ΠΕΡΙ ΑΙΣΘΗΣΕΩΣ ΚΑΙ ΜΝΗΜΗΣ

1 Τὰς αἰσθήσεις οὐ τυπώσεις οὐδ’ ἐνσφραγίσεις λέγοντες ἐν ψυχῇ γίγνεσθαι, οὐδὲ τὰς μνήμας πάντως τε καὶ ἀκολούθως ἐροῦμεν κατοχὰς μαθημάτων καὶ αἰσθήσεων εἶναι τοῦ τύπου μείναντος ἐν τῇ ψυχῇ, ὃς μηδὲ τὸ πρῶτον ἐγένετο. Διὸ τοῦ αὐτοῦ λόγου ἂν εἴη ἄμφω, ἢ ἐγγίγνεσθαί τε ἐν τῇ ψυχῇ καὶ μένειν, εἰ μνημονεύοιτο, ἢ τὸ ἕτερον ὁποτερονοῦν μὴ διδόντα μὴ διδόναι μηδὲ θάτερον. Ὅσοι δὴ λέγομεν μηδέτερον, ἀναγκαίως ζητήσομεν, τίς τρόπος ἑκατέρου, ἐπειδὴ οὔτε τὸν τύπον τοῦ αἰσθητοῦ ἐγγίγνεσθαί φαμεν τῇ ψυχῇ καὶ τυποῦν αὐτήν, οὔτε τὴν μνήμην λέγομεν εἶναι τοῦ τύπου ἐμμείναντος. Εἰ δ’ ἐπὶ τῆς ἐναργεστάτης αἰσθήσεως θεωροῖμεν τὸ συμβαῖνον, τάχ’ ἂν καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων αἰσθήσεων μεταφέροντες τὸ αὐτὸ ἐξεύροιμεν ἂν τὸ ζητούμενον. Δῆλον δὲ δήπου ἐν παντί, ὡς αἴσθησιν ὁτουοῦν λαμβάνοντες δι’ ὁράσεως ἐκεῖ ὁρῶμεν καὶ τῇ ὄψει προσβάλλομεν, οὗ τὸ ὁρατόν ἐστιν ἐπ’ εὐθείας κείμενον, ὡς ἐκεῖ δηλονότι τῆς ἀντιλήψεως γινομένης καὶ πρὸς τὸ ἔξω τῆς ψυχῆς βλεπούσης, ἅτε μηδενός, οἶμαι, τύπου ἐν αὐτῇ γενομένου ἢ γιγνομένου οὐδὲ τῷ σφραγῖδα λαμβάνειν, ὥσπερ ἐν κηρῷ δακτυλίου βλεπούσης. Οὐδὲν γὰρ ἂν ἐδεήθη τοῦ ἔξω βλέπειν, ἤδη ἔχουσα παρ’ ἑαυτῆς εἶδος τοῦ ὁρωμένου τούτῳ τῷ ἐκεῖ εἰσελθεῖν τὸν τύπον βλέπουσα. Τὸ δὲ δὴ διάστημα προστιθεῖσα τῷ ὁράματι καὶ ἐξ ὅσου ἡ θέα ἡ ψυχὴ λέγουσα οὕτως ἂν τὸ ἐν αὐτῇ οὐδὲν ἀφεστηκὸς ἀφ’ αὑτῆς ὡς πόρρω ὂν βλέποι; Τό τε μέγεθος αὐτοῦ, ὅσον ἐστὶν ἔξω, πῶς ἂν ὅσον ἐστὶ λέγοι, ἢ ὅτι μέγα, οἷον τὸ τοῦ οὐρανοῦ, τοῦ ἐν αὐτῇ τύπου τοσούτου δὲ εἶναι οὐ δυναμένου; Τὸ δὲ μέγιστον ἁπάντων· εἰ γὰρ τύπους λαμβάνοιμεν ὧν ὁρῶμεν, οὐκ ἔσται βλέπειν αὐτὰ ἃ ὁρῶμεν, ἰνδάλματα δὲ ὁραμάτων καὶ σκιάς, ὥστε ἄλλα μὲν εἶναι αὐτὰ τὰ πράγματα, ἄλλα δὲ τὰ ἡμῖν ὁρώμενα. Ὅλως δέ, ὥσπερ λέγεται, ὡς οὐκ ἔστιν ἐπιθέντα τῇ κόρῃ τὸ ὁρατὸν θεάσασθαι, ἀποστήσαντα δὲ δεῖ οὕτως ὁρᾶν, τοῦτο χρὴ καὶ πολὺ μᾶλλον ἐπὶ τὴν ψυχὴν μεταφέρειν. Εἰ γὰρ τὸν τύπον τοῦ ὁρατοῦ θείμεθα ἐν αὐτῇ, ἐκεῖνο μέν, ᾧ ἐνεσφράγισται, οὐκ ἂν ὅραμα ἴδοι· δεῖ γὰρ [καὶ] δύο γενέσθαι τό τε ὁρῶν καὶ τὸ ὁρώμενον. Ἄλλο ἄρα δεῖ εἶναι τὸ ὁρῶν ἀλλαχοῦ κείμενον τὸν τύπον, ἀλλ’ οὐκ ἐν ᾧ ἐστι κείμενον. Δεῖ ἄρα τὴν ὅρασιν οὐ κειμένου εἶναι, ἀλλὰ μὴ κειμένου εἶναι, ἵνα ᾖ ὅρασις.

2 Εἰ οὖν μὴ οὕτως, τίς ὁ τρόπος; Ἢ λέγει περὶ ὧν οὐκ ἔχει· τοῦτο γὰρ δυνάμεως, οὐ τὸ παθεῖν τι, ἀλλὰ τὸ δυνηθῆναι καὶ ἐφ’ ᾧ τέτακται ἐργάσασθαι. Οὕτως γὰρ ἄν, οἶμαι, καὶ διακριθείη τῇ ψυχῇ καὶ τὸ ὁρατὸν καὶ τὸ ἀκουστόν, οὐκ εἰ τύποι ἄμφω, ἀλλ’ εἰ μὴ τύποι μηδὲ πείσεις, ἀλλ’ ἐνέργειαι περὶ ὃ ἔπεισι πεφύκασιν. Ἡμεῖς δὲ ἀπιστοῦντες, μὴ οὐ δύνηται, ἐὰν μὴ πληγῇ, τὸ αὑτῆς γινώσκειν δύναμις ἑκάστη, πάσχειν, ἀλλ’ οὐ γινώσκειν τὸ ἐγγὺς ποιοῦμεν, οὗ κρατεῖν δέδοται, ἀλλ’ οὐ κρατεῖσθαι. Τὸν αὐτὸν δὴ τρόπον καὶ ἐπὶ ἀκοῆς δεῖ νομίζειν γίνεσθαι· τὸν μὲν τύπον εἶναι ἐν τῷ ἀέρι πληγήν τινα οὖσαν διηρθρωμένην, οἷον γραμμάτων ἐγγεγραμμένων ὑπὸ τοῦ τὴν φωνὴν πεποιηκότος, τὴν μέντοι δύναμιν καὶ τὴν τῆς ψυχῆς οὐσίαν οἷον ἀναγνῶναι τοὺς τύπους ἐν τῷ ἀέρι γεγραμμένους ἐλθόντας πλησίον, εἰς ὃ ἐλθόντες πεφύκασιν ὁρᾶσθαι. Γεύσεως δὲ καὶ ὀσφρήσεως τὰ μὲν πάθη, τὰ δ’ ὅσα αἰσθήσεις αὐτῶν καὶ κρίσεως, τῶν παθῶν εἰσι γνώσεις ἄλλαι τῶν παθῶν οὖσαι. Τῶν δὲ νοητῶν ἡ γνῶσις ἀπαθὴς καὶ ἀτύπωτός ἐστι μᾶλλον· ἀνάπαλιν γὰρ ἔσωθεν οἷον προπίπτει, τὰ δὲ ἔξωθεν θεωρεῖται· καὶ ἔστιν ἐκεῖνα μᾶλλον ἐνέργειαι καὶ κυριώτεραι· αὑτῆς γάρ, καὶ ἔστιν αὐτὴ ἐνεργοῦσα ἕκαστον. Πότερα δὲ αὑτὴν μὲν ἡ ψυχὴ δύο καὶ ὡς ἕτερον ὁρᾷ, νοῦν δὲ ἓν καὶ ἄμφω τὰ δύο ἕν, ἐν ἄλλοις.

3 Νῦν δὲ τούτων εἰρημένων περὶ μνήμης ἐφεξῆς λεκτέον εἰποῦσι πρότερον, ὡς οὐ θαυμαστόν, μᾶλλον δὲ θαυμαστὸν μέν, ἀπιστεῖν δὲ οὐ δεῖ τῇ τοιαύτῃ δυνάμει τῆς ψυχῆς, εἰ μηδὲν λαβοῦσα εἰς αὑτὴν ἀντίληψιν ὧν οὐκ ἔσχε ποιεῖται. Λόγος γάρ ἐστι πάντων, καὶ λόγος ἔσχατος μὲν τῶν νοητῶν καὶ τῶν ἐν τῷ νοητῷ ἡ ψυχῆς φύσις, πρῶτος δὲ τῶν ἐν τῷ αἰσθητῷ παντί. Διὸ δὴ καὶ πρὸς ἄμφω ἔχει, ὑπὸ μὲν τῶν εὐπαθοῦσα καὶ ἀναβιωσκομένη, ὑπὸ δὲ τῶν τῇ ὁμοιότητι ἀπατωμένη καὶ κατιοῦσα ὥσπερ θελγομένη. Ἐν μέσῳ δὲ οὖσα αἰσθάνεται ἀμφοῖν, καὶ τὰ μὲν νοεῖν λέγεται εἰς μνήμην ἐλθοῦσα, εἰ πρὸς αὐτοῖς γίγνοιτο· γινώσκει γὰρ τῷ αὐτά πως εἶναι· γινώσκει γὰρ οὐ τῷ ἐνιζάνειν αὐτά, ἀλλὰ τῷ πως ἔχειν αὐτὰ καὶ ὁρᾶν αὐτὰ καὶ εἶναι αὐτὰ ἀμυδρότερον καὶ γίνεσθαι ἐκ τοῦ ἀμυδροῦ τῷ οἷον ἐγείρεσθαι ἐναργεστέρα καὶ ἐκ δυνάμεως εἰς ἐνέργειαν ἰέναι. Τὰ δ’ αἰσθητὰ τὸν αὐτὸν τρόπον οἷον συναψάμενα καὶ ταῦτα παρ’ αὑτῆς οἷον ἐκλάμπειν ποιεῖ καὶ πρὸ ὀμμάτων εἶναι ἐργάζεται ἑτοίμης οὔσης καὶ πρὸ οἷον ὠδινούσης πρὸς αὐτὰ τῆς δυνάμεως. Ὅταν τοίνυν ῥωσθῇ πρὸς ὁτιοῦν τῶν φανέντων, ὥσπερ πρὸς παρὸν διάκειται ἐπὶ πολὺν χρόνον καὶ ὅσῳ μᾶλλον, τόσῳ ἀεί. Διὸ καὶ τὰ παιδία μνημονεύειν λέγεται μᾶλλον, ὅτι μὴ ἀφίστανται, ἀλλὰ κεῖται αὐτοῖς πρὸ ὀμμάτων ὡς ἂν ὁρῶσιν οὔπω εἰς πλῆθος, ἀλλὰ πρὸς ὀλίγα· οἷς δὲ ἐπὶ πολλὰ ἡ διάνοια καὶ ἡ δύναμις, ὥσπερ παραθέουσι καὶ οὐ μένουσιν. Εἰ δέ γε ἔμενον οἱ τύποι, οὐκ ἂν ἐποίησε τὸ πλῆθος ἧττον μνήμας. Ἔτι, εἰ τύποι μένοντες, οὐδὲν ἔδει σκοπεῖν, ἵνα ἀναμνησθῶμεν, οὐδὲ πρότερον ἐπιλαθομένους ὕστερον ἀναμιμνήσκεσθαι κειμένων. Καὶ αἱ εἰς ἀνάληψιν δὲ μελέται δηλοῦσι δυνάμωσιν ψυχῆς τὸ γινόμενον ὑπάρχον, ὥσπερ χειρῶν ἢ ποδῶν τὰ γυμνάσια εἰς τὸ ποιεῖν ῥᾳδίως, ἃ μὴ ἐν ταῖς χερσὶν ἢ ποσὶ κεῖται, ἀλλὰ πρὸς ἃ τῇ συνεχείᾳ ἡτοίμασται. Διὰ τί γὰρ ἅπαξ μὲν ἀκούσας ἢ δεύτερον οὐ μέμνηται, ὅταν δὲ πολλάκις, καὶ ὃ πρότερον ἀκούσας οὐκ ἔσχε, πολλῷ ὕστερον χρόνῳ μέμνηται ἤδη; Οὐ γὰρ δὴ τῷ μέρη ἐσχηκέναι πρότερον τοῦ τύπου· ἔδει γὰρ τούτων μεμνῆσθαι· ἀλλ’ οἷον ἐξαίφνης γίγνεται τοῦτο ἔκ τινος [τῆς] ὑστέρας ἀκροάσεως ἢ μελέτης. Ταῦτα γὰρ μαρτυρεῖ πρόκλησιν τῆς δυνάμεως καθ’ ἣν μνημονεύομεν τῆς ψυχῆς ὡς ῥωσθεῖσαν ἢ ἁπλῶς ἢ πρὸς τοῦτο. Ὅταν δὲ μὴ μόνον πρὸς ἃ ἐμελετήσαμεν τὸ τῆς μνήμης ἡμῖν παρῇ, ἀλλ’ οἵπερ πολλὰ ἀνειλήφασιν ἐκ τοῦ εἰθίσθαι ἀπαγγελίαις χρῆσθαι, ῥᾳδίας ἤδη καὶ τῶν ἄλλων τὰς λεγομένας ἀναλήψεις ποιῶνται, τί ἄν τις ἐπαιτιῷτο τῆς μνήμης ἢ τὴν δύναμιν τὴν ῥωσθεῖσαν εἶναι; Οἱ μὲν γὰρ τύποι μένοντες ἀσθένειαν μᾶλλον ἢ δύναμιν κατηγοροῖεν· τὸ γὰρ ἐντυπώτατον τῷ εἴκειν ἐστὶ τοιοῦτον, καὶ πάθους ὄντος τοῦ τύπου τὸ μᾶλλον πεπονθὸς τοῦτό ἐστι τὸ μνημονεῦον μᾶλλον. Τούτου δὲ τοὐναντίον φαίνεται συμβαῖνον· οὐδαμοῦ γὰρ ἡ πρὸς ὁτιοῦν γυμνασία εὐπαθὲς τὸ γυμνασάμενον ποιεῖ· ἐπεὶ καὶ ἐπὶ τῶν αἰσθήσεων οὐ τὸ ἀσθενὲς ὁρᾷ οἷον ὀφθαλμός, ἀλλ’ ὅτῳ δύναμίς ἐστιν εἰς ἐνέργειαν πλείων. Διὸ καὶ οἱ γεγηρακότες καὶ πρὸς τὰς αἰσθήσεις ἀσθενέστεροι καὶ πρὸς τὰς μνήμας ὡσαύτως. Ἰσχὺς ἄρα τις καὶ ἡ αἴσθησις καὶ ἡ μνήμη. Ἔτι τῶν αἰσθήσεων τυπώσεων οὐκ οὐσῶν, πῶς οἷόν τε τὰς μνήμας κατοχὰς τῶν οὐκ ἐντεθέντων οὐδὲ τὴν ἀρχὴν εἶναι; Ἀλλ’ εἰ δύναμίς τις καὶ παρασκευὴ πρὸς τὸ ἕτοιμον, πῶς οὐχ ἅμα, ἀλλ’ ὕστερον εἰς ἀναπόλησιν τῶν αὐτῶν ἐρχόμεθα; Ἢ ὅτι τὴν δύναμιν δεῖ οἷον ἐπιστῆσαι καὶ ἑτοιμάσασθαι. Τοῦτο γὰρ καὶ ἐπὶ τῶν ἄλλων δυνάμεων ὁρῶμεν εἰς τὸ ποιῆσαι ὃ δύνανται ἑτοιμαζομένων καὶ τὰ μὲν εὐθύς, τὰ δέ, εἰ συλλέξαιντο ἑαυτάς, ἐργαζομένων. Γίγνονται δὲ ὡς ἐπὶ τὸ πολὺ οὐχ οἱ αὐτοὶ μνήμονες καὶ ἀγχίνοι [πολλάκις], ὅτι οὐχ ἡ αὐτὴ δύναμις ἑκατέρου, ὥσπερ οὐδ’ ὁ αὐτὸς πυκτικὸς καὶ δρομικός· ἐπικρατοῦσι γὰρ ἄλλαι ἐν ἄλλῳ ἰδέαι. Καίτοι οὐκ ἐκώλυε τὸν ἁστινασοῦν ἔχοντα πλεονεξίας ψυχῆς ἀναγινώσκειν τὰ κείμενα, οὐδὲ τὸν ταύτῃ ῥυέντα τὴν τοῦ πάσχειν καὶ ἔχειν τὸ πάθος ἀδυναμίαν κεκτῆσθαι. Καὶ τὸ τῆς ψυχῆς δὲ ἀμέγεθες [καὶ ὅλως] ψυχὴν μαρτυρεῖ δύναμιν εἶναι. Καὶ ὅλως τὰ περὶ ψυχὴν πάντ’ οὐ θαυμαστὸν ἄλλον τρόπον ἔχειν, ἢ ὡς ὑπειλήφασιν ὑπὸ τοῦ μὴ ἐξετάζειν ἄνθρωποι, ἢ ὡς πρόχειροι αὐτοῖς ἐπιβολαὶ ἐξ αἰσθητῶν ἐγγίνονται δι’ ὁμοιοτήτων ἀπατῶσαι. Οἷον γὰρ ἐν πίναξιν ἢ δέλτοις γεγραμμένων γραμμάτων, οὕτως περὶ τῶν αἰσθήσεων καὶ τοῦ μνημονεύειν διάκεινται, καὶ οὔτε οἱ σῶμα αὐτὴν τιθέμενοι ὁρῶσιν, ὅσα ἀδύνατα τῇ ὑποθέσει αὐτῶν συμβαίνει, οὔτε οἱ ἀσώματον.

IV. 6. О чувственном восприятии и памяти^*

1 Поскольку мы говорим, что чувственные восприятия не есть впечатления или отпечатки в душе, постольку мы не можем говорить — в согласии со сказанным — ни того, что память есть удержание познанных предметов, ни того, что чувственные восприятия суть пребывающие в душе отпечатки, которых первоначально не было.¹ Оба эти суждения есть, пожалуй, части одного и того же положения: или должно утверждать, что некое впечатление возникает в душе и пребывает в ней, если у нее есть память, или, если не допустить хотя бы одного из этих суждений, невозможно будет допустить и второе. Тем из нас, кто не утверждает ни того, ни другого, необходимо искать другие способы объяснить восприятие и память; ведь мы не утверждаем ни того, что чувственное восприятие возникает в душе и отпечатывается на ней, ни того, что память есть пребывание в душе такого отпечатка. Если бы мы могли рассмотреть наиболее чистое чувство,² возможно, тогда мы могли бы применить это и к другим чувствам, и обрести искомое. Ясно, конечно, что всегда, когда мы охватываем что-либо посредством зрения, то видим предмет там, где он есть, и направляем взгляд туда, где он расположен, по прямой линии; очевидно, восприятие происходит там [т. е. во вне], и душа взирает на внешнее: потому, я думаю, впечатлений не существует, ничто не отпечатлевается в душе, и она не имеет в себе никаких отпечатков, подобных отпечатку пальца на воске. Ибо [если допустить теорию отпечатков, то чтобы видеть,] душе нет необходимости взирать во вне, ведь она уже имеет в себе эйдос видимого предмета, поскольку она видела благодаря вхождению в нее отпечатка. Когда же душа прилагает расстояние к видимому и говорит, на каком расстоянии от себя она видит свой предмет, то разве может она видеть удаленным то, что есть в ней и не отделено от нее никаким расстоянием? Как возможно утверждать, что какая-либо величина существует во вне, или говорить, что нечто велико (например, небо, отпечатку которого, благодаря его величине, невозможно оказаться в душе)? И вот что важнее всего: если бы мы принимали лишь отпечатления того, что мы видим, то мы не видели бы того, что видим, но лишь отпечатления и тени видимого, так что иными будут сами предметы и иным будет то, что нам видится. Вобще же, говорится, что невозможно взирать на предмет, положенный на зрачок, но предмет должен несколько отстоять, чтобы быть видимым: еще в большей степени это должно быть отнесено к душе. Ибо если отпечаток видимого мы полагаем в душу, тогда то, во что полагается отпечаток, будет им отпечатываться и не увидит видимого; ибо должна быть двойственность: должно быть видящему и видимому. То, что видит, следовательно, должно быть чем.-то иным, видящим отпечаток, расположенный где-то в другом месте, но не в том, в котором находится сам видящий. Зрение, тогда, не может видеть предмет, расположенный там же, где и видящий; видимое не должно располагаться там же.

2 Но если не таким, то каким же еще способом человек видит? Душа говорит о том, чем не обладает. Это возможно [для души] — не претерпевать нечто, но лишь иметь возможность и делать то дело, к которому она предназначена. Таким образом, думаю я, и устанавливается душой разница между тем, что видимо, и тем, что слышимо: [такое различение возможно,] если ни то, ни другое не суть отпечатки, если они не суть по природе ни отпечатки, ни претерпевания, но деятельности, связанные с тем, к чему обращена душа. Мы не верим в то, что каждая из воспринимающих сил должна достигать познания своего предмета только будучи им ударенной, аффицируясь ближайшим, а не познавая его, хотя она предназначена властвовать над ним, а не быть подвластной. Должно полагать, что такой же процесс имеет место и в случае слышания: отпечатление пребывает в воздухе, и есть некий определенный удар, вроде букв, напечатленных на воздухе тем, что произвело звук; между тем силы и сущность души занимаются чем-то наподобие чтения начертанных в воздухе отпечатков, когда они приблизятся на такое расстояние, с которого могут быть видимы. Там, где есть обоняние и вкус, есть и свойства-претерпевания, там же есть восприятия запаха и вкуса, и суждения, которые суть акты познания претерпеваний — иные, нежели сами эти претерпевания. Но знание умопостигаемых предметов куда более свободно от претерпеваний и отпечатлений, ибо чувственно воспринимаемые предметы воспринимаются извне, умопостигаемые же, напротив, выступают, так сказать, изнутри; эти последние суть энергии в большей степени, и в большей степени аутентичны, ибо принадлежат знанию, и само знание, как энергия, есть каждый из них. Однако мы рассуждаем в другом месте³ о том, что душа видит себя как двоицу и как иное, но Ум есть одно, или разом два и одно.

3 Теперь, после сказанного о чувственном восприятии, следует поговорить о памяти; во-первых, мы должны сказать, что нет ничего удивительного, а вернее сказать, — как раз то и вызывает изумление, что нельзя не верить в существование такой силы души: нельзя не верить в то, что если душа не имеет никакого восприятия, она производит схватывание того, чего не имеет. Ибо есть Логос всех вещей, и природа души есть последний логос умопостигаемого и в умопостигаемом, но она первее всего в чувственной Вселенной.⁴ Поэтому душа существует сразу в двух мирах: будучи под одним из начал, она наслаждается и возрождается, будучи под другим, — она обманывается подобием и опускается, как околдованная. Но когда она пребывает в середине, она ощущает и то, и другое: говорится, что она мыслит, приходя в память [тамошнего], возникнув близ Них; она знает Их, ибо сама есть некоторым образом Они, потому что знает Их: не потому, что Они восседают [т. е. сущностно пребывают] в ней, но потому что она неким [иным] способом обладает Ими и вйде-нием Их, как-то неясно принадлежит Им; она возникает из этой [чувственной] жизни к большей ясности; как бы пробуждаясь, она восходит из возможности в действительность. Таким именно способом душа производит предметы чувств, которые, так сказать, связаны с ней; она словно бы излучает их, и они стоят у нее перед глазами; сила восприятия готова для них и направлена к ним. Следовательно, когда душа устремляется к являющемуся ей, она долгое время существует в таком состоянии, как если бы предмет [на самом деле, независимо от нее] присутствовал, и чем сильнее она устремляется, тем долее длится его присутствие. Потому детей и называют «лучше помнящими», что они не удаляются от вещей, но вещи остаются у них [подолгу] перед глазами, ибо они смотрят не на множество вещей, но на небольшое их количество. Те же, чьи размышления и душевная сила обращены ко многим вещам, пробегают мимо вещей, [надолго] не оставаясь с ними. Но если бы восприятия оставались, их множественность не уменьшила бы памяти. Ещё: если восприятия остаются, тогда не нужно смотреть, чтобы припоминать; мы не забывали бы вначале и не вспоминали бы потом, если бы отпечатки были всегда под рукой.
И упражнения для интеллектуального схватывания ясно показывают, что то, что они развивают, есть способность души; так же и гимнастические упражнения для рук и ног делают их легкими, хотя ясно, что сама легкость не пребывает в руках или ногах, но руки и ноги становятся способными к обладанию ею посредством непрерывных занятий. Ибо почему, если некто слышит что-то единожды или дважды, то не помнит этого, а если слышит много раз, то запоминает; о чем свидетельствует то, что слушая вначале, он не мог запомнить, а запомнил уже спустя много времени? Дело обстоит так, конечно, не потому, что он имел сначала некие части отпечатка, ибо тогда должен был бы помнить [хоть что-то], но запоминание происходит внезапно и несколько позднее, как результат слушания и упражнения. Это свидетельство обличает силу души, посредством которой мы помним благодаря мнемоническому искусству. Но отнюдь не только благодаря мнемоническим упражнениям присутствует в нас память, но те, кто уже приобрел много знаний, благодаря привычке пользоваться услышанным, легко, как говорят, схватывают и другие знания; что есть в этом случае причина памяти, если не развитая способность? Постоянное пребывание впечатлений говорило бы больше о слабости, чем о силе; [если мы примем учение о том, что память есть пребывание в нас впечатлений, то] наиболее впечатлительные люди должны были бы быть также наиболее понятливыми, поскольку впечатление и есть некоторое претерпевание, так что наиболее подверженные претерпеваниям должны были бы обладать и наилучшей памятью. Но в действительности дело обстоит противоположным образом; нигде гимнастические упражнения не направлены на то, чтобы сделать тренируемое тело легко аффинируемым; так же и с чувствами: видит, например, не бездеятельный глаз, но орган, обладающий большей силой для деятельности. Старики потому и слабее молодых — равно и чувствами, и памятью. Чувства и память суть [грани] некой силы. Если чувства не суть отпечатки, как могла бы удерживать их память, если бы они вообще не были в душе? Но если память есть сила [произвести вещь из себя] и готовность к действию [букв.: «приготовление к готовности»], тогда почему мы не помним сразу же, но только потом? Потому что эта сила должна [сначала] воздвигнуться и быть приведенной в готовность. Мы видим это и при рассмотрении других способностей, которые готовы делать то, что способны делать, причем что-то одно они способны делать прямо, а что-то другое — если соберутся [вместе]. Но одни и те же люди не обладают, в большинстве случаев, и хорошей памятью, и быстрой сообразительностью, потому что не одна и та же сила действует в том и в другом случае: так, не может один и тот же человек быть сразу же и хорошим кулачным бойцом, и хорошим бегуном, ибо разные в разных преобладают особенности. Потому ничто и не мешает человеку, имеющему некое превосходство души, читать сохраняющиеся впечатления, равно как ничто не может помешать человеку сильному в этом отношении претерпевать и удерживать впечатления. Так же и то, что душа лишена величины, свидетельствует о том, что она есть сила. И вообще, нет ничего удивительного в том, что все вещи, сущие близ души, существуют иным способом, нежели тот, какой представляется людьми, не занимавшимися исследованием этого предмета; [эти вещи существуют иначе,] нежели их существование представляется в тех поспешных мнениях, которые возникают из чувственно воспринимаемых предметов и обманывают их благодаря подобию [вещам душевным]. [Наши оппоненты] полагают память и восприятия чем-то вроде букв, написанных на дощечках или табличках, так что ни те, кто утверждает, что душа есть тело, ни утверждающие бестелесность души — не видят всей невозможности этого, не понимают всех несообразностей, которые содержатся в их гипотезах.