ΠΕΡΙ ΟΥΣΙΑΣ ΨΥΧΗΣ ΠΡΩΤΟΝ

1 Τὴν τῆς ψυχῆς οὐσίαν τίς ποτέ ἐστι ζητοῦντες σῶμα οὐδὲν αὐτὴν δείξαντες εἶναι, οὐδ’ ἐν ἀσωμάτοις αὖ ἁρμονίαν, τό τε τῆς ἐντελεχείας οὔτε ἀληθὲς οὕτως, ὡς λέγεται, οὔτε δηλωτικὸν ὂν τοῦ τί ἐστιν ἀφέντες, καὶ μὴν τῆς νοητῆς φύσεως εἰπόντες καὶ τῆς θείας μοίρας εἶναι τάχα μὲν ἄν τι σαφὲς εἰρηκότες εἴημεν περὶ τῆς οὐσίας αὐτῆς. Ὅμως γε μὴν προσωτέρω χωρεῖν βέλτιον· τότε μὲν οὖν διῃροῦμεν αἰσθητῇ καὶ νοητῇ φύσει διαστελλόμενοι, ἐν τῷ νοητῷ τὴν ψυχὴν τιθέμενοι. Νῦν δὲ κείσθω μὲν ἐν τῷ νοητῷ· κατ’ ἄλλην δὲ ὁδὸν τὸ προσεχὲς τῆς φύσεως αὐτῆς μεταδιώκωμεν. Λέγωμεν δὴ τὰ μὲν πρώτως εἶναι μεριστὰ καὶ τῇ αὐτῶν φύσει σκεδαστά· ταῦτα δὲ εἶναι, ὧν οὐδὲν μέρος ταὐτόν ἐστιν οὔτε ἄλλῳ μέρει οὔτε τῷ ὅλῳ, τό τε μέρος αὐτῶν ἔλαττον εἶναι δεῖ τοῦ παντὸς καὶ ὅλου. Ταῦτα δέ ἐστι τὰ αἰσθητὰ μεγέθη καὶ ὄγκοι, ὧν ἕκαστον ἴδιον τόπον ἔχει, καὶ οὐχ οἷόν τε ἅμα ταὐτὸν ἐν πλείοσι τόποις εἶναι. Ἡ δέ ἐστιν ἀντιτεταγμένη ταύτῃ οὐσία, οὐδαμῇ μερισμὸν δεχομένη, ἀμερής τε καὶ ἀμέριστος, διάστημά τε οὐδὲν οὐδὲ δι’ ἐπινοίας δεχομένη, οὐ τόπου δεομένη οὐδ’ ἔν τινι τῶν ὄντων γιγνομένη οὔτε κατὰ μέρη οὔτε κατὰ ὅλα, οἷον πᾶσιν ὁμοῦ τοῖς οὖσιν ἐποχουμένη, οὐχ ἵνα ἐν αὐτοῖς ἱδρυθῇ, ἀλλ’ ὅτι μὴ δύναται τὰ ἄλλα ἄνευ αὐτῆς εἶναι μηδὲ θέλει, ἀεὶ κατὰ τὰ αὐτὰ ἔχουσα οὐσία, κοινὸν ἁπάντων τῶν ἐφεξῆς οἷον κέντρον ἐν κύκλῳ, ἀφ’ οὗ πᾶσαι αἱ πρὸς τὴν περιφέρειαν γραμμαὶ ἐξημμέναι οὐδὲν ἧττον ἐῶσιν αὐτὸ ἐφ’ ἑαυτοῦ μένειν ἔχουσαι παρ’ αὐτοῦ τὴν γένεσιν καὶ τὸ εἶναι, καὶ μετέχουσι μὲν τοῦ σημείου, καὶ ἀρχὴ τὸ ἀμερὲς αὐταῖς, προῆλθόν γε μὴν ἐξαψάμεναι αὐτὰς ἐκεῖ. Τούτου δὴ τοῦ πρώτως ἀμερίστου ὄντος ἐν τοῖς νοητοῖς καὶ τοῖς οὖσιν ἀρχηγοῦ καὶ αὖ ἐκείνου τοῦ ἐν αἰσθητοῖς μεριστοῦ πάντη, πρὸς μὲν τοῦ αἰσθητοῦ καὶ ἐγγύς τι τούτου καὶ ἐν τούτῳ ἄλλη ἐστὶ φύσις, μεριστὴ μὲν οὐ πρώτως, ὥσπερ τὰ σώματα, μεριστή γε μὴν γιγνομένη ἐν τοῖς σώμασιν· ὥστε διαιρουμένων τῶν σωμάτων μερίζεσθαι μὲν καὶ τὸ ἐν αὐτοῖς εἶδος, ὅλον γε μὴν ἐν ἑκάστῳ τῶν μερισθέντων εἶναι πολλὰ τὸ αὐτὸ γινόμενον, ὧν ἕκαστον πάντη ἄλλου ἀπέστη, ἅτε πάντη μεριστὸν γενόμενον· οἷα χροιαὶ καὶ ποιότητες πᾶσαι καὶ ἑκάστη μορφή, ἥτις δύναται ὅλη ἐν πολλοῖς ἅμα εἶναι διεστηκόσιν οὐδὲν μέρος ἔχουσα πάσχον τὸ αὐτὸ τῷ ἄλλο πάσχειν· διὸ δὴ μεριστὸν πάντη καὶ τοῦτο θετέον. Πρὸς δ’ αὖ ἐκείνῃ τῇ ἀμερίστῳ πάντη φύσει ἄλλη ἑξῆς οὐσία ἀπ’ ἐκείνης οὖσα, ἔχουσα μὲν τὸ ἀμέριστον ἀπ’ ἐκείνης, προόδῳ δὲ τῇ ἀπ’ αὐτῆς ἐπὶ τὴν ἑτέραν σπεύδουσα φύσιν εἰς μέσον ἀμφοῖν κατέστη, τοῦ τε ἀμερίστου καὶ πρώτου καὶ τοῦ περὶ τὰ σώματα μεριστοῦ τοῦ ἐπὶ τοῖς σώμασιν, οὐχ ὅντινα τρόπον χρόα καὶ ποιότης πᾶσα πολλαχοῦ μέν ἐστιν ἡ αὐτὴ ἐν πολλοῖς σωμάτων ὄγκοις, ἀλλ’ ἔστι τὸ ἐν ἑκάστῳ ἀφεστὼς τοῦ ἑτέρου πάντη, καθόσον καὶ ὁ ὄγκος τοῦ ὄγκου ἀπέστη· κἂν τὸ μέγεθος δὲ ἓν ᾖ, ἀλλὰ τό γε ἐφ’ ἑκάστῳ μέρει ταὐτὸν κοινωνίαν οὐδεμίαν εἰς ὁμοπάθειαν ἔχει, ὅτι τὸ ταὐτὸν τοῦτο ἕτερον, τὸ δ’ ἕτερόν ἐστι· πάθημα γὰρ τὸ ταὐτόν, οὐκ οὐσία ἡ αὐτή. Ἣν δὲ ἐπὶ ταύτῃ τῇ φύσει φαμὲν εἶναι τῇ ἀμερίστῳ προσχωροῦσαν οὐσίᾳ, οὐσία τέ ἐστι καὶ ἐγγίγνεται σώμασι, περὶ ἃ καὶ μερίζεσθαι αὐτῇ συμβαίνει οὐ πρότερον τοῦτο πασχούσῃ, πρὶν σώμασιν ἑαυτὴν δοῦναι. Ἐν οἷς οὖν γίγνεται σώμασι, κἂν ἐν τῷ μεγίστῳ γίγνηται καὶ ἐπὶ πάντα διεστηκότι, δοῦς’ ἑαυτὴν τῷ ὅλῳ οὐκ ἀφίσταται τοῦ εἶναι μία. Οὐχ οὕτως, ὡς τὸ σῶμα ἕν· τῷ γὰρ συνεχεῖ τὸ σῶμα ἕν, ἕκαστον δὲ τῶν μερῶν ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο καὶ ἀλλαχοῦ. Οὐδ’ ὡς ποιότης μία. Ἡ δ’ ὁμοῦ μεριστή τε καὶ ἀμέριστος φύσις, ἣν δὴ ψυχὴν εἶναί φαμεν, οὐχ οὕτως ὡς τὸ συνεχὲς μία, μέρος ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο ἔχουσα· ἀλλὰ μεριστὴ μέν, ὅτι ἐν πᾶσι μέρεσι τοῦ ἐν ᾧ ἔστιν, ἀμέριστος δέ, ὅτι ὅλη ἐν πᾶσι καὶ ἐν ὁτῳοῦν αὐτοῦ ὅλη. Καὶ ὁ τοῦτο κατιδὼν τὸ μέγεθος τῆς ψυχῆς καὶ τὴν δύναμιν αὐτῆς κατιδὼν εἴσεται, ὡς θεῖον τὸ χρῆμα αὐτῆς καὶ θαυμαστὸν καὶ τῶν ὑπὲρ τὰ χρήματα φύσεων. Μέγεθος οὐκ ἔχουσα παντὶ μεγέθει σύνεστι καὶ ὡδὶ οὖσα ὡδὶ πάλιν αὖ ἐστιν οὐκ ἄλλῳ, ἀλλὰ τῷ αὐτῷ· ὥστε μεμερίσθαι καὶ μὴ μεμερίσθαι αὖ, μᾶλλον δὲ μὴ μεμερίσθαι αὐτὴν μηδὲ μεμερισμένην γεγονέναι· μένει γὰρ μεθ’ ἑαυτῆς ὅλη, περὶ δὲ τὰ σώματά ἐστι μεμερισμένη τῶν σωμάτων τῷ οἰκείῳ μεριστῷ οὐ δυναμένων αὐτὴν ἀμερίστως δέξασθαι· ὥστε εἶναι τῶν σωμάτων πάθημα τὸν μερισμόν, οὐκ αὐτῆς.

2 Ὅτι δὲ τοιαύτην ἔδει τὴν ψυχῆς φύσιν εἶναι, καὶ τὸ παρὰ ταύτην οὐχ οἷόν τε εἶναι ψυχὴν οὔτε ἀμέριστον οὖσαν μόνον οὔτε μόνον μεριστήν, ἀλλ’ ἀνάγκη ἄμφω τοῦτον τὸν τρόπον εἶναι, ἐκ τῶνδε δῆλον. Εἴτε γὰρ οὕτως ἦν, ὡς τὰ σώματα, ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο ἔχουσα μέρος, οὐκ ἂν τοῦ ἑτέρου παθόντος τὸ ἕτερον μέρος εἰς αἴσθησιν ἦλθε τοῦ παθόντος, ἀλλ’ ἐκείνη ἂν ἡ ψυχή, οἷον ἡ περὶ τὸν δάκτυλον, ὡς ἑτέρα καὶ ἐφ’ ἑαυτῆς οὖσα ᾔσθετο τοῦ παθήματος· πολλαί γε ὅλως ἦσαν ψυχαὶ αἱ διοικοῦσαι ἕκαστον ἡμῶν· καὶ δὴ καὶ τὸ πᾶν τόδε οὐ μία, ἀλλὰ ἄπειροι χωρὶς ἀλλήλων. Τὸ γὰρ τῆς συνεχείας, εἰ μὴ εἰς ἓν συντελοῖ, μάταιον· οὐ γὰρ δὴ ὅπερ ἀπατῶντες ἑαυτοὺς λέγουσιν, ὡς διαδόσει ἐπὶ τὸ ἡγεμονοῦν ἴασιν αἱ αἰσθήσεις, παραδεκτέον. Πρῶτον μὲν γὰρ ἡγεμονοῦν ψυχῆς μέρος λέγειν ἀνεξετάστως λέγεται· πῶς γὰρ καὶ μεριοῦσι καὶ τὸ μὲν ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο φήσουσι, τὸ δὲ ἡγεμονοῦν; Πηλίκῳ ποσῷ διαιροῦντες ἑκάτερον ἢ τίνι διαφορᾷ ποιότητος, ἑνὸς καὶ συνεχοῦς ὄγκου ὄντος; Καὶ πότερα μόνον τὸ ἡγεμονοῦν ἢ καὶ τὰ ἄλλα μέρη αἰσθήσεται; Καὶ εἰ μὲν μόνον, εἰ μὲν αὐτῷ προσπέσοι τῷ ἡγεμονοῦντι, ἐν τίνι τόπῳ ἱδρυμένον τὸ αἴσθημα αἰσθήσεται; Εἰ δὲ ἄλλῳ μέρει τῆς ψυχῆς, αἰσθάνεσθαι οὐ πεφυκὸς τόδε τὸ μέρος οὐ διαδώσει τῷ ἡγεμονοῦντι τὸ αὐτοῦ πάθημα, οὐδ’ ὅλως αἴσθησις ἔσται. Καὶ αὐτῷ δὲ τῷ ἡγεμονοῦντι εἰ προσπέσοι, ἢ μέρει αὐτοῦ προσπεσεῖται καὶ αἰσθομένου τοῦδε τὰ λοιπὰ οὐκέτι· μάταιον γάρ· ἢ πολλαὶ αἰσθήσεις καὶ ἄπειροι ἔσονται καὶ οὐχ ὅμοιαι πᾶσαι· ἀλλ’ ἡ μέν, ὅτι πρώτως ἔπαθον ἐγώ, ἡ δ’ ὅτι τὸ ἄλλης πάθημα ᾐσθόμην· ποῦ τε ἐγένετο τὸ πάθημα, ἀγνοήσει ἑκάστη πάρεξ τῆς πρώτης. Ἢ καὶ ἕκαστον μέρος ψυχῆς ἀπατήσεται δοξάζον, ὅπου ἔστιν, ἐκεῖ γεγονέναι. Εἰ δὲ μὴ μόνον τὸ ἡγεμονοῦν, ἀλλὰ καὶ ὁτιοῦν μέρος αἰσθήσεται, διὰ τί τὸ μὲν ἡγεμονοῦν ἔσται, τὸ δὲ οὔ; Ἢ τί δεῖ ἐπ’ ἐκεῖνο τὴν αἴσθησιν ἀνιέναι; Πῶς δὲ καὶ τὰ ἐκ πολλῶν αἰσθήσεων, οἷον ὤτων καὶ ὀμμάτων, ἕν τι γνώσεται; Εἰ δ’ αὖ πάντη ἓν ἡ ψυχὴ εἴη, οἷον ἀμέριστον πάντη καὶ ἐφ’ ἑαυτοῦ ἕν, καὶ πάντη πλήθους καὶ μερισμοῦ ἐκφεύγοι φύσιν, οὐδὲν ὅλον, ὅ τι ἂν ψυχὴ καταλάβοι, ἐψυχωμένον ἔσται· ἀλλ’ οἷον περὶ κέντρον στήσασα ἑαυτὴν ἑκάστου ἄψυχον ἂν εἴασε πάντα τὸν τοῦ ζῴου ὄγκον. Δεῖ ἄρα οὕτως ἕν τε καὶ πολλὰ καὶ μεμερισμένον καὶ ἀμέριστον ψυχὴν εἶναι, καὶ μὴ ἀπιστεῖν, ὡς ἀδύνατον τὸ αὐτὸ καὶ ἓν πολλαχοῦ εἶναι. Εἰ γὰρ τοῦτο μὴ παραδεχοίμεθα, ἡ τὰ πάντα συνέχουσα καὶ διοικοῦσα φύσις οὐκ ἔσται, ἥτις ὁμοῦ τε πάντα περιλαβοῦσα ἔχει καὶ μετὰ φρονήσεως ἄγει, πλῆθος μὲν οὖσα, ἐπείπερ πολλὰ τὰ ὄντα, μία δέ, ἵν’ ᾖ ἓν τὸ συνέχον, τῷ μὲν πολλῷ αὐτῆς ἑνὶ ζωὴν χορηγοῦσα τοῖς μέρεσι πᾶσι, τῷ δὲ ἀμερίστῳ ἑνὶ φρονίμως ἄγουσα. Ἐν οἷς δὲ μὴ φρόνησις, τὸ ἓν τὸ ἡγούμενον μιμεῖται τοῦτο. Τοῦτ’ ἄρα ἐστὶ τὸ θείως ᾐνιγμένον τῆς ἀμερίστου καὶ ἀεὶ κατὰ τὰ αὐτὰ ἐχούσης καὶ τῆς περὶ τὰ σώματα γιγνομένης μεριστῆς τρίτον ἐξ ἀμφοῖν συνεκεράσατο οὐσίας εἶδος. Ἔστιν οὖν ψυχὴ ἓν καὶ πολλὰ οὕτως· τὰ δὲ ἐν τοῖς σώμασιν εἴδη πολλὰ καὶ ἕν· τὰ δὲ σώματα πολλὰ μόνον· τὸ δ’ ὑπέρτατον ἓν μόνον.

4.4.1 О сущности души

1 Исследуя, какова сущность души, мы уже показали, что она ни в каком смысле не есть тело, а из бестелесного — не есть гармония; мы отвергли также понимание ее как энтелехии, поскольку в том виде, как об этом говорится, это неверно и не обнаруживает ее сущности; сказав же, что она — умопостигаемой природы и божественной доли, мы, пожалуй, сказали нечто очевидно относящееся к ее сущности, но, конечно, лучше будет продвинуться в этом направлении дальше.
Итак, прежде мы проводили разделение, различая природу чувственную и умопостигаемую и душу помещая в умопостигаемом; и теперь пусть она помещается в умопостигаемом, но ее ближайшее видовое отличие давайте отыщем другим способом. Скажем теперь, что есть нечто исходно делимое и по своей природе допускающее дробление, причем таково то, чего ни одна часть не тождественна ни другой части, ни целому, так что часть такового должна быть меньше, чем всё в целом. Таковы чувственные величины и объемные тела, каждое из которых занимает собственное место и не может, сохраняя тождественность, пребывать одновременно во многих местах.
Этому противопоставляется сущность, ни в каком смысле не принимающая разделения, то есть лишенная частей и неделимая, не принимающая даже мысленно никакой протяженности, не нуждающаяся в месте и не возникающая ни в чем из сущего ни по частям, ни в целом: она вроде как возвышается сразу над всем сущим, но не для утверждения в нем, а потому, что все остальное не может и не хочет быть без нее;
эта сущность всегда пребывает тождественно, будучи для всего того, что следует за ней, чем-то вроде центра круга, с которым связаны все радиусы, идущие к периферии, которые тем не менее оставляют его пребывать в самом себе, хотя и получают от него возникновение и бытие; и они причастны точке, так что их начало не имеет частей, и продвигаются, сохраняя с тамошним связь.
Итак, это исходно неделимое является правящим в умопостигаемом и сущем;
помимо этого есть то, что находится в чувственно воспринимаемом и всецело делимо;
а выше чувственно воспринимаемого, причем непосредственно рядом с ним и даже в нем есть некая иная природа, делимая, но в отличие от тел — не первично,
то есть она оказывается делимой как раз в телах.
Поэтому когда делятся тела, делится и находящийся в них вид, только он остается целым в каждом из подвергшихся разделению, став — тот же самый — многим, из какового множества каждое совершенно отделено от другого, поскольку вид оказался всецело делимым.
Таковы цвета, все качества, в частности, каждая фигура, которая может быть целиком представлена сразу во многих отдельных предметах и ни одной части может не быть свойственно то, что свойственно другой, в силу чего это тоже можно считать всецело делимым.
В свою очередь при той всецело неделимой природе есть непосредственно за ней другая, от нее происходящая: обладая от этой неделимостью, но стремясь в продвижении от нее к другой природе, она оказалась посреди той и другой, то есть неделимой и первичной и находящейся в телах и по телам разделяемой, причем не тем способом, каким цвет или любое качество хотя и пребывает во многих местах, оставаясь тем же самым во многих телесных объемах, но пребывает в каждом всецело отделенным от другого, поскольку и объем отделен от объема;
и даже если это будет некая единая величина, тождественное в каждой части не будет иметь ничего связывающего в смысле общего ощущения, поскольку каждая из тождественных частей будет сама по себе, поскольку их тождество — это некое состояние, а сущность нетождественна;
но сущность, которая, как мы говорим, находится при этой природе и близ ее неделимой сущности, является сущностью и оказывается в телах, в которых ей и приходится претерпеть разделение, хотя прежде, чем отдать себя телам, она этого не испытывала.
Оказываясь в телах, даже если это будет тело огромное и распространяющееся на все тела, она, передав себя целому, не перестает быть единой, — не так, как едино тело, потому что тело едино благодаря сплошности, а каждая из его частей отличается от другой и они в разных местах;
и не так, как едино качество.
Эта сразу делимая и неделимая природа, которую мы называем душой, едина не так, как некая сплошность, у которой одна часть — одно, другая — другое;
она делима в том смысле, что присутствует во всех частях тела, в котором находится; но она неделима, потому что присутствует целиком во всех частях и целиком — в каждой части.
Поэтому тот, кто постигнет это величие души и постигнет ее мощь, поймет, что она — нечто божественное, заслуживающее восхищения и относящееся к числу природ, превосходящих что бы то ни было здешнее: не имея величины, она — вместе с любой величиной; и будучи в одном месте, она и в другом, но не другой своей частью, а в качестве того же самого.
Поэтому она в разделении и в тоже время вне разделения; вернее, она вне разделения и не претерпевает его, потому что целиком остается сама с собой, а в телах разделяется только потому, что они в силу своей собственной делимости не могут вместить ее без разделения; так что деление претерпевают тела, но не она.

2 Что душа должна быть такой природой и что никакая иная помимо такой не может быть душой (то есть ни просто делимая, ни просто неделимая), но необходимо чтобы указанным образом она была и тем, и другим, — из сказанного ясно.
В самом деле, будь она так, как тела, то есть имей она разные части, когда одна часть что-то испытывает, другая не могла бы ощущать того, что та испытывает, но некая отдельная душа, например, душа пальца, как отдельная и сама по себе испытывала бы некое состояние, и вообще было бы много душ, управляющих каждым из нас. И весь мир управлялся бы не одной душой, но бесчисленным множество отдельных душ.
В самом деле, бессмысленно говорить о связности, если она не переходит в единство. И уж во всяком случае нельзя принимать того, что утверждают иные, сами себя обманывая, будто чувства поступают в ведущее начало «путем передачи».
Во-первых, утверждение о ведущем начале как о части души делается без предварительного исследования: как, в самом деле, они предполагают делить душу на части и утверждать, что то, мол, одно, а это — другое, а это — ведущее начало?
На основании какого количества они будут отделять одно от другого, или по какому качественному отличию, если перед нами один, причем сплошной, объем?
Далее, что будет ощущать: только ведущее начало или также все остальные? И если только ведущее начало, то ощущаемое, попав в него, будет ощущаться как находящееся в каком месте?.. А если в другую часть души, которой ощущать несвойственно, тогда эта часть не сможет передать ведущему начало свое переживание, и ощущения вообще не возникнет.
Далее, если оно попадет в само ведущее начало, то либо оно столкнется с какой-то его частью, и после того, как эта ощутит, остальные ощущать уже не будут, поскольку к ним это не будет иметь отношения; либо будет множество ощущений, и даже бесчисленное множество, причем среди них не будет одинаковых, так что одно ощущение будет: «мое впечатление было первым», другое: «я ощутил впечатление другого ощущения»; при этом все ощущения, кроме первого, будут в неведении относительно того, где возникло первое впечатление.
Или даже так: каждая часть души будет иметь ложное мнение о том, где оно возникло, потому что будет думать, что в ней.
А если ощущать будет не только ведущее начало, но и любая часть, тогда почему одна будет ведущей, а другая нет?
Или зачем будет нужно, чтобы ощущение восходило к ведущему началу?
И кроме того, как оно поймет, что впечатления, возникающие от многих ощущений, например, слуховых и зрительных, составляют нечто одно?..
С другой стороны, если бы душа была чем-то совершенно единым, каково совершенно лишенное частей и пребывающее в себе единое, и тем самым совершенно ускользала от множества и разделения, ни одно целое, которое душа займет, не станет одушевленным: поместив себя, скажем, где-то в центре, она оставила бы неодушевленным весь остальной объем данного живого существа.
Но в таком случае душа должна быть и единым и многим, и делимым и неделимым; и нельзя думать, будто невозможно одному и тому же быть повсюду единым.
В самом деле, если мы такого не допустим, то не будет природы, которая все охватывает и всем управляет, которая, охватив весь мир сразу, удерживает его и разумно ведет,
будучи, конечно, множеством, поскольку сущих много, но и единым, чтобы сплачивающее начало было единым;
благодаря своему множественному единому поставляя жизнь всем частям, а благодаря своему неделимому единому совершая разумное водительство.
И в чем нет разума, в том это единое является подобием ведущего начала.
В этом и состоит решение божественной загадки «между неделимой и вечно тождественной природой и природой делимой, возникающей в телах, он смешал из обеих третий вид сущности». Душа, таким образом, есть единое и многое в указанном смысле; виды в телах — многое и единое; сами тела — только многое; а наивысшее — только единое.