания на стоящие в земле верстовые столбы, не задаваясь вопросом, сколько мы прошли; и если мы не должны были бы двигаться определенное время, и не только двигаться, но и другим делам не приписывать времени, мы не должны были бы помнить последовательных периодов времени. Известно ведь, что когда рассудок имеет то, что дано как целое, и верит в то, что он всецело осуществится таким именно образом, то он более не обращает внимания на случающиеся частности. Опять же, когда кто-либо делает постоянно одно и то же, безумным было бы считать, что он наблюдает частности этого процесса. Потом, если звезды идут по своему пути, движимые своими делами, то не для того, чтобы пройти то расстояние, которое они проходят, и их работа не состоит ни в созерцании того, что они прошли, ни того, что они проходят, и их прохождение случайно [для их разума], и их разум направлен к другому, к более величественным вещам, а те, через которых они проходят, — вечны, и не счисляется их время; даже если взять время разделенного пути их движения (допустим, путь был бы разделен [на такие отрезки]), то нет необходимости иметь им память ни о тех местах, которые они проходят, ни вообще о природном времени. Они имеют тождественную жизнь; их пространственное движение так же совершается вокруг тождественного центра, так что их движение не пространственное, но жизненное, это движение единого живого существа, действия которого направлены на него самого, живого существа, покоящегося относительно внешнего, но движущегося в себе благодаря вечной жизни; если сравнить это движение с танцем, допустив, что он в какой-то момент застыл, то целое было бы совершенным, будучи полным, от начала и до конца, каждая же из его частей-фигур была бы несовершенна; если же это вечно движущийся хоровод, то он вечно совершенен. Если же целое вечно совершенно, оно не имеет ни времени, ни места, в котором оно будет совершенным, так что не будет иметь ни стремления [к совершенству], ни пространственной или временной размеренности; следовательно, не будет иметь об этом и памяти. Конечно, если звезды живут блаженной жизнью и созерцают эту жизнь своими душами, благодаря тому, что их души склонились к единому [предмету] и благодаря просвещению, исходящему из них в целое небо: подобно дрожащим струнам лиры, поют они свою песнь в естественной слаженности; итак, если таким вот образом движимо всё, т. е. целое небо и его части, то оно само движимо собой, и различные части, движущиеся различно (ибо различны их положения), управляются одним и тем же; говоря точнее, единая жизнь всех небесных существ еще более едина.

9 Зевс, утвердивший все космические вещи в порядке, всегда руководящий ими и опекающий их, имеет царственную душу и царственный ум, и провидение относительно того, как будут возникать вещи, и наблюдение за уже возникшими; он приводит небеса в порядок и полагает периоды их обращения и уже осуществил много таких периодов; как же он не имеет памяти, совершив всё это?³ Сколько и каковые периоды уже возникли, и каким образом возникнут следующие — это устроено, спланировано и вычислено Зевсом, он — наиболее памятливый из всех, ибо он — мудрейший демиург. Итак, именно то, что он помнит эти периоды, создает многие трудности: каково число [кругообращений мира], если он его знает? Если это число определенное, значит, он дает миру временное начало, если же — беспредельное, то он не знает, сколько у него работы. Но [в последнем случае] он будет знать, что его работа — это единая и единственная вечная жизнь, ибо именно таким образом это число беспредельно; он будет знать единое [этого числа] не внешне, но в своей работе; беспредельное, в этом смысле, всегда сопребывает с ним, или, лучше сказать, следует ему, будучи созерцаемо в акте познания, не пришедшем к нему извне. Ибо поскольку он знает беспредельность своей жизни, он знает и свою деятельность во Вселенной как единую, как энергию, однако не потому, что она во Вселенной.

10 Однако, поскольку начало космического двойственно, то одно мы называем Демиургом,⁴ другое — Душой всего, и когда мы говорим о Зевсе, то иногда прилагаем это имя к Демиургу, а иногда — к руководящему началу всего. В случае, когда мы называем этим именем Демиурга, мы должны исключить все «до» и «после», оставляя ему единую, неизменную и вневременную жизнь. О жизни же космоса, имеющей в себе руководящее начало, должно сказать, что эта жизнь также не вычисляет и не рассуждает: что бы ей сотворить?⁵ Ибо есть вещи, которые уже проявлены и упорядочены, те, которые далее не упорядочиваются; упорядочивались ведь вещи возникшие, а то, что творит [хотя оно и явлено], само есть порядок. Порядок же есть деятельность Души, зависимой от Ума, образ которого в ней и есть порядок. Но если Ум неизменен, то необходимо неизменна и эта Душа. Ибо дело не обстоит так, что она то смотрит на Ум, то не смотрит: оставившая Ум Душа впала бы, пожалуй, в апории; ибо Душа — одна, и одна — работа. Едино руководящее начало, и вечно оно властвует, а не так, что иногда властвует, а иногда подвластно. Но откуда возникает множественность в этом начале, и не вызывает ли множественность борьбы, не возникают ли в нем, благодаря ей, трудности? [Нет, ибо] это единое начало всегда желает одного и того же. Почему же оно производит то одно, то другое, как будто бы находясь в затруднении относительно множества [возможностей]? Но даже если, будучи одно, оно меняется, то не находится в затруднении, поскольку всё есть уже многие, и имеет части, и противоположности между частями, потому оно и не затрудняется, как расположить их. Ибо оно не начинается от последних, низших частей, но от первых, и, начиная от первых, оно идет не торным путем ко всем вещам и упорядочивает их в красоте, и, благодаря этому, властвует, поскольку оно себе тождественно и пребывает в одной и той же работе. Если же оно желает, чтобы одно было после другого, то откуда возьмется другое? [Кроме того,] если оно будет испытывать трудности относительно того, что ему нужно делать, то и его работа ослабнет из-за возникшей в его расчетах неопределенности того, что ему делать.

11 Управление [космосом] подобно единому живому существу: одно в нем от внешнего и частей, другое — от внутреннего и начал. Врач, начиная от внешнего, [познавая] из частей, часто впадает в трудности и размышляет [о том, что ему делать], но природа, начиная от начал жизни, не имеет нужды в размышлениях. Управление всего и Управитель не должны руководствоваться тем же, чем и врач, но тем, чем руководствуется природа. То управление много проще [чем управление, осуществляемое человеком] во всех тех вещах, которые оно охватывает как части единого живого существа. Ибо над всеми природами властвует одна природа, и они приходят после нее, будучи зависимыми от нее и основанными на ней, вырастая, так сказать, из нее, как ветви целого растения. Какой расчет, счисление или память могут быть, если присутствует вечное мышление, мышление действующее и властвующее, управляющее сущим, согласно одним и тем же [законам]? Конечно, не должно заключать из пестроты и различенности возникающих вещей — к изменчивости производящего их начала. Ибо сколь пестро и изменчиво возникшее, столь тождественно себе то, что творит их. Ибо множественны возникающие согласно природе в едином живом существе, и все они не возникают сразу; есть возрасты и времена для роста, например, рогов, бороды, грудей, есть расцвет и время порождения других; предшествующие [становлению] логосы неразрушимы, но есть также и иные, входящие в становление логосы; это ясно из того, что тот же самый [присутствующий в родителе] логос и его целое присутствуют и в потомке. Достойно прилагать тождественное себе мышление
[к Душе всего], потому что она в отношении к космосу будет всеобщим неизменным [статичным, покоящимся] мышлением; множественное и пестрое — в то же время просто в отношении к единому великого живого существа, изменяющемуся не благодаря своей множественности, но — единому Логосу и единству всех вещей. Ничего не было бы, не будь [всеобщего космического] мышления, но лишь мышление позднейших и частных [живых существ].

12 Но, возможно, кто-нибудь мог бы сказать, что такая работа есть работа природы, мышление же Вселенной необходимо должно быть рассчитывающим и помнящим. Так утверждают люди, считающие, что не-мышление есть мышление, и что искать мышление и быть мышлением — это одно и то же. Что иное могло бы счислять, если не стремление найти мышление и истинный Логос, если не стремление [пробиться] к истинно сущему? Человек рассчитывающий подобен тому, кто, овладевая этим искусством, играет на лире, тому, кто [стремясь придать надлежащие формы телу] заботится о своем телосложении, и, вообще говоря, тому, кто учится, чтобы знать. Ибо человек рассчитывающий хочет знать, а именно этим уже обладает тот, кто разумен, так что разумность в том, кто покоится. Об этом свидетельствует и сам рассчитывающий, ибо когда он находит то, что искал, он прекращает расчеты; он приходит в покой, поскольку приходит в разум. Если мы собираемся положить руководящее начало
Вселенной в разряд учеников, то мы, конечно, должны придать ему и рассчитывание, и затруднения, и память, свойственную тому, кто сравнивает прошлое с настоящим и будущим. Если же мы полагаем его в разряде знающих, то мы должны положить его разумность покоящейся в своих границах. Если же он знает и будущее, — ибо нелепо говорить обратное, — почему он не будет знать: каким именно образом оно случится? А если знает, как оно случится, то зачем ему еще нужно рассчитывать и сравнивать прошедшие события с настоящими? Это знание будущего — допустим, что он его имеет, — будет не таким, как у гадателей, но таким, как у тех, кто совершает что-либо в полной уверенности в том, что так оно и будет сделано; таково знание Господина всех вещей, в котором ничто не вызывает ни сомнений, ни недоумений. Так и здесь: тот, кто выработал определенное воззрение [на жизнь], держится его постоянно. Его разумение будущих вещей неизменно, каково и разумение наличных вещей; это разумение вне расчета. Если он [Господин всего] не знает вещей будущих, которые он собирается творить, то он не сотворит их со знанием, [как бы] взирая на некий [образец], но будет творить, что попало: это все равно что сказать, что он творит случайно. Но [если это не так, должно] пребывать то, согласно чему он будет творить. Но если то, согласно с чем он будет творить, пребывает, он не будет творить иным образом, нежели тем, который заключается в первообразе и который он имеет в себе. Он будет творить единственным и всегда тождественным способом, ибо он не творит теперь так, а потом иначе; в противном случае — что застраховало бы его от неудачи? Если же сотворенное находится в различных состояниях, то эти различные состояния происходят не от себя, но рабствуют Логосу; они приходят от Творца, так что следуют по порядку из логосов. Таким образом, Творец никак не принужден ни сомневаться, ни затрудняться, ни суетиться, как думают те, кто предполагает, что Управитель Вселенной чем-то обременен. Ибо суетится, как кажется, тот, кто занимается чужими делами, т. е. тем, над чем он не властен. Но в деле, в котором он властен, и лишь он один властен, — в чем он может еще нуждаться, кроме себя и своей воли? С этим дело обстоит так же, как и с собственным разумением; поскольку в таких [практических или творческих] делах воля и есть разумение. Будучи таковым, он ни в чем не нуждается для творения, и поскольку его мышление не принадлежит ничему другому, но есть он сам, постольку [творя] он не использует ничего внешнего: ни расчета, ни памяти, ибо они — отьинуду.

13 Но как отличается такое [творящее] мышление от того, что мы называем природой?⁶ Тем, что мышление — первое, природа же — последнее; природа есть образ мышления, она — последнее Души, она имеет в себе последний логос, который и освещает ее: подобно тому, как печать, проходя густой воск вглубь, создает отпечаток, ясно видимый сверху и едва различимый с той стороны, что внизу. Поэтому [это низшее природное мышление] не знает, но только творит. Ибо природа непроизвольно дает все, что имеет, тому, что после нее, и это подаяние телесному и материальному есть ее творчество; она подобна раскаленному телу, придающему соприкоснувшемуся с ним свой эйдос: делающему его горячим, но в меньшей степени. Поэтому природа не имеет воображения, но мышление лучше воображения; воображение — между природными восприятиями и мышлением. Природа ничего не схватывает и не сознает, воображение же сознает приходящее извне; воображение дает имеющему образы воображения [субъекту] узнать, что он претерпел; но мышление само есть начало и деятельность, действующая из себя. Ум обладает, Душа всего принимает от Ума, и всегда принимала, и это есть ее жизнь: это то, что является вечно, в каждый из моментов ее мышления; то, что отразилось от Души в материю, есть природа, в которой, или прежде которой — последний предел тех умопостигаемых сущих, ибо дальше [природы] — уже подражания. Но природа творит в материи и претерпевает от нее, однако та Душа, которая прежде природы и близка ей в творчестве, не претерпевает; Те же, кто еще выше, вовсе не действуют в телах и в материи.

14 Поскольку тела, о которых мы говорим, были произведены природой, то и стихии есть продукты природы; но разве растения и животные существуют не таким же образом, каким природа присутствует в них? Их отношение к природе подобно отношению воздуха к свету: когда свет уходит, воздух не имеет ничего от света, но отдельно есть свет, и отдельно есть воздух, как если бы он не был смешан со светом. Или это отношение подобно огню и раскаленному телу: когда уходит огонь, остается жар, но жар иной, чем в огне, жар, который есть некое качество раскаленного тела. Таким же образом формы, которые душа дает оформленным ею телам, должны быть рассматриваемы как иные, отличные от самой природы. Если же тело имеет еще и что-то другое, что-то среднее между ним и самой природой, то это должно исследовать. Итак, мы объяснили различие природы и мышления во Вселенной, о чем и шла речь.

15 Но вот какие сложности присутствуют в том, что было здесь сказано: если вечность принадлежит Уму, время же принадлежит Душе (ибо мы утверждаем, что время в его ипостаси — как окружающее энергию Души и из нее приходящее), то каким образом время разделяется и имеет прошедшее, в то время как деятельность Души не разделилась; и почему, оборачиваясь к прошлому, Душа не производит памяти (так же, как это имеет место в наших душах]? И поскольку, опять же, тождественность — в вечности, инаковость же — во времени, постольку время и вечность будут тождественными, даже если мы не будем приписывать изменения энергии Души. Скажем ли мы, что наши души, принимая иной вид перемен и нужду, суть как-то во времени, но Душа Вселенной, будучи родительницей времени, не во времени? Однако если она не будет во времени, то почему же она будет творить время, а не вечность? — Потому что ее порождения не вечны, но объяты временем, поскольку даже частные души не во времени, но во времени лишь их претерпевания и дела. Ибо души вечны, и время позднее их, а то, что во времени — меньше, чем время: ибо, как сказал Аристотель, время должно обнимать то, что во времени, месте и числе.⁷

16 Но если в душе одно после другого, если она сама совершает одно раньше, а другое позже, если она производит это во времени, то она сама направляется и склоняется к будущему, а если так, то и к прошлому. Позже и раньше есть в том, что она произвела, в ней же самой нет прошедшего, но все логосы — вместе и сразу, как уже было сказано.⁸ Но в произведенном ею нет ни одновременности, ни совместности, поскольку именно в логосах вещи «вместе», например, руки и ноги в логосе — вместе, в чувственных же предметах — порознь. В умопостигаемом и раздельность осуществляется иным способом, так что и первое там в ином смысле. Теперь следует сказать о раздельности, состоящей в инаковости; как возможно говорить о первом без того, чтобы упорядочивающее начало не производило порядка? Но если упорядочивающее начало производит порядок, то может сказать: «это — после того»; и что же, по этой причине все вещи не будут существовать разом? — Если иное есть порядок, а иное — упорядочивающий, то дело будет обстоять именно так, как он говорит; но если упорядочивающий сам есть первичный порядок, то он ничего больше не будет говорить, но только творить одно после другого;⁹ ибо если он говорит, то говорит, глядя на порядок; тогда он окажется иным порядку. Но как [в этом случае] он будет [само]тождествен? — А так, что упорядочивающий не есть эйдос и материя, но только эйдос и сила, и Душа есть вторая после Ума энергия; а «одно после другого» есть в тех материальных вещах, которые не могут существовать разом. Поскольку эта Душа есть святая Душа, она — как круг, прилаженный к своему центру; она есть первое увеличение после центра, непротяженное протяжение, — постольку таким вот [душевным] образом существует каждая [умопостигаемая сущность]. Если же положить Благо как центр, а Ум — неподвижным кругом, то Душа будет подобна движимому кругу, движимому стремлением. Ибо Ум непосредственно обладает и охватывает Благо, Душа же стремится [к Благу] по ту сторону существующего. Но сфера всего, обладающая таким способом стремящейся Душой, сама движима естественным стремлением Души. Ее естественное стремление, поскольку стремится тело, обращено вовне: это и есть оборачивание и обхождение со всех сторон самого себя, это — круговое движение.

17 Но почему в нас не таким же образом, как в Душе, осуществляются мышление и логосы; почему здесь, внизу, мы — во времени; почему здесь есть и последовательность, и осуществляющееся во времени исследование? Не потому ли, что многие начальствуют, и многие движимы, но нет единого властвующего? Да, именно поэтому есть всё иное и иное — и относительно нужд, и относительно настоящего момента, неопределенного в себе, но относящегося всегда к иному, а затем — еще к другому, внешнему же. Потому различны предметы наших влечений и соотносительны обстоятельствам, и сегодня возникает нужда в одном, завтра — в другом, и всё это внешне и случайно. Поскольку же многие начальствуют, необходимо быть и множеству образов воображения [помыслов], и все они должны приходить из внешнего, и один будет новым относительно другого, и они необходимо будут мешать движению каждой из [душевных] сил. Ибо когда желательная сила движима, воображаемый образ предмета желания приходит как извещение о восприятии и донесение о претерпевании; он требует следования за собой и добывания желаемого предмета, но другая наша сила необходимо оказывается в затруднении: давать ли [этому образу власть над собой], добывать ли [желаемый предмет], или воспротивиться. И когда наш дух призывает нас оттолкнуть что-нибудь, то это и значит быть для него в движении, потребности же тела и страсти постоянно производят в нас иные мнения; тогда — и незнание Блага, и немота душ, когда их увлекает во все стороны: это еще одно следствие смешения. Но неужели же то, что имеет в нас различные мнения, — есть наилучшее? Или же затруднения и многомнительность относятся к общему [— к тому, что составлено из душевной и телесной природ]? [Да], из лучшего общему дается истинный логос, но он слаб и бессилен, поскольку пребывает в смешении, что ему по природе не свойственно. Это как если в большом и шумном собрании наилучший муж станет говорить, то не будет властвовать; там властвуют худшие из шумящих и кричащих, он же сидит молча, не имея возможности что-либо предпринять, сокрушенный криками худших. В наихудшем человеке собрано вместе всё дурное из всех дурных государственных устройств; в обычном человеке есть нечто хорошее, как в городе, живущем при демократическом устройстве, не полностью безвластном; в лучшем человеке осуществляется аристократический образ жизни: его человеческая природа удалилась от общего людям и позволяет себе лишь наилучшее.¹⁰ Но в наилучшем человеке, в человеке, который [полностью] отделился, начало — Единое, и от него приходит порядок к иному. Как если бы было два города: один — горний, другой — дольний, и этот дольний был бы устроен подобно горнему. Уже было сказано, что в Душе всего — единство, тождество и подобие, а в других душах — инаковость; и почему так, уже было сказано. Довольно, пожалуй, об этом.

18 Теперь о том, имеет ли тело что-либо благодаря себе, обладает ли чем-то своим в своей жизни, имеющей место, когда в нем присутствует душа; то, чем оно обладает как своей природой, есть то, что находится в связи с телом [, но не есть само тело]. То тело, в котором присутствуют и душа, и природа, не должно быть таковым, каковы неодушевленные тела; оно не должно быть подобно освещенному воздуху, но — подобно воздуху, который нагрет; тела животных и растений имеют словно бы тень души, поскольку и боль, и наслаждение относятся к определенному телу; для нас и боль, и наслаждение этого тела существуют только благодаря бесстрастному знанию. Говоря «для нас», я имел в виду «для иной [низшей] души», поскольку определенное тело есть не иного кого тело, но наше тело; потому мы и связаны с телами, что они принадлежат нам. Мы сами не суть тела, но и не чисты от них, тела же зависят от нас и связаны с нами; «мы» относится к господствующей части в нас, тела же — различными способами наши, но все равно наши. Потому и боль, и удовольствия заботят нас, и тем более заботят, чем более мы бессильны, чем менее отделились от них; но это «заботящееся» в нас есть достойнейшее, оно есть Сам Человек, положивший нас и, так сказать, погрузивший нас в тело. Ибо нужно сказать, что такого рода страсти не всецело принадлежат душе, но определенному телу, а также общему и составленному. Когда некто един, он самодостаточен; например, что могло бы претерпевать неодушевленное тело, будь оно одно? Его раздельность не будет следствием саморазделения, но такое тело сохранит в себе единство. Однако, душа не может быть даже разделенной, и потому, существуя таким образом
[т. е. оставаясь одна], она избегает всего. Если же двое стремятся к единому, то поскольку единое для них внешне, то именно в невозможности быть едиными они естественно имеют источник боли. Я говорю «два» не в смысле два тела, ибо тела имеют одну и ту же природу, но когда одна природа желает общности с другой природой и другим родом, когда худшее берет нечто от лучшего, но не может взять само это лучшее, а лишь его след, когда таким способом возникают две вещи, и еще одна вещь возникает между тем, что было, и тем, что невозможно было схватить; это среднее, вступая в общение с ненадежным и опасным, оказывается в затруднительном положении, всегда носясь от крайности к крайности. Это среднее раскачивается вверх и вниз, и когда оно несомо вниз, оно возвещает о своей боли, когда вверх — стремится к общению.

19 Вот то, что называют наслаждением и болью: боль есть осознание того, что лишаясь образа души, тело удаляется [от жизни]; наслаждение есть знание живого существа о том, что образ души восстановился [букв.: «опять приладился, встроился»] в теле [Речь идет о внутреннем устроении тела, о подобии его органов органам вечного тела вселенской Души всего. — Прим. Пер.]. Страсти суть в теле, знание же принадлежит воспринимающей душе, которая ощущает претерпевания в пограничном [ей теле] и возвещает об этом тому, в чем восприятия завершаются [т. е. уму].¹¹ То, что испытывает боль, — тело, и я говорю, что «чувствовать боль»
значит «телесно претерпевать». Так во время операции рассекается дебелость [масса] тела, но страдание претерпевает не только масса, но определенным образом окачествованная масса; так же и в случае образования опухоли: ощущает боль и берет ее на себя душа, поскольку она расположена, так сказать, следующей по порядку. Целая душа воспринимает претерпевания тела, сама не претерпевая. Воспринимая, она говорит, что там, где наличны рана и боль, налично претерпевание. Если бы сама душа претерпевала, будучи вся в каждой из частей тела, она не смогла бы зафиксировать и объявить, что претерпевание налично именно там; но если бы она была вся пронизана болью, если бы вся болела, она не смогла бы сказать или прояснить, что боль там-то, но сказала бы: боль там, где я есть; но душа есть везде. Пусть болит палец — больно и человеку, потому что палец есть палец человека. Человек говорит, что у него болит палец в том же смысле, в каком мы говорим о яснооком человеке по причине света его глаз. Тогда, если что-то пострадало, то оно и болит, если только кто-нибудь не поймет «болит» в том смысле, что это понятие включает также и то, что непосредственно следует за восприятием; если же это включается, то, очевидно, это значит, что боль приходит вместе с чувственным сознанием боли. Но тогда чувственное восприятие [боли] само не должно называться болью, но знанием боли. Поскольку же оно бесстрастно, постольку восприятие знает и возвещает об этом разумно; претерпевшее же — вестник, который если медлит с известием, то или не произносит его, или не является надежным посланцем.

20 Таким образом, следует утверждать, что и телесное наслаждение имеет начало в общем души и телесной природы. Ибо не должно полагать источник желаний и предпочтений в теле, в каком бы состоянии оно не находилось. Однако же и душа не ищет соленого или, скажем, сладкого: источник этих поисков — тело, но желает не только тело, а то, что приобрело значительно больше движений, чем [высшая] душа [имеется ввиду душа животная или растительная], то, что было вынуждено этим приобретением вернуться к множеству [вож-делеемых предметов], почему оно и наслаждается в одном состоянии соленым, а в другом — сладким, в одном — прохладой, а в другом — жаром, что никогда не заботило бы его, будь оно едино. Здесь дело обстоит так же, как в случае с болью: как там из боли возникало знание, и душа, желая изъять тело от причиняющего ему боль, бросалась в бегство, а то, что первично претерпевало, само сокращаясь, указывало на претерпевание бегущему; так и здесь есть чувственное восприятие, имеющее знание, и душа близ него, та душа, которую мы называем природой, и которая дает след души телу. Природа знает определенное желание, которое есть завершение того, что началось в теле; восприятие знает образы воображения, и, начиная от этих образов, уже душа добывает то, что желанно, ведь это ее дело — добывать, или же она противится и мужественно переносит, и не обращает внимания ни на то, что сначала это желание вызвало, ни на то, что [затем] стало желать. Но почему два желания, а не одно, если желает определенное тело, как мы это ранее говорили? Если природа — одно, а другое — определенное тело, которое возникает от природы (ибо природа прежде, чем возникает определенное тело, так как она сама делает определенное тело, ваяет его и оформляет), то необходимо, что не природа начнет желать, но это сделает определенное тело: нечто претерпев, оно чувствует боль и желает противоположного тому, что претерпевает: удовольствия вместо страдания, полноты вместо нужды. Природа, как мать, предугадывает желания страдальца, стараясь сделать их правыми и возвести к себе; ища для него лекарства, она прикрепляет себя благодаря этому поиску к желаниям страдальца, и осуществлен-ность желания располагается в движении от тела к природе. Так что кто-нибудь мог бы сказать, что влечение приходит от самого тела, назвав такое влечение предварительным влечением или предпочтением; [так происходит, потому что] природа желает из и через иное, и есть иная душа, которая добивается или не добивается желаемого.

21 Различие возрастов свидетельствует о том, что именно в этой сфере имеет начало влечение, поскольку различны телесные влечения детей, юношей и мужей, здоровых и больных, хотя способность влечения — одна и та же. Ясно, что дело обстоит так, поскольку телесное и определенное тело есть то, что всячески изменяется и имеет всевозможные влечения. Ибо целое влечение не во всех случаях пробуждается тем, что мы называем предпочтением: мы не хотим есть или пить прежде рассуждения, хотя телесное желание и присутствует; считается, что влечение достигает определенного места, насколько оно существует в определенном теле, но природа не привязывает себя к влечению, не соединяется ни с ним, ни с желанием, поскольку не согласное с природой влечение идет в природу, ибо она сама решает, что согласно природе, а что противно. Если кто-нибудь отвергнет это первое положение, сказав, что тела в его различных состояниях достаточно, чтобы произвести различие влечений в способности влечься, то он не сможет убедительно показать, почему в то время как нечто претерпевает различными способами, его способность желания сама по себе желает различного, так что удовлетворения этих желаний для нее не существует [в зависимости от претерпеваний]. Конечно, так и происходит: еда, жар, сырость, освобождение от пустого и удовлетворение наполненным не принадлежат желательной способности, но все относятся к телу.

22 В случае с растениями: есть ли одно — эхо души в их телах, а другое — то, что его производит: то, что в нас есть сила влечения, в растениях есть сила роста, или она есть и в земле, поскольку земля имеет в ней душу; и что от нее приходит в растение? Во-первых, стоило бы исследовать: почему душа есть в Земле. Не есть ли это некое просвещение, приходящее на Землю из Вселенной, которую одну Платон считал первично одушевленной; или, с другой стороны, говоря, что Земля есть «первый и старейший из богов, сущих в небе», имел ли он в виду, что Земля наделена такой же душой, что и звезды? Ибо как она могла бы быть богом, если бы не имела такой же души? В итоге уясняешь, как тяжело открыть реальное положение дел, так что слова Платона если не увеличивают, то и не уменьшают имеющиеся трудности. Прежде всего нужно разумно прояснить сложившуюся ситуацию.¹² Мы можем предположить наличие растительной души в земле, исходя из произрастания из земли тех, кто обладает растительной силой; но если множество животных очевидно порождается землей, то почему нельзя сказать, что она сама есть животное? Да, столь большое животное, да, немалая часть Вселенной; почему не сказать, что она имеет ум, почему не сказать, что она есть бог? Почему, если каждая из звезд жива, Земле, как такой же части вселенского живого существа, так же не быть живой? Конечно, мы не должны говорить, что Земля поддерживается в бытии душою извне, душой, ей не принадлежащей, что она не имеет в себе души, будучи не способной обладать ею так же, как звезды. Почему же огненные тела могут обладать душой, а Земля — нет? И то, и другое — тела, не имеющие ни мускулов, ни плоти, ни крови, ни мокроты, — тела звезд ничуть не в меньшей мере, чем тело Земли, однако Земля разнообразнее других по составу и состоит из всех тел. Если кто-нибудь скажет о ее неподвижности, то это относится только к тому, что она не движется из своего места. Но как она может ощущать? А как ощущают звезды? Поскольку восприятие не принадлежит плоти, и вообще, для того чтобы состоялось ощущение, не тело должно быть дано душе, но душа телу, чтобы наличием души и само это тело сохранялось в бытии; душа имеет силу судить, но она может смотреть и в тело и выносить суждение о его страстях. Что же тогда есть эти страсти Земли, и о чем ее душа произносит суждения? Растения также, насколько они суть земля, лишены ощущения. Что же представляют собой восприятия Земли, и посредством чего она воспринимает? Не будет дерзостью сказать, что ее восприятия осуществляются безо всяких органов, ибо чем могла бы воспользоваться Земля для восприятий? Это [опосредование органами] не нужно для знания, поскольку силы мышления Земли, вероятно, достаточно для того, что не нуждается в возникновении из чувственных восприятий. Кто-нибудь может с этим и не согласиться, однако в предметах чувственных восприятий есть знание, высшее необходимого знания, знание, доставляющее мусическое удовольствие: оно есть, например, в Солнце и в других звездах, в небе и в земле, поскольку их восприятия приятны сами по себе. Это мы рассмотрим позднее; теперь же вернемся назад, к вопросу о том, имеет ли Земля восприятия, что это за восприятия, и как она их имеет. Прежде всего мы должны вновь поднять прежние трудности и рассмотреть: возможно ли вообще чувственное восприятие без органов, направлены ли восприятия на полезное и не имеют ли они, помимо этого, каких-либо других целей.

23 Мы предполагаем, что восприятие чувственных предметов есть для души или живого существа акт схватывания, в котором душа понимает прикрепленные к телам качества и впечатления их эйдосов. Теперь, или душа будет схватывать сама по себе, или только вместе с иным. Но как она могла бы воспринимать благодаря себе? Когда душа схватывает сама, она схватывает то, что в ней — только мышление; если же она схватывает иные вещи, то должна, в первую очередь, как-то обладать ими: либо уподобляясь им сама, либо будучи с тем, что им уподобилось. Но пребывая сама по себе, она не может уподобиться им. Как может точка уподобиться линии? Ни умопостигаемая линия не приспосабливается к чувственной, ни умопостигаемые огонь или человек — к чувственным огню или человеку. Ибо природа, сотворившая человека, не тождественна возникшему человеку. Но когда душа одна, если это вообще возможно, она сосредоточивает свое внимание на чувственном мире, что достигает завершения в сознании умопостигаемого; она избегает познаваемого чувствами и не имеет того, что они схватывают. И когда душа видит предмет с большого расстояния, в нее приходит по преимуществу эйдос, начинаясь от того, что лишено частей, и заканчиваясь в подлежащем цвета и фигуры:
[таким образом] она видит то, что вне её. Поэтому душа не должна быть одна [в акте восприятия], но должны быть то, что вне её, и сама душа, поскольку в этом случае душа не будет претерпевать; должны быть три, которые будут претерпевать, те, что будут принимать форму. Должны быть: субъект симпатии и подобострастия, должна быть материя, должен быть субъект претерпеваний, должен быть [и иной, четвертый] тот, кто знает; претерпевание [субъекта симпатии] будет таким, что сохранит что-то от того, что это претерпевание произвело, но не будет тождественным с ним, а будет чем-то между своим творцом и душой; претерпевание, лежащее между чувственным и умопостигаемым, есть среднее в пропорции, оно связывает крайние члены пропорции друг с другом, оно содержит способность принимать и возвещать знание, оно пригодно для того, чтобы уподобиться каждому из крайних членов. Будучи орудием познания, оно не может быть ни знающим, ни тем, что надлежит познать, но подобным каждому из них: благодаря своей страдательности оно подобно существующему вовне предмету познания, познающему же [оно подобно] тем, что становится эйдосом. Если мы говорим сейчас что-то разумное, то предметы чувственных восприятий должны возникать посредством телесных органов. Из этого следует и то, что душа, когда она совершенно вне тела, не схватывает ничего воспринимаемого посредством чувств. Орган [орудие] должен быть или всем телом, или какой-то его частью, выделенной для частной работы: пример для первого — осязание, для второго — зрение. Возможно, кто-нибудь поймет по-ремесленному эти органы [т. е. орудия], находящиеся между тем, кто судит, и тем, что подлежит суждению, сообщающие тому, кто судит, характерные черты подлежащих; ибо канон [т. е., в рамках плотницкой аналогии, это отвес или угломер] действует как связь, он связывает ту прямизну, которая в душе, с той, что в дереве; поскольку он лежит между ними, он позволяет судить ремесленнику о том, на что направлена его деятельность. Вопросы: должно ли связывать подлежащее суждению с органом непосредственно, или же возможно допустить, что [восприятие] проходит какое-то расстояние между органом и отдаленным предметом, как это происходит, [например] когда огонь находится на расстоянии от плоти, а также и в случае, когда опосредующее само никак не претерпевает, например, пустота между взглядом и цветом; должна ли возможность видения потенциально присутствовать в органе — эти вопросы составят предмет иного рассмотрения. Сейчас же нам ясно, что восприятие принадлежит душе, которая в теле, и воспринимает через тело.

24 Вопрос: направлены ли восприятия только на полезное? — должен быть рассмотрен следующим образом. Если душа, когда она одна, не имеет чувственных восприятий, но воспринимает только вместе с телом, тогда ее восприятия будут только ради тела, от которого приходят ощущения, и они будут даны душе благодаря ее общению с телом; тогда — и это, пожалуй, необходимое следствие — всё, что претерпевает тело, даже наиболее сильное из его претерпеваний, простирается столь же далеко, сколь душа [, но ни в коем случае не дальше]; устроено так, что мы можем принять меры, прежде чем произойдет воздействие такой силы, что уничтожит нас, или прежде чем оно окажется близко. Если это так, тогда восприятия будут, пожалуй, направлены на необходимое. Ибо даже если они и направлены на знание, то не ради сущего в знании, но сущего, по причине своего несчастья, в незнании — к тому, кто помнит по причине забвения, а не к тому, кто не знает ни нужды, ни забвенья. Но если это так, то наше исследование не может ограничиться только Землей, но должно говорить и обо всех звездах, и, особенно, о целом небе и космосе. Согласно нашему учению, претерпевающие части будут иметь восприятие, направленное к другим частям, но тогда целое будет иметь восприятие, направленное на себя самого; будучи во всех отношениях бесстрастным, сможет ли мир иметь такое восприятие? Как это возможно? Если орган восприятия должен принадлежать воспринимающему, и воспринимающий должен быть иным, нежели его воспринимающий орган, то Вселенная есть целое, и в ней, пожалуй, не будет органа, через который проходило бы восприятие, отличное от предмета восприятия; должно дать ей обладание самовосприятием, таким же как наше самочувствие, но не как постоянное восприятие различных [внешних] предметов; поскольку и мы, когда схватываем в теле нечто, выходящее за границы его обычного состояния, схватываем это как пришедшее извне. Но так как имеется не только схватывание внешнего, но и схватывание частью части, то что мешает Вселенной видеть и неподвижные звезды, и планеты, а вместе с тем и Землю, и то, что на ней? Если же эти [части Вселенной] не свободны от других претерпеваний, то почему они не должны иметь претерпеваний восприятий чувств, почему не должны они видеть не только сферу неподвижных звезд как свое и благодаря себе, но и — как глаз — возвещать Душе всего то, что они видят? Если же они свободны от других претерпеваний, то почему они не видят, как глаза, будучи световидны и одушевленны? Однако, он [Платон] сказал: «Они не нуждаются в глазах».¹³ Но если потому, что вне их ничего не было, что можно было бы видеть, а лишь внутри них, — то ничто не мешает им видеть себя; если же потому, что бессмысленно смотреть им в себя, тогда мы будем вынуждены допустить, что они возникли не для того, чтобы по преимуществу видеть, и что видение не необходимо сопутствует их бытию как таковому. Почему же не должны эти просвещающие тела иметь зрение?

25 [Ответ состоит в том, что] наличия опосредующего недостаточно, чтобы видеть и вообще ощущать, но душа должна быть как бы склоненной к чувственно воспринимаемому. С Душой, всегда направленной к умопостигаемому, этого не случится, даже если она и способна воспринимать чувственно, ибо она обращена к лучшим; так происходит и с нами, когда мы полностью обращены к умопостигаемым предметам: пока мы пребываем в этом состоянии, зрение и другие чувства пребывают сокрытыми. И вообще, когда кто-либо обращен к чему-нибудь одному, остальное для него пребывает сокрытым. И еще: желать схватить частью часть тщетно, как и человек, смотрящий на себя, если он не преследует других целей [кроме самолюбования], — пустой человек. Смотря, видеть иное прекрасным — свойственно страдающему и находящемуся в нужде. Очевидно, пожалуй, что обонять и чувствовать вкус — значит для души овнешняться и рассеиваться; мы полагаем, что Солнце и другие звезды видят и слышат случайно. Конечно же, если предположить, что они обращены к низшему обоими [главными] чувствами, то и это предположение не будет бессмысленным. Но если они обращаются к Земле, то, пожалуй, будут и помнить; ибо это нелепо, благодетельствуя, не помнить. Разве могут они благодетельствовать, не помня?

26 Их знание о наших молитвах существует благодаря некой связи и особому свойству [существ,] пребывающих в гармонии [со всем сущим]; то же самое относится и к свершениям того, о чем мы их молим; в магических техниках всё направлено к этой связи, они осуществляются силами, повинующимися [всеобщей космической] симпатии.
Если все это так, почему не дадим мы чувственного восприятия и Земле? — Но какие именно [могли бы мы дать ей] восприятия? — [Прежде всего,] соприкосновение и части с частью, когда чувственное восприятие оповещает руководящее начало, и соприкосновение огня и других элементов в [земном] целом. Ибо если тело Земли и трудноподвижно, то не неподвижно. — Тогда оно не будет воспринимать малые вещи, но лишь большие. — Почему же? — Потому что это необходимо, поскольку в ней есть душа, которая не может не знать величайших движений. — Но ничто не мешает Земле иметь восприятия также и для того, чтобы она могла успешно заниматься делами, связанными с людьми (насколько они ее касаются): Земля прекрасно распорядится ими, действуя симпатически, — она слышит тех, кто молится ей, и склоняется к их молитвам, но не таким способом, как мы, претерпевающие воздействия других восприятий. — А как же с другим: например, с обонянием или вкусом? — Она будет обонять запах, исходящий от сока растений, провидя замысел и устроение живых существ, содержащихся в исправности своих телесных частей. Мы не можем требовать, чтобы она имела такие же, как и мы, органы восприятий, поскольку они не тождественны у всех живых существ: например, не у всех есть уши, однако и те, кто не имеют ушей, воспринимают звуки. Но как же со зрением, если для него необходим свет (понятно, что мы не должны требовать наличия глаз)? Если мы согласны с тем, что Земля имеет растительную силу, то мы можем с этим согласиться либо потому, что растительная сила была первично в духе, либо потому, что она сама и была духом [дыханием жизни]; почему же тогда мы не верим в то, что Земля прозрачна? Но вернее будет сказать, что если она и в самом деле есть дух, то и прозрачна, и когда она освещается кругообращением небес, то прозрачна в действительности; так что отнюдь не нелепо и не невозможно видеть душе Земли. Должно, конечно, понимать, что душа Земли не есть душа дурного тела, так что она есть и бог, ибо душа Земли должна быть вечно блага во всех отношениях.

27 Далее, если земля дает порождающую душу растениям, то или саму порождающую душу, или же она остается в земле, а ее след есть породительное начало в растениях, — в последнем случае растения [как и земля] оказываются уже одушевленной плотью, уже принявшими, если это так, растительную душу в себя. Будучи в теле растения, порождающая душа дает ему лучшее из того, что в нем есть: то, посредством чего сами растения отличаются от своих отломившихся частей, которые есть уже не растения, но только дерево. Но что дает Душа телу собственно Земли? Ведь не то же самое полагать тело оторванным от Земли и пребывающим вместе с ней: например, камни растут до тех пор, пока они связаны с землей, но будучи оторваны от нее, застывают в определенной величине.¹⁴ Следовательно, должно полагать, что каждая часть имеет след порождающей души; вся растительная сила прилагается к этим частям, не будучи, однако, ни в той, ни в этой части, но в целой земле; затем идет природа чувственных восприятий, которая уже не смешана с телами,¹⁵ но касается их сверху; затем — иная душа и ее ум, которым пользуются люди, получающие божественные предчувствия, и божественная природа, именуемая Гестией и Деметрой.

28 Итак, мы должны вернуться опять к рассмотрению раздражительной силы; если мы полагаем ег началом влечений, боли и наслаждения, вообще — страстей, а не восприятий, то таким образом полагаем ее наличной в теле, которому была дана жизнь; таким образом, мы приписываем начало духа, или дух как целое, телу в определенном состоянии или какой-то его части, например, сердцу в определенном состоянии, или желчи, находящейся в живом теле; эта чувствующая, сердечная сила будет либо следом души, если что-то иное ее производит, либо производным от растительной и воспринимающей сил. Теперь, в случае влечений, растительная сила, будучи во всем теле, дает след души всему телу, [потому] боль и наслаждение есть во всем теле, и начало желания было во всем теле — желание того, что получает удовлетворение; желание любовных утех не было упомянуто, но положим, что оно связано с частями, позволяющими ему осуществиться. Допустим, что место вокруг печени и есть источник желания, поскольку растительная сила наиболее активна там, где оставляет след души печени и телу: поэтому-то деятельность [желаний] начинается именно там. Но относительно раздражительной [духовной] силы [должно выяснить]: что она есть, и какое она есть качество души; происходит ли этот след от движения вокруг сердца или от чего-то принадлежащего в качестве части к смешанному существу; или же в смешанном бытии присутствует не след, но сама раздражительная сила? Прежде всего должно исследовать, что есть она сама. Ясно, я думаю, что гнев вспыхивает не только когда претерпевает тело, но и в случае страданий кого-то близко связанного с нами, и вообще говоря, гнев вызывают недолжные действия. Поэтому гневу необходимы и восприятие, и какое-то понимание. Видя это, можно заметить, что раздражительная сила не восходит из растительной силы, и попытаться найти ее источник в иной силе души. Но поскольку предрасположенность ко гневу следует из устроения тела, так что есть люди, чьи кровь и желчь легко закипают, повергая их в гнев, а есть те, кого называют «лишенными желчи» и «прохладными»: они спокойны и не скоры на гнев; поскольку также и звери гневливы по причине смешения [т. е. устроения] их тел, а не по причине дурного обращения с ними, постольку, опять же, кто-нибудь решит, что гнев относится к телесным частям, которые живой организм удерживает вместе. И то, что одни и те же люди гневливее в болезненном состоянии, нежели в здоровом, или когда голодны, нежели когда сыты, — показывает, что гнев относится к определенному телу, которое и есть его начало, что кровь и желчь, как некие одушевляющие начала, и производят такие движения: когда определенное тело претерпевает, кровь и желчь непосредственно приходят в движение; случившиеся восприятия и образы воображения создают контакт души с определенным телом, и душа сама устремляется против того, что причинило ей боль; но с другой стороны, процесс может начаться сверху: разумная душа, видя несправедливость, даже если эта несправедливость не связана с телом, имеет уже готовой охваченную гневом [раздражительную способность], которая нами описана, и соединяется с ней в борьбе с увиденным врагом, поскольку эта способность естественно предназначена для борьбы. Есть два вида гнева: один — вспыхивающий неразумно и увлекающий за собой разум посредством воображения, другой — берущий начало от логоса и завершающийся в естественно предназначенном гневаться [т. е. в сердце и животной душе]. Оба этих вида происходят от растительной и порождающей силы, которая делает тело восприимчивым к наслаждениям и страданиям, делает его желчным и горьким. Благодаря бытию в таком теле, след души движим неудовольствием и гневом; поскольку зло дано сразу же [поскольку оно — невозникшее], то оно ищет сделать как-то дурными и других, так сказать, уподобив их себе. То, что те, кто не стремятся к телесным удовольствиям и вообще презирают тело, лишены поползновений ко гневу, доказывает, что этот след души единосущен¹⁶ другому. Не должно ведь удивляться тому, что деревья не имеют раздражительной силы, хотя и имеют растительную, что ни кровь, ни желчь в растениях не участвуют. Если бы они были в них, то при том, что растения лишены восприятий, они были бы только кипением — чем-то вроде [телесного] раздражения; но если бы и присутствовали восприятия, то было бы и движение, направленное против несправедливости, то был бы уже и порыв защищаться. Но если неразумная часть души была разделена на желательную и раздражительную, и первой была растительная сила, а раздражительная есть ее след в крови или желчи, или смешанном бытии, то едва ли корректна наша дихотомия, поскольку присутствуют первое и позднейшее. Ибо ничто не мешает и тому, и другому быть позднейшими, а разделению разделять две вещи, возникшие из единого начала: поскольку разделение есть одно из стремлений, постольку разделение не принадлежит сущности, из которой стремления изошли. Ведь сущность сама по себе не есть стремление, но, возможно, осуществляет стремления и связывает их с исходящей от нее деятельностью. Не будет нелепым сказать, что перешедший в раздражительную силу след души находится вокруг сердца; этим не говорится, что близ сердца [находится] сама душа, но что там присутствует начало определенной [артериальной] крови.

29 Но если тело подобно чему-то нагретому, а не освещенному, то неужели нет в нем жизненной силы (когда иная душа выходит из него)? Тело имеет ее короткое время, быстро увядая, как быстро остывают и предметы, изъятые из огня. Об этом свидетельствует и рост волос и ногтей на мертвых телах, и то, что некоторые живые существа, будучи рассечены надвое, еще долго двигаются; вероятно, жизненная сила еще пребывает в них. Если она отходит вместе с иной душой, это не значит, что она не отличается от нее. Когда Солнце заходит, уходит не только следующий из него, от него зависимый и с ним связанный свет, но и тот свет, который от него, который видим в том, что расположено близ него, который отличен от того первого света, но который уходит как и тот, первый свет. Действительно ли уходит [этот сопутствующий свет] или же гибнет? Этот вопрос должен быть задан и относительно этого света, и относительно жизни, которая, как мы говорили, принадлежит телу — как его собственная жизнь. Ясно, что ничто из света не остается в освещенных вещах; вопрос в том, прелагается ли жизнь в то, что сотворило ее, или не существует вообще? Но как может что-то просто не быть, если прежде оно чем-то было? И чем оно, вообще, было? В случае смертных тел дело обстоит так, что когда тела, от которых свет (который мы называем цветом), изменяются, тогда свет не существует, и нечего даже его искать: где, например, цвет погасшего огня, и где его очертания? Но очертание [огня] есть [его] состояние, как сжатие и разжатие руки, однако цвет подобен не этим состояниям, но сладости. Что тогда предотвращает гибель сладости и сладкого запаха при гибели сладких и сладко пахнущих тел? Почему они переходят в иное тело, не будучи воспринимаемы, поскольку тела, принимающие нечто от них, не такого качества, чтобы воздействовать на чувственные восприятия? Таким-то образом остается и свет гибнущих тел, но отражение, состоящее из всех [видимых качеств], не остается. Конечно, кто-нибудь мог бы сказать, что видимое существует благодаря соглашению, и называемое качествами не существует в подлежащих.¹⁷ Но если это так, мы сделаем качества неразрушимыми и невозникающими в составах тел, [мы будем утверждать,] что не логосы в семени создают цвет, например, пестрых [= ярких] птичек, но они приносят его с собой или создают, используя цвета, разлитые в воздухе, который полон такого рода вещами. Но цвет не существует в воздухе, так же как и в телах, когда возникает в них. Однако же, оставим здесь это затруднение. Светящиеся тела остаются неизменными, если свет остается с ними и не отрывается от них; что мешает свету, когда тела перемещаются в иные места, двигаться вместе с ними? Это относится и к свету, непосредственно соседствующему с освещенным телом, и к тому свету, который всегда сопутствует телу, даже если он и не видим как исходящий, ибо он не допускает явленности. Что касается души, то в другом месте мы уже обсуждали:¹⁸ появляются ли вторичные части всегда вместе с первичной, и следуют ли они всегда в порядке одни за другими; или же все отдельные части суть сами по себе, отделены от тех, что прежде них, и имеют возможность пребывать сами по себе; или, вообще, нет оторванных от души частей, но все суть одна душа и многая, и каким образом дело обстоит именно так. Но что есть уже ставшее телом? Что есть след души? Если это душа, а не что-то оторванное от души, то оно будет связано с логосом души. Но если это род телесной жизни, тогда мы будем затрудняться, как в случае со следом света; должно также рассмотреть, возможна ли жизнь без души, исключая тот случай, когда душа, находясь поблизости, действует в ином.

30 Теперь, хоть мы и положили, что излишне утверждать наличие памяти в звездах, но мы дали им восприятия, и зрение, и слух, мы также сказали, что они внимают [нашим] молитвам, обращаемым одними — к Солнцу, другими — к звездам,¹⁹ в уверенности, что ими и через них многое совершается, что таким легким способом они обретут их помощниками не только справедливых, но и многих неправедных поступков; должно произвести исследование этого случайного воззрения: ибо относительно богов и того, что они есть сами по себе, существуют большие трудности, хорошо известные тем, кто недоволен [представлением] об участии богов в нелепых делах, особенно их неумеренностью в любовных похождениях и необузданном распутстве — поэтому мы будем говорить [об этом], и особенно о памяти, которую мы обсуждали ранее. Ясно, что когда мы молимся, они делают; но делают не сразу, а потом, часто по прошествии многого времени, [следовательно,] они имеют память молитв, с которыми люди обращаются к ним. Наш прежний аргумент не применим здесь. Боги должны иметь память, чтобы быть благодетелями, каковы, например, Деметра и Гестия, после них и Земля,²⁰ если мы, конечно, не собираемся приписать только Земле способность благих влияний на человеческую жизнь. Значит, должно быть показано, во-первых, каким образом мы будем понимать в них память — это ведь что-то касающееся нас, не мнения иных, кому ничто не мешает давать память звездам; во-вторых, должно быть сказано о тех необычайных и неестественных вещах, которые, [как некоторым] кажется, происходят — рассматривать это и есть дело философии: апология богов, сущих в небе, и всего космоса, поскольку эти обвинения направлены также и против него, говорящими, что всецелое небо повинуется колдовской силе человеческой дерзости и искусства. Наши исследования должны коснуться также и демонов: каким образом говорится об их использовании в колдовских делах, если для решения этого вопроса недостаточно сказанного прежде.

31 Итак, сначала мы должны взглянуть в целом на все действия и претерпевания, случающиеся во всем космосе: на те, что называют природными, и те, что возникают благодаря искусству. Мы должны сказать, что одни из природных действий приходят из Вселенной в части, другие — из частей во Вселенную, некоторые же из частей в части; в том, что возникает благодаря искусству, есть искусство: или, как в произведениях искусства, их начало и завершение, или же оно есть помощник природной силы в ее претерпеваниях и творческих актах. Что касается действий Целого, то я говорю, что это все те действия, которые производит небо в себе и в своих частях, двигаясь определенным образом; небо дает расположение и себе, и частям, и тому, что внутри самого кругообращения, и тем, что на Земле. Действия и претерпевания частей в отношении друг к другу ясно видимы во всем: положение и действие Солнца относительно других звезд и того, что на Земле, и относительно других стихий, и не только действия Солнца, но и действия других звезд и земных вещей, и тех, что есть в других стихиях — каждое из них требует особого исследования. Теперь, что касается искусств, есть те, что делают дома и другие подобные же предметы; однако, медицина, искусство возделывать землю и другие сходные с ними [занятия] суть искусства подчиненные, только помогающие войти природным вещам в то состояние, которое они имеют по своей природе; о риторике, музыке и всех душеводительных искусствах следует сказать, что они [действительно] ведут душу либо к лучшему, либо к худшему: здесь нужно исследовать, сколь они велики и какую имеют силу; а во всем, что касается наших насущных потребностей, мы должны, насколько это возможно, заняться вопросом: зачем? Теперь совершенно ясно, что действие кругообращения неба, во-первых, располагает само себя и тех, что в нем, различными путями, во-вторых, неоспоримо воздействие этого на земные существа, причем не только на их тела, но и на расположения их душ, так что каждая из частей [кругообращения] воздействует на земные вещи и, вообще, на низших. Мы обсудим позднее, воздействуют ли земные вещи на небесные; теперь же скажем, что есть те вещи, которые соответствуют всем или большинству людей — дело обстоит так, насколько благодаря логосу может быть явлено, что это так; и мы должны попытаться определить способ, каким действуют звезды, начиная от начала. Ибо мы должны утверждать не только то, что они горячи или холодны, и таковы, что на нас воздействуют, но и суть те, что называются первичными качествами стихий; мы не должны говорить, что Солнце делает всё посредством своего жара, а другие звезды — посредством своего холода (ибо что за холод мог бы быть в небе и в огненных телах?), а еще другие — посредством своего влажного огня. Таким образом невозможно понять их различие. Многие из возникших не могут быть возведены к одному из этих качеств. Так что если даже кто-либо и относит разницу характеров к различию этих качеств, и говорит, что она согласна разнице телесных смешений,²¹ в одном из которых преобладает жар, а в другом холод, то как он может возводить к этим качествам зависть, ревность, злодейство? Пусть даже так, но неужели он возведет к ним и судьбу, и существование хороших и плохих людей, богатых и бедных, благородство фамилий или самих людей и [внезапное] обретение сокровищ? Можно было бы назвать тысячи вещей, далеко отстоящих от телесных качеств, которые приходят от стихий в тела и души живых существ. Не должно, конечно, приписывать ни свободного выбора звездам, ни рассуждения Вселенной, не должно считать содержанием их расчетов случающееся с каждым из тех, что под ними. Ибо нелепо было бы предполагать, что они устраивают дела людей так, что один ворует, другой становится похитителем детей, третий — грабителем храмов, четвертый — святотатцем, другие — изнеженными и женственными как в своих мыслях, так и в чувствах, и в постыдных деяниях. Всё это столь далеко от богов, что не может быть свойственно даже благоразумному человеку, хотя, возможно, существуют люди, задумывающие и совершающие такого рода вещи, от которых не возникает никакой пользы.

32 Если мы не приписываем всего, что приходит от неба в нас и в другие живые существа и, вообще, на землю телесным причинам или свободному выбору звезд, то зачем же оставлять в стороне разумную причину событий? Прежде всего, мы должны положить, что эта Вселенная есть «одно живое существо, охватывающее в себе все живые существа», что она имеет одну Душу, наличную во всех ее частях; и каждая вещь в этой чувственной Вселенной есть ее часть, всецело часть, будучи взята как тело; насколько каждая часть участвует в Душе всего, настолько и простирается в этом направлении; те вещи, которые участвуют только в Душе всего, суть всецело части, но те, которые участвуют и в другой [высшей] Душе, суть части не всецело; однако они ничуть не меньше [только частей] претерпевают от других частей, [они претерпевают] настолько, насколько они есть нечто [телесное] в [телесной] Вселенной, и согласно тому, что они есть.²² Эта
Вселенная есть симпатически связанное единство всех, как бы живое единое, в котором всё далекое — близко, так же как в каком-нибудь из живых существ [близки друг другу! ноготь и рог, палец и иные части, непосредственно не соприкасающиеся друг с другом: промежуточная часть пропускается [в опыте, ибо] и не претерпевает, но претерпевают те, что не близко друг от друга. Поскольку подобные части не расположены одна за другой, но отделены одна от другой тем, что находится между ними, поскольку они в силу своего подобия сострадают друг другу, постольку необходимо, чтобы претерпевание, не будучи расположено по соседству, достигало отдаленной части, и поскольку Вселенная жива и завершена в единстве, ничто, в прямом смысле слова, не удалено от [воспринимающей] природы единого живого существа. Потом, та часть, которая подобна воздействующей на нее, имеет от нее не чуждое себе претерпевание; но если действущее не подобно, то претерпевающее имеет чуждое и неприятное претерпевание. Не должно вызывать удивление и то, что действие одной части на другую оказывается вредным, в то время как они принадлежат одному и тому же живому существу: так и в нас самих, в наших деятельностях одна из частей может нанести вред другой, например, желчь и раздражительная сила причиняют, как кажется, другой части стеснение и боль. Так же и во Вселенной: есть нечто аналогичное нашей желчи и раздражительной силе и иные части, соответственные нашим частям; и в растениях одно мешает другому, так что они от этого слабнут. Эта видимая Вселенная есть не только одно живое существо, но и многие; поскольку она — одно, каждая из его частей сохраняется целым, но поскольку — многие, то они сталкиваются и наносят друг другу ущерб, поскольку они различны; и одно, ради собственных нужд, причиняет другому вред и даже употребляет в пищу сородича, который, в то же время, от него отличен. Каждый старается, согласно природе, сделать лучшее для себя, беря от другого то, что ему свойственно, и отвергая то, что ему чуждо, по причине любви к себе. Каждый делает свое дело, потому что имеет возможность извлечь из своих дел выгоду, каждый наносит вред или убивает того, кто не может выдержать его деятельности; [слабые] подобны сухим растениям, к которым приближается огонь, или малым животным, отброшенным или растоптанным натиском больших. Возникновение или смерть, или изменение к худшему или к лучшему всех этих единичных живых существ приводит в исполнение беспрепятственная жизнь, согласная природе [вселенского] живого существа; поскольку же невозможно ни для индивидуальных вещей быть так, как если бы каждая из них была одна, ни цели [их бытия] существовать для них [в то время как именно они для нее существуют] и взирать на них, в то время как они только части, но она [т. е. цель их бытия, совершенство и завершенность] должна быть для того, чьи они части; и поскольку они различны [как части], они не могут иметь себя всегда в одной жизни [т. е. единичные существа не могут вечно жить из-за своей частичности]; невозможно кому-либо во Вселенной пребывать всецело тождественным, даже если сама Вселенная стремится быть таковой, сохраняясь в неизменности движений.

33 Небесное кругообращение не имеет ничего случайного, но движется согласно логосу живого существа, в нем должно быть согласованности действий и претерпеваний, должен быть порядок, который сводит их вместе и полагает в надлежащие отношения друг к другу, так что каждому образу небесного кругообращения соответствует и определенное положение вещей, которыми он управляет, как если бы был один и тот же танец во множестве танцевальных фигур. Ведь также и в наших танцах — хотя что об этом говорить? — очевидно, что внешние друг другу люди, из которых состоит танец, играют, поют и делают все то, что подчинено исполнению единой цели, разнообразно изменяясь в каждый момент. Но части танцующего тела так же не могут быть расположены одним и тем же образом в каждой из танцевальных фигур, поскольку тело следует танцевальным позициям и изгибается согласно ним: одни части танцующего напрягаются и сжимаются, другие — распрямляются и расслабляются; в представлении одно — тяжело и болезненно, другое — дает отдохновение от перемен фигур. Замысел танцора направлен вовне, его члены претерпевают согласное танцу и помогают сделать его всецело совершенным; знаток танцевальных представлений может сказать, что для исполнения той или иной фигуры один член должен быть поднят, другие — согнуты вместе, третий — опущен вниз; танцор не изменяется, совершая эти движения, но когда он танцует, каждый из его членов имеет необходимое положение в целом танцующего тела.²³ Мы должны сказать, что таким именно образом те, что в небе, творят то, что они творят (ведь некоторые вещи они не производят, но лишь обозначают); лучше же скажем, что целый космос деятелен своей целой жизнью, осуществляющейся в движении его огромных частей, происходящем в нем самом, в их вечном преобразовании; когда единичное живое существо движется, отношение в нем частей друг к другу и к целому и их разнообразные положения производят и иное [, следующее из этого]; будучи расположено, с одной стороны, согласно связям, позициям и фигурам [относительно себя самого], и, с другой стороны, согласно отношению к другому, оно не есть [только] действующее и оформленное, но и оформляющее, однако оформляющее не иное тому, что оно делает, ибо и фигуры звезд в небе, и их следствия здесь, на Земле, — необходимые претерпевания живого существа, движимого определенным образом, живого существа, т. е. того, что в этом отношении составлено и при-родно соединено, в ком необходимы и действия на себя, и их претерпевания.

34 Допуская, что то в нас, что принадлежит телу Вселенной, претерпевает, мы не считаем, что всё в нас принадлежит [телу Вселенной], но что претерпевание имеет место в определенных пределах. Как батраки, с одной стороны, служат своему господину, с другой же — принадлежат себе, умеряя себя в большей степени [чем свободные граждане] приказаниями господина, хотя они не рабы и не всецело принадлежат другому. Необходимо фигурам небесных тел изменяться, как это происходит и сейчас, поскольку есть неравенство их скоростей. Но поскольку [звезды] движимы Логосом, то различны их отношения в [едином] живом существе, и то, что случается здесь, у нас находится в симпатической связи с тем, что случается там [в небе]; разумно исследовать, должны ли мы сказать, [во-первых] что земные события следуют из тех — благодаря соответствию, или же расположения звезд обладают силами, творящими их; [во-вторых] являются ли расположения звезд просто образами, или же образами, созданными определенными небесными телами. Но одно и то же расположение тел в отношении к иному и, опять же, к иным [телам] не производит в них одного, поскольку каждый из этих иных являет наличие природных различий. Или же правильнее будет сказать, что сама фигура этих небесных тел имеет определенное качество и определенное расположение, а фигуры иных, которые сохраняют тождественность расположения в своей фигуре, имеют другое качество? Но если это так, то мы придаем большее значение не образам неба, но телам, которые составляют образы. А может быть, значимо и то, и другое? Конечно, мы даем разные силы одним и тем же звездам, занимающим разные позиции относительно друг друга, и даже одной и той же звезде, когда она занимает разные места. Но что это за силы? Деяния или знамения? Сама фигура небесных тел во многих случаях является знамением и производит деяния, но в других случаях — только знамения. Это положение, следовательно, дает силу и очертанию, и тем звездам, что им очерчены: так же и у танцующего каждая из рук и других конечностей обладает особенной силой, но и его поза в целом имеет великую силу; тройственно сопутствующее действующим вещам: [1) сама форма танцующих тел]; 2) части тел увлеченных танцем людей; 3) то, что эти части составляет, например, сжатые пальцы рук, мускулы и сухожилия, которые претерпевают вместе с танцующими частями.

35 Как же нам понять эти силы? Мы должны яснее сказать о том, каково различие между одним треугольником и другим,²⁴ должны сказать, каким образом небесное тело отличается от небесного образа, почему оно действует таким образом, и почему — вплоть до наших пределов? Поскольку мы не приписываем их деятельность ни их свободному выбору, ни их телам, потому что [во-первых] происходящее не есть продукт чисто телесных деятельностей, и [во-вторых] потому что несвойственно богам выбирать совершение неприличного. Если помните, мы уже положили, что Вселенная есть одно живое существо, и если это так, то ему необходимо иметь симпатическую связь с собой, если мы помним, опять же, что течение его жизни должно быть согласно логосу и всецело согласно себе, что в его жизни не должно быть ничего случайного, но лишь единая гармония и порядок, что небесные образы согласны логосу, и каждая из частей неба движется благодаря числу, подобно членам танцующего; если мы всё это помним, то должны согласиться, что и то, и другое есть деятельности Вселенной: и возникающие в небе образы в их последовательности и способе следования, и их части, и упорядоченные в них [т. е. небесные тела]; если мы помним, этот способ жизни Вселенной и ее силы содействуют тем, что были приведены в бытие благодаря сотворившему их в их логосах. Образы неба подобны пропорциям растения и живого существа, его ритмам и отношениям, согласным логосу; тела же, положенные на определенном расстоянии и оформленные небесными образами, суть его члены; но есть и другие силы живого существа, которые существуют отдельно от его произволения, как части живого существа, поскольку то, что относится к произволению в них, находится вне [организма Вселенной] и не содействует природе этого живого существа. Ибо произволение единого живого существа—одно, но есть и другие, направленные к себе, и они — множественны. Все произволения частного живого существа направлены к одному и тому же, к чему направлено единое произволение Вселенной. Но наслаждение чего-то одного в ней направлено на другое в ней, одно желает взять часть другого, поскольку само нуждается в этом; и раздражительная сила направлена на иное, поскольку когда она раздражена, она возрастает под воздействием иного, и ее раздражительность возникает в ином; делая это в своих частях, Целое само ищет Блага или, правильнее сказать, взирает на него. Это и есть истинное произволение, которое сверх страстных исканий, и, таким образом, оно содействует той же цели. Когда поденщики делают для другого человека многие работы, они делают их, будучи устремлены к исполнению приказаний господина: их стремление к благу направлено на то же, на что и стремление господина. Потом, если Солнце и другие звезды воздействуют каким-либо способом на эти дольние вещи, то следует думать, что само Солнце — лучше говорить об одном светиле — постоянно взирает на высшее, но поскольку нагревание этих земных вещей исходит от него, то оно совершает последующие действия на дольние вещи посредством разделения, насколько это в его силах, поскольку в нем присутствует множество растительной души. Таким же образом действует и другая звезда, непроизвольно излучая из себя силы. И все небесные существа, когда они становятся едиными, будучи очерчены тем или иным небесным образом, производят то или иное расположение земных вещей. Так что образы имеют силы: согласно одному следует одно, согласно другому — другое; что-то возникает благодаря самим оформленным звездам, ибо одно следует из того, что именно эти звезды располагаются в такой фигуре, другое — если другие. То, что сами звезды имеют силы, мы можем увидеть из того, что происходит здесь. Ибо почему некоторые образы пугают смотрящих на них, хотя боящиеся не испытали от них до этого никакого зла, в то время как другие образы их не пугают? Почему одни и те же фигуры одних пугают, а в других производят другое? Потому что имеется определенная энергия знака [Зодиака], действующая одним образом на одного человека и другим — на другого, ибо не могут звезды не быть способными творить в соприродном. Если же кто-то говорит, что это красота [звезд] движет [людей], то почему одних она движет, а на других воздействует по-другому, если [в самом деле] нет разницы в знаке, имеющем [сейчас] силу? Почему мы должны утверждать, что цвета имеют силу и творческую деятельность, а относительно [зодиакальных] знаков того же утверждать не должны? Совершенно нелепо утверждать, что нечто, существуя в реальности, не обладает иной возможностью существовать, ибо сущее таково, что должно либо творить, либо претерпевать:²⁵ в одном случае налично только творчество, в других — то и другое. Но помимо небесных фигур наличны также силы в им подлежащих телах, и в существах нашего мира суть многие силы, которые возникли в них не от горячих и холодных вещей, но благодаря различным качествам возникли они, и были оформлены логосами, и участвуют в силе природы — таковы, например, природа камней и энергия трав, производящие много удивительного.

36 Разнообразна Вселенная, все логосы присутствуют в ней, беспредельность различных сил; она подобна тому, что говорят [астрологи] о человеке, что каждая кость в нем имеет особую силу: одну — кость руки, другую — кость пальца ноги, и нет ни одной части, которая не имела бы своей особой силы, и каждая отлична от остальных; но мы не знаем ничего об этом, разве что кто-нибудь [из вас] изучил это. Таким образом существует Вселенная и даже много лучше; правильнее было бы сказать, что наши части с их силами суть только следы частей и сил Вселенной. Во Вселенной — неописуемо удивительное многообразие сил; особенно в телах, которые движутся по небу. Поскольку мир не должен был прийти в мировой порядок, подобно неодушевленному дому, ведь даже если он велик и составлен, то он сделан из удобосчисляемых, согласно своим видам, материалов, например, камня и дерева и, если хочешь, чего-то еще подобного; мир существует, он повсюду пробужден, он жив — различно в различных частях; ничего не может быть, что бы не было им. В этом состоит разрешение сложности: как в живом и одушевленном существе может быть неодушевленное; учение говорит, что различные вещи в Целом имеют различные способы жизни; но мы не можем сказать, что то, что не движет себя чувственно, живо; однако, каждая такая [кажущаяся неодушевленной] вещь имеет скрытую жизнь; каждая чувственно живая вещь состоит из частей, которые не обладают чувственной жизнью [т. е. из кажущимися неживыми частей], однако они способствуют удивительной силе этого живого существа. Ни человек не был бы движим к столь великому, если бы силы в нем, т. е. силы, из которых он произошел, были всецело неодушевленными, ни Вселенная не была бы живой, как это есть сейчас, если бы каждое из существ в ней не жило своей собственной жизнью; но свободное произволение во Вселенной не присутствует: ибо она творит, не нуждаясь в произволении, поскольку она старше, чем произволение, и следовательно, много вещей рабствует ей своими силами.

37 Ничто, относящееся ко Всему, не может быть им отброшено; и огонь, и все те вещи, о которых мы говорили, творят; но если кто-нибудь, кажущийся знающим, попытается выяснить: что представляет собой творчество этих сил, то, пожалуй, впадет в трудности, если он не отнесет их к действительному бытию во Вселенной, не скажет, что одни и те же творческие силы используются [Богом для поддержания мира в бытии] и сейчас. Мы не считаем обычные вещи недостойными исследования или достойными неверия, однако мы не верим в подробное [исследование] других сил, тех, что вне обычных вещей, в прибавление удивительного к экстраординарному,²⁶ поскольку и эти обычные вещи изумляют нас, если мы их не знаем, а кто-нибудь производит их подробное описание и объясняет их силы. Должно сказать, что каждая особенная вещь имеет некую неразумную силу, но поскольку эти особенные вещи изваяны и оформлены во Вселенной и некоторым образом причастны душе одушевленного целого, которая охвачена этим космосом и есть часть одушевленного бытия, — ибо нет ничего в нем, что не было бы его частью, — постольку некоторые вещи обладают большей мощью действия, нежели другие; так обстоит дело и среди земных вещей, но особенно среди небесных, поскольку они обладают более ясной [т. е. незамутненной хаотическими движениями] природой; многие вещи происходят согласно этим силам, не по произволению тех, от которых они, как кажется, исходят, — ибо эти силы есть там, где нет выбора — [они исходят] без всякого внимания к приданию силы [со стороны дающих субъектов], даже если от них исходит душа. Поскольку живые существа рождены от живых же существ без всякого акта произволения с их стороны, без всякого истощения источника жизни, без всякого осознания того, что происходит, постольку произволение, если бы оно присутствовало [в этой сфере чистых творческих актов], было бы чем-то бездеятельным или [, во всяком случае,] не творящим [, что невозможно]. Но если живое бытие не имеет выбора, то тем более не имеет оно и сознания.

38 Те действия, что приходят от небесного тела, от другого качества жизни, производятся без какого-либо побуждения; а все те, которые были произведены благодаря побуждению, исходящему от другого, например, благодаря молитвам — простым или спетым согласно искусству, — все они должны быть отнесены не к отдельным небесным телам, но к природе происходящего. Все те эффекты, которые благоприятны для спасения жизни или каких-либо других нужд, должны быть поняты как даяния неба, которые приходят от большей части Вселенной в другую, меньшую; однако уже сказано, что любое дурное влияние на рождение живых существ, приходящее от небесных сфер, должно быть отнесено к неспособности подлежащего воспринять благоприятное влияние — поскольку то, что возникает, возникает не просто, но в определенной вещи и определенным образом; и то, что претерпевает, и то, что претерпит, имеют нечто от подлежащей природы, однако и смешение творческих деятельностей звезд производит многое, хотя каждая из звезд и воздействует только благоприятным для жизни образом. Дурное воздействие на кого-либо может произойти также и потому, что естественные благоприятные силы ему не способствуют, и взаимосвязь вселенских сил не всегда дает каждому отдельному существу то, что оно хочет, да и мы сами добавляем многое к данному. Всё подобно [друг другу!, всё взаимосвязано в едином и удивительно в созвучии, и от иных вещей приходят иные вещи, и даже от противоположных, потому что всё [включая и противоположности] принадлежит одному [космосу]. Если какая-либо из возникших вещей лишена лучшего, поскольку не имеет совершенной формы по причине не-подчиненности материи, то это, так сказать, недостаток в благородстве рождения, который не приводит, однако, к совершенному безобразию. Некоторые вещи сотворены звездами, некоторые — введены подлежащей природой, некоторые — прибавлены нами.

39 Все вещи упорядочены и направлены к единой цели, и обозначены [друг через друга]. «Добродетель не имеет господина»,²⁷ и дела ее — тоже, хотя они и вплетены в общий порядок, поскольку здешние вещи зависят от высшего мира, от вещей божественных, и этот мир причастен тем — Высшим Сущностям. То, что возникает во Вселенной, не возникает согласно сперматическим логосам, но логосам, объемлющим силы, первейшие семенных логосов [т. е. вещи возникают согласно идеям, объемлющих деятельности творящих и взаимодействующих душ]: поскольку в семенных логосах нет ничего случающегося вне самой сферы семенных логосов, ни от материи, содействующей целому, ни от взаимодействия возникающих вещей. Но Логос всего более подобен тому логосу, согласно которому установлен порядок и закон [космического] государства, который знает также и то, что собираются предпринять его граждане, и почему они собираются это предпринять; логосу, устанавливающему закон относительно всего этого, связывающему вместе этим законом претерпевания и деятельности [граждан], равно честь и бесчестье, которые из них следуют, так что все происходит так, как если бы оно происходило само собой в согласном порядке. Знамение обозначает то, что собирается произойти, прежде чем оно произошло, однако и возникающее само [всегда] обозначается другими вещами, поскольку всё — одно и принадлежит к одному; одна вещь познается из другой, причина — из того, что определено ею, следующее — из предшествующего, и составленное — по одной из его частей, потому что [логос] уподобил одну его часть другой. Если сказанное верно, то апории разрешены; что же касается преподаяния богами зол, то [они не виновны в этом, поскольку] то, что творит, не есть их произволение, но всё, что приходит свыше, совершается с естественной необходимостью, как действия частей на части, как следствия жизни единого космоса; мы сами от себя прикладываем многое к случающемуся, и то, что приходит от отдельных звезд, не есть зло, но что-то возникает и из смешения данного каждой из звезд [и это уже может быть злом]; [не является злом и то, что] жизнь космоса не служит целям отдельных индивидов, но целям Целого, и то, что подлежащая природа одно принимает, другое — воспринимает и не может властвовать над тем, что ей дается.

40 Но как же возможно колдовство? Посредством симпатии и естественного согласия подобных вещей и противоположности неподобных, благодаря разнообразию многих сил, осуществляющихся в едином живом существе. Ибо множество вещей появляется [букв.: «вытаскивается» — колдовской термин] и заклинается безо всяких колдовских ухищрений: истинная магия есть Любовь и Вражда во Вселенной.²⁸ Сам мир есть первый колдун и целитель; наблюдая за ним, люди научились использовать взаимодействия его зелий и заклинаний. Ибо поскольку любовь естественна [для людей и вещей во Вселенной], и те, кто любит, влекутся друг к другу, возникает и [вспомогательная] сила колдовского искусства любви, используемая теми, кто благодаря соприкосновению различных природ [т. е. различных людей с различными магическими силами] сводит вместе людей и заключенную в них [этих людях] силу любви. Они связывают одну душу с другой, как если бы связывали растущие порознь растения, и входя в эти образы сами, они внутренним образом [букв.: «бесшумно»] получают эти силы, поскольку пребывают в едином мире и действуют на единый мир. Если же какой-нибудь маг оказался бы вне Вселенной, то не смог бы ничего ни вытащить, ни низвести — ни посредством заманивающих, ни связывающих заклинаний. Но теперь, поскольку он действует не в каком-либо другом месте, он может вести, зная способ, каким одна вещь приводится к другой в живом бытии. Присутствует естественная сила влечения и в мелодически произнесенных заговорах, и в особых интонациях, и в жестах: притягивают, например, смиренные позы и голоса. Не имеет ни произволения, ни рассуждения та душа, что очаровывается музыкой — это душа неразумная, потому нет ничего удивительного в магических средствах: люди любят быть очарованными, даже если это и не есть именно то, чего они требуют от музыкантов. Мы не должны думать и того, что ответы на другие виды молитв произвольны или обдуманны: люди, околдованные заклинаниями, не могут свободно размышлять, как и загипнотизированный [букв.: «околдованный», «очарованный»] змеей; очарованный понимает и воспринимает, но познает [то, что он лишь претерпевал и был не свободен] только после того, как уже претерпел; [однако и в этом случае! руководящее начало в нем остается бесстрастным. Когда человек молится звездам, что-то приходит от них и к нему, и к другим людям.

41 Солнце и другие звезды не слышат молитв. Что-либо происходит согласно молитве, поскольку одна часть находится в симпатической связи с другой, как если бы они были в одной струне: если струна приведена в движение снизу, то колеблется и сверху. Часто одна струна заставляет звучать и другую струну: это восприятие [движения] происходит благодаря созвучию и тому, что они настроены в одной гармонии. Если же движение может передаваться от одной лиры к другой настолько, насколько между ними существует симпатия, то и во Вселенной существует единая гармония, даже если она существует между противоположными; ибо части Вселенной подобны и все сродни друг другу, даже если и противоположны. И все то, что вредит человеку, приходит не с целью ему навредить, как когда раздражительная сила опускается вместе с желчью и входит в природу печени. Так иногда кто-нибудь, беря огонь от огня, наносит вред себе или другому: или в момент взятия, или в момент передачи, ибо огонь наносит вред всякому, кто не способен совладать с ним.

42 Таким образом, звезды не нуждаются в памяти ни для ответа на молитвы — это и было тем, из-за чего мы произвели наше исследование, — ни для чувственных восприятий, восходящих из дольнего мира; даже если мы думаем, что они таковы [т. е. легко склоняемы к нашим молитвам], они все равно не склонятся к нашим молитвам по свободному произволению, однако мы должны допустить, что нечто приходит от них, будут им молиться или нет, поскольку они суть части единого [целого]; должно допустить, что существует много сил, действующих помимо произволения, без ухищрений и магических техник, как они действуют в едином живом существе: одно и то же для одного — благодатно, для другого — губительно, поскольку то и другое таковы по природе [т. е. в силу своей природы не могут воспринять одинаково одно и то же даяние]; врачебное же и магическое искусства принуждают одну вещь передавать другой свою силу. Таким же образом Вселенная дает своим частям силу непосредственно, и если кто-нибудь ее привлекает магически [, то имеет успех] благодаря [определенному] расположению частей, а они расположены так в силу естественных склонностей, ни на что иное и не опирается молящийся. Не должно удивляться, если молящийся зол, ибо и злые черпают из рек, а дающий не знает, что он дает, но только дает; но все-таки то, что дается, подчинено природе Вселенной; так что если кто-то взял из положенного Вселенной что-то недолжное, то справедливость преследует его необходимым законом. Следовательно, мы не должны допускать, что Вселенная претерпевает: другими словами, мы должны полагать, что ее руководящее начало всецело бесстрастно, и когда возникают претерпевания в частях, то они входят именно в них, но поскольку нет ничего противного природе Вселенной, постольку она бесстрастна, будучи направленной на себя. Даже и звезды, насколько они части, настолько и претерпевают, но в себе они бесстрастны; бесстрастны и произволения их, и их тела, и природа, они пребывают не испытывая вреда; тем самым, если они и дают нечто благодаря Душе, то их души не слабеют от этого, и их тела пребывают теми же, и если что-то истекает из них, то нечувствительно, и если что-то присоединяется к ним, то скрытно.

43 Но каким образом благой муж может претерпевать от зелий и колдовства? — Его душа не претерпевает от заклинаний, и разумное в нем недоступно ни претерпеванию, ни перемене; он может подвергаться воздействию настолько, насколько неразумное [начало] Вселенной присутствует в нем, или, лучше, не он, но само это неразумное и может быть аффицировано; он не будет любить из-за зелья, но если и склонится к любви, то только уступая страсти другой души. Так что если неразумное в благом муже претерпевает от приворота, то посредством отворота и противоположных первым песнопений он освобождает свои неразумные силы. Но он может претерпеть и смерть, и болезни, и другие телесные скорби от этого; однако, поскольку часть Вселенной, сущая в нем, стала претерпевающей посредством иной части Вселенной или самой Вселенной, то он сам все равно не претерпевает вреда. (То, что магические эффекты не случаются сразу же, но происходят позднее, не противоречит [логической законосообразности] природы.) Демоны также не бесстрастны в своем неразумном, им отнюдь не неприлично присваивать память и чувственные восприятия, они могут очаровываться посредством притяжения, свойственного их природе, и те из них, кто ближе к дольнему миру, слышат молитвы, призывающие их, согласно степени их обращенности к земным вещам. Ибо всё, что обращено на иное, этим иным и околдовано; то, к чему обращен кто-либо, заклинает его и влечет его; только тот, кто обращен к себе, не может быть околдован. Потому и все практические дела человек совершает, будучи околдованным: такова вся практическая жизнь практичного человека, ибо он движим к тому, что очаровало его. «Привлекателен на вид народ отважного Эрехтея».²⁹ Но почему человек направляет себя к иному? Он влечется к этому не магическими техниками, но природным искусством, которое создает иллюзию и непространственно связывает одну вещь с другой, посредством чарующей силы влечения, которую производит природа.

44 Только созерцание остается недоступным колдовству, ибо никто, обращенный к себе, не может быть околдован: ибо он един, он сам есть предмет своего созерцания, его рассудок [логос] не может быть обманут, но он делает то, что должен, творя тем самым свою жизнь и деятельность. Однако в практической жизни нет самообладания, и душевные порывы не принадлежат логосу, но начало неразумного имеет предпосылкой то, что принадлежит претерпеванию. Забота о детях и старания ради брака имеют явную силу влечения; таково все то, что увлекает людей, давая сладость их [плотским] желаниям. И деятельности, имеющие причиной раздражительную силу, есть результат неразумных движений, некоторые из которых определены точно также и влечениями; политическую деятельность и стремление к должностям вызывает в нас предшествующее властолюбие. Деятельности, предпринимаемые ради избежания страдания, имеют началом страх; те, что стремятся к большему, — желания. Первые предпринимаются из-за потребности в необходимом; но, поскольку они ищут удовлетворения природным потребностям, то, очевидно, действуют благодаря принуждению природы, ради устроения [не своей, но природной же] жизни. Если же кто-нибудь скажет, что прекрасные действия не подвержены колдовству, а если нет, то и созерцание прекрасных вещей должно назвать не свободным от колдовства, [то ему мы ответим, что] если совершающий так называемые прекрасные поступки совершает их как что-то необходимое, понимая, что истинно прекрасное есть нечто иное, то он не околдован (ибо он знает необходимость и не взирает на этот мир, и его жизнь не направлена на иное), но когда он совершает их по принуждению человеческой природы, ради того, что нужно для жизни других или для устроения своей собственной жизни, когда ему кажется благоразумным оставаться здесь и не изводить себя [на ту сторону] сквозь это мироустройство, — тогда он околдован. Но если в своей деятельности он выше всего ценит прекрасное и выбирает деятельность, будучи обманут лишь следом прекрасного, то он околдован преследованием красоты в этом низшем мире. Вообще, быть деятельным, сосредоточившись на видимости истины, будучи всецело увлеченным своей деятельностью, свойственно людям, обманутым силой, влекущей к дольнему миру; это то, что производит магия природы. Ибо природа добивается того, что не-благо, как если бы оно было благом, увлекает человека видимостью блага и неразумными порывами; она ведет того, кто не знает, туда, куда он не хочет идти. Как же это еще назвать, если не колдовством? Лишь тот из людей не околдован, кто, когда другие его части увлекают его, говорит, что ничто не благо из того, что называется так, но только то, что он знает себя, не обманывает и не заставляет человека стремиться, — только этим он [воистину] обладает. Таким образом, он не может быть никуда увлечен.

45 Из всего сказанного совершенно ясно, что каждая вещь во Вселенной, какую природу и расположение она имеет, так и содействует другим существующим во Вселенной, так претерпевает и творит; так же, как в каждом из живых существ каждая из частей, согласно своей природе и своему состоянию, содействует целому и служит его целям, служа своим целям, и имеет собственное место и потребности; эти части делают то, что исходит от них, и принимают исходящее от иных [частей], насколько способна к этому их природа; все они имеют некое сознание всего [, которому принадлежат]; и если каждая из частей [Вселенной] есть живое существо, то оно имеет деятельности живого существа, отличные от его деятельностей как части. Это так же становится ясным потому, как это происходит в нас: мы что-то творим во Вселенной — не только то, что делает тело относительно другого тела и, опять же, претерпевает, — но мы также вводим другую природу, которую мы имеем, в то, с чем мы связаны благодаря родству с вещами вне нас; мы устанавливаем связь, или, лучше сказать, связаны благодаря нашей душе и расположению [в мировом порядке] со следующим за нами миром демонов и тем, что по ту сторону их, так что не остается скрытым: кто мы есть.³⁰ Конечно, мы даем [миру] то же, что и принимаем [от Высших], ибо как мы можем давать то, чем сами не обладаем, например, Благом? И, опять же, мы не могли бы получить какое-либо благо, если бы не были способны принять его. Тот, кто укротил свою порочность, познал, кто он есть; согласно своей природе, он сам втискивается в то, что его держит здесь; и когда он уходит отсюда, он попадает в иное место, подобное стремлению его природы. Для благих мужей акты принятия, даяния и перемены различны, поскольку все перемещаемые силой природы вещи таковы, как если бы их двигали нитками.³¹ Как удивительно, что Вселенная обладает силой и порядком! Все вещи идут своим безмолвным путем, повинуясь справедливости, которая никогда не прейдет. Дурной человек не понимает ничего из этого, но, не зная, отводится в то место во Вселенной, куда ему надлежит быть отведенным. Благой же муж знает: он отходит, куда должен, и знает прежде, чем отойти, куда ему необходимо идти и где обитать; он имеет верную надежду, что будет вместе с богами.³² Поскольку в малом живом существе малы и изменения частей, и их взаимовосприятия, постольку части в нем не суть живые существа, разве что некоторое время и у некоторых.³³ Но в том живом существе [т. е. во Вселенной] расстояние между частями столь велико, что каждая из них имеет свободу движения, и есть множество живых существ, и движения, и перемены во Вселенной должны быть большими. Мы видим, что Солнце, Луна и другие звезды упорядоченно меняются местами и движутся с места на место. Так же и для душ не неразумно меняться местами, поскольку они не обладают всегда одним и тем же нравом, и их встраивают [в мировое целое] согласно тому, что они претерпели и сделали: одних — на уровне головы, других, так сказать, на уровне ног, в созвучии с [целым] Вселенной: поскольку сама Вселенная различена на лучшее и худшее. Но Душа, которая никогда не изменялась, лучше этой низшей души: она не имеет ни одной части, которая была бы хуже других и перемещалась бы в другое место, она — чиста, и пребывает такой, какой избрала быть. Наказания же подобны [мерам, применяемым к] заболевшим частям: одни лечат горькими лекарствами, другие отсекают, третьи изменяют, чтобы Вселенная [в целом] могла быть здорова, что и случается, когда одну часть изменяют, другую же извлекают из того места, где она болела, и помещают там, где она болеть не будет.