ΠΩΣ ΑΠΟ ΤΟΥ ΠΡΩΤΟΥ ΤΟ ΜΕΤΑ ΤΟ ΠΡΩΤΟΝ ΚΑΙ ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΕΝΟΣ

1 Εἴ τι ἔστι μετὰ τὸ πρῶτον, ἀνάγκη ἐξ ἐκείνου εἶναι ἢ εὐθὺς ἢ τὴν ἀναγωγὴν ἐπ’ ἐκεῖνο διὰ τῶν μεταξὺ ἔχειν, καὶ τάξιν εἶναι δευτέρων καὶ τρίτων, τοῦ μὲν ἐπὶ τὸ πρῶτον τοῦ δευτέρου ἀναγομένου, τοῦ δὲ τρίτου ἐπὶ τὸ δεύτερον. Δεῖ μὲν γάρ τι πρὸ πάντων εἶναι—ἁπλοῦν τοῦτο—καὶ πάντων ἕτερον τῶν μετ’ αὐτό, ἐφ’ ἑαυτοῦ ὄν, οὐ μεμιγμένον τοῖς ἀπ’ αὐτοῦ, καὶ πάλιν ἕτερον τρόπον τοῖς ἄλλοις παρεῖναι δυνάμενον, ὂν ὄντως ἕν, οὐχ ἕτερον ὄν, εἶτα ἕν, καθ’ οὗ ψεῦδος καὶ τὸ ἓν εἶναι, οὗ μὴ λόγος μηδὲ ἐπιστήμη, ὃ δὴ καὶ ἐπέκεινα λέγεται εἶναι οὐσίας—εἰ γὰρ μὴ ἁπλοῦν ἔσται συμβάσεως ἔξω πάσης καὶ συνθέσεως καὶ ὄντως ἕν, οὐκ ἂν ἀρχὴ εἴη—αὐταρκέστατόν τε τῷ ἁπλοῦν εἶναι καὶ πρῶτον ἁπάντων· τὸ γὰρ τὸ μὴ πρῶτον ἐνδεὲς τοῦ πρὸ αὐτοῦ, τό τε μὴ ἁπλοῦν τῶν ἐν αὐτῷ ἁπλῶν δεόμενον, ἵν’ ᾖ ἐξ ἐκείνων. Τὸ δὴ τοιοῦτον ἓν μόνον δεῖ εἶναι· ἄλλο γὰρ εἰ εἴη τοιοῦτον, ἓν ἂν εἴη τὰ ἄμφω. Οὐ γὰρ δὴ σώματα λέγομεν δύο, ἢ τὸ ἓν πρῶτον σῶμα. Οὐδὲν γὰρ ἁπλοῦν σῶμα, γινόμενόν τε τὸ σῶμα, ἀλλ’ οὐκ ἀρχή· ἡ δὲ ἀρχὴ ἀγένητος· μὴ σωματικὴ δὲ οὖσα, ἀλλ’ ὄντως μία, ἐκεῖνο ἂν εἴη τὸ πρῶτον. Εἰ ἄρα ἕτερόν τι μετὰ τὸ πρῶτον εἴη, οὐκ ἂν ἔτι ἁπλοῦν εἴη· ἓν ἄρα πολλὰ ἔσται. Πόθεν οὖν τοῦτο; Ἀπὸ τοῦ πρώτου· οὐ γὰρ δὴ κατὰ συντυχίαν, οὐδ’ ἂν ἔτι ἐκεῖνο πάντων ἀρχή. Πῶς οὖν ἀπὸ τοῦ πρώτου; Εἰ τέλεόν ἐστι τὸ πρῶτον καὶ πάντων τελεώτατον καὶ δύναμις ἡ πρώτη, δεῖ πάντων τῶν ὄντων δυνατώτατον εἶναι, καὶ τὰς ἄλλας δυνάμεις καθόσον δύνανται μιμεῖσθαι ἐκεῖνο. Ὅ τι δ’ ἂν τῶν ἄλλων εἰς τελείωσιν ἴῃ, ὁρῶμεν γεννῶν καὶ οὐκ ἀνεχόμενον ἐφ’ ἑαυτοῦ μένειν, ἀλλ’ ἕτερον ποιοῦν, οὐ μόνον ὅ τι ἂν προαίρεσιν ἔχῃ, ἀλλὰ καὶ ὅσα φύει ἄνευ προαιρέσεως, καὶ τὰ ἄψυχα δὲ μεταδιδόντα ἑαυτῶν καθόσον δύναται· οἷον τὸ πῦρ θερμαίνει, καὶ ψύχει ἡ χιών, καὶ τὰ φάρμακα δὲ εἰς ἄλλο ἐργάζεται οἷον αὐτά—πάντα τὴν ἀρχὴν κατὰ δύναμιν ἀπομιμούμενα εἰς ἀιδιότητά τε καὶ ἀγαθότητα. Πῶς οὖν τὸ τελεώτατον καὶ τὸ πρῶτον ἀγαθὸν ἐν αὑτῷ σταίη ὥσπερ φθονῆσαν ἑαυτοῦ ἢ ἀδυνατῆσαν, ἡ πάντων δύναμις; Πῶς δ’ ἂν ἔτι ἀρχὴ εἴη; Δεῖ δή τι καὶ ἀπ’ αὐτοῦ γενέσθαι, εἴπερ ἔσται τι καὶ τῶν ἄλλων παρ’ αὐτοῦ γε ὑποστάντων· ὅτι μὲν γὰρ ἀπ’ αὐτοῦ, ἀνάγκη. Δεῖ δὴ καὶ τιμιώτατον εἶναι τὸ γεννῶν τὰ ἐφεξῆς· δεῖ δὴ καὶ τιμιώτατον εἶναι τὸ γεννώμενον καὶ δεύτερον ἐκείνου τῶν ἄλλων ἄμεινον εἶναι.

2 Εἰ μὲν οὖν αὐτὸ νοῦς ἦν τὸ γεννῶν, νοῦ ἐνδεέστερον, προσεχέστερον δὲ νῷ καὶ ὅμοιον δεῖ εἶναι· ἐπεὶ δὲ ἐπέκεινα νοῦ τὸ γεννῶν, νοῦν εἶναι ἀνάγκη. Διὰ τί δὲ οὐ νοῦς, οὗ ἐνέργειά ἐστι νόησις; Νόησις δὲ τὸ νοητὸν ὁρῶσα καὶ πρὸς τοῦτο ἐπιστραφεῖσα καὶ ἀπ’ ἐκείνου οἷον ἀποτελουμένη καὶ τελειουμένη ἀόριστος μὲν αὐτὴ ὥσπερ ὄψις, ὁριζομένη δὲ ὑπὸ τοῦ νοητοῦ. Διὸ καὶ εἴρηται· ἐκ τῆς ἀορίστου δυάδος καὶ τοῦ ἑνὸς τὰ εἴδη καὶ οἱ ἀριθμοί· τοῦτο γὰρ ὁ νοῦς. Διὸ οὐχ ἁπλοῦς, ἀλλὰ πολλά, σύνθεσίν τε ἐμφαίνων, νοητὴν μέντοι, καὶ πολλὰ ὁρῶν ἤδη. Ἔστι μὲν οὖν καὶ αὐτὸς νοητόν, ἀλλὰ καὶ νοῶν· διὸ δύο ἤδη. Ἔστι δὲ καὶ ἄλλο τῷ μετ’ αὐτὸ νοητόν. Ἀλλὰ πῶς ἀπὸ τοῦ νοητοῦ ὁ νοῦς οὗτος; Τὸ νοητὸν ἐφ’ ἑαυτοῦ μένον καὶ οὐκ ὂν ἐνδεές, ὥσπερ τὸ ὁρῶν καὶ τὸ νοοῦν—ἐνδεὲς δὲ λέγω τὸ νοοῦν ὡς πρὸς ἐκεῖνο —οὐκ ἔστιν οἷον ἀναίσθητον, ἀλλ’ ἔστιν αὐτοῦ πάντα ἐν αὐτῷ καὶ σὺν αὐτῷ, πάντη διακριτικὸν ἑαυτοῦ, ζωὴ ἐν αὐτῷ καὶ πάντα ἐν αὐτῷ, καὶ ἡ κατανόησις αὐτοῦ αὐτὸ οἱονεὶ συναισθήσει οὖσα ἐν στάσει ἀιδίῳ καὶ νοήσει ἑτέρως ἢ κατὰ τὴν νοῦ νόησιν. Εἴ τι οὖν μένοντος αὐτοῦ ἐν αὐτῷ γίνεται, ἀπ’ αὐτοῦ τοῦτο γίνεται, ὅταν ἐκεῖνο μάλιστα ᾖ ὅ ἐστι. Μένοντος οὖν αὐτοῦ ἐν τῷ οἰκείῳ ἤθει ἐξ αὐτοῦ μὲν τὸ γινόμενον γίνεται, μένοντος δὲ γίνεται. Ἐπεὶ οὖν ἐκεῖνο μένει νοητόν, τὸ γινόμενον γίνεται νόησις· νόησις δὲ οὖσα καὶ νοοῦσα ἀφ’ οὗ ἐγένετο—ἄλλο γὰρ οὐκ ἔχει— νοῦς γίγνεται, ἄλλο οἷον νοητὸν καὶ οἷον ἐκεῖνο καὶ μίμημα καὶ εἴδωλον ἐκείνου. Ἀλλὰ πῶς μένοντος ἐκείνου γίνεται; Ἐνέργεια ἡ μέν ἐστι τῆς οὐσίας, ἡ δ’ ἐκ τῆς οὐσίας ἑκάστου· καὶ ἡ μὲν τῆς οὐσίας αὐτό ἐστιν ἐνέργεια ἕκαστον, ἡ δὲ ἀπ’ ἐκείνης, ἣν δεῖ παντὶ ἕπεσθαι ἐξ ἀνάγκης ἑτέραν οὖσαν αὐτοῦ· οἷον καὶ ἐπὶ τοῦ πυρὸς ἡ μέν τίς ἐστι συμπληροῦσα τὴν οὐσίαν θερμότης, ἡ δὲ ἀπ’ ἐκείνης ἤδη γινομένη ἐνεργοῦντος ἐκείνου τὴν σύμφυτον τῇ οὐσίᾳ ἐν τῷ μένειν πῦρ. Οὕτω δὴ κἀκεῖ· καὶ πολὺ πρότερον ἐκεῖ μένοντος αὐτοῦ ἐν τῷ οἰκείῳ ἤθει ἐκ τῆς ἐν αὐτῷ τελειότητος καὶ συνούσης ἐνεργείας ἡ γεννηθεῖσα ἐνέργεια ὑπόστασιν λαβοῦσα, ἅτε ἐκ μεγάλης δυνάμεως, μεγίστης μὲν οὖν ἁπασῶν, εἰς τὸ εἶναι καὶ οὐσίαν ἦλθεν· ἐκεῖνο γὰρ ἐπέκεινα οὐσίας ἦν. Καὶ ἐκεῖνο μὲν δύναμις πάντων, τὸ δὲ ἤδη τὰ πάντα. Εἰ δὲ τοῦτο τὰ πάντα, ἐκεῖνο ἐπέκεινα τῶν πάντων· ἐπέκεινα ἄρα οὐσίας· καὶ εἰ τὰ πάντα, πρὸ δὲ πάντων τὸ ἓν οὐ τὸ ἴσον ἔχον τοῖς πᾶσι, καὶ ταύτῃ δεῖ ἐπέκεινα εἶναι τῆς οὐσίας. Τοῦτο δὲ καὶ νοῦ· ἐπέκεινα ἄρα τι νοῦ. Τὸ γὰρ ὂν οὐ νεκρὸν οὐδὲ οὐ ζωὴ οὐδὲ οὐ νοοῦν· νοῦς δὴ καὶ ὂν ταὐτόν. Οὐ γὰρ τῶν πραγμάτων ὁ νοῦς—ὥσπερ ἡ αἴσθησις τῶν αἰσθητῶν—προόντων, ἀλλ’ αὐτὸς νοῦς τὰ πράγματα, εἴπερ μὴ εἴδη αὐτῶν κομίζεται. Πόθεν γάρ; Ἀλλ’ ἐνταῦθα μετὰ τῶν πραγμάτων καὶ ταὐτὸν αὐτοῖς καὶ ἕν· καὶ ἡ ἐπιστήμη δὲ τῶν ἄνευ ὕλης τὰ πράγματα.

7.5.4 Как от первого происходит то, что за первым следует, и о едином

1 Ежели есть нечто после первого, необходимо, чтобы оно происходило или прямо от него, или восходило к нему через какие-то посредства, так чтобы существовал чин вторых и третьих, причем второй возводился бы к первому, а третий ко второму.
Разумеется, до всего должно быть нечто простое: оно должно и отличаться от всего последующего, не смешиваясь с происходящим от него; и вместе с тем — на иной лад — у него должна быть возможность присутствовать во всем остальном, будучи при этом действительно единым, то есть не чем-то иным, а затем единым, но тем, о чем неверно даже сказать, что оно едино, о чем «нет ни рассуждения, ни науки», о чем говорится, что оно «запредельно бытию»;
(потому что если оно не будет простым, вне всякого случайного сочетания и сложения, и не будет действительно единым, оно не сможет быть началом);
и оно должно быть полностью самодовлеющим в силу своей простоты и предшествовать всему, потому что все, кроме первого, нуждается в том, что до него, и все, кроме простого, нуждается в содержащихся в нем простых, чтобы состоять из них. Такого рода единое должно быть единственным, потому что если б было другое такого рода, оба они были бы одним: мы говорим не о двух телах, и не о том, что единое — это некое первое тело, так как простого тела нет и тело рождается, а значит оно не начало; начало же «не имеет возникновения», и оно может быть первым не потому, что телесно, а потому действительно едино.
Поэтому если есть нечто иное после первого, оно уже не может быть простым. Поэтому оно будет единым-многим.
— Но откуда оно?
— От первого: оно не может появиться случайно, потому что в таком случае и то уже не будет началом всего.
— Но как оно происходит от первого?
— Если первое совершенно, если оно совершенней всего и есть первая сила, оно должно быть и самым сильным из всего сущего, так что все прочие силы насколько могут подражают ему. А мы видим: любое другое, ежели достигает совершенства, — рождает,
и для него невыносимо оставаться в себе самом, так что оно производит нечто иное;
причем я имею в виду не только то, что сознательно выбирает, но и то, что растет безо всякого выбора,
и неодушевленное, которое также, насколько может, делится своим:
например, огонь греет, холодит снег, и зелья также воздействуют на другое, чем оно, и всё всякий раз по возможности воспроизводит начало в его вечности и благости.
Но как же тогда самому совершенному и первому благу оставаться в себе самом, словно ему жалко своего, или словно оно — первая сила — бессильно?
И как оно тогда может быть началом?
Вот почему и от него должно нечто возникнуть, если только нечто будет существовать и если при этом за исключением его одного все остальное — появляется;
согласимся, необходимо, чтобы все это происходило от него, и то, что рождает все последующее, должно занимать самое высокое место, а рожденное и второе после него должно быть лучше всего остального.

2 Но если бы этим, рождающим, был ум, рожденное должно быть ущербнее ума, но при этом быть самым близким к уму и быть похожим на него. А поскольку рождающее запредельно уму, необходимо, чтобы рожденное было умом.
— Почему же рождающее не ум, чья деятельность — мышление?
— Мышление, — поскольку оно созерцает умопостигаемое, и обращено к нему, и им создается и доводится до совершенства, — само по себе (как и зрение) лишено определенности, а получает ее от умопостигаемого.
Поэтому и сказано: от неопределенной двоицы и единого — виды и числа, что и есть ум. Поэтому он не есть нечто простое, но многое, поскольку обнаруживает сложность (разумеется, умопостигаемую) и видит уже многое. Поэтому он и сам есть умопостигаемое, но также и мыслящее: то есть уже два. Кроме того он отличается от единого потому, что мыслится после него.
— Но как этот ум происходит от умопостигаемого?
— Умопостигаемое, хотя оно и пребывает в себе и не нуждается для этого в чем-то ином (в отличие от созерцающего и мыслящего: я имею в виду, что мыслящее нуждается в предмете мысли), не есть при этом нечто, скажем, бесчувственное. Наоборот, все то, что в нем, есть предмет его мысли и едино с ним; оно всецело различает само себя, в нем есть жизнь и в нем — всё, так что осмысление им самого себя, будучи своего рода самоощущением, есть оно же само в вечном пребывании и мышлении, отличном от мышления ума.
Поэтому если в нем — при его неподвижности — нечто возникает, то это возникает от него, когда оно более всего будет тем, что оно есть.
Поэтому «покамест оно неизменно пребывает в свойственном ему обыкновении», возникающее возникает, конечно, из него, но именно «покамест оно пребывает».
Итак, когда оно пребывает умопостигаемым, возникающее оказывается мышлением; а будучи мышлением и мысля то, откуда оно возникло (потому что никакого другого предмета мысли у него нет), оно оказывается умом как неким иным умопостигаемым, то есть вроде как — тем, и в то же время — подобием и отображением того.
— Но как оно возникает, покамест то пребывает?
— У каждого одно есть действие его сущности, а другое — идущее от сущности. Действие сущности и есть каждое само по себе; а действие, идущее от сущности, должно необходимым образом сопровождать ее, при этом от нее отличаясь.
Например, огонь: и у него одно действие есть составляющая его сущность теплота, а другое, которое возникает уже от этого, когда он действует по природе свойственным ему действием, неизменно пребывая при этом огнем.
То же самое и там, только там — в еще большей степени: «покамест оно неизменно пребывает в свойственном ему обыкновении»,
из того совершенства, которое есть в нем, и от свойственного ему действия
рожденное действие, получившее собственное бытие, — поскольку оно получило его от великой силы, собственно говоря, от величайшей из всех вообще, —
становится чистым бытием и сущностью по той причине, что то — «за пределами сущности».
Так что то — возможность всего, а это — уже всё.
Но если это — всё, то — за пределами всего; поэтому оно за пределами сущности;
и если есть всё, а до всего — единое, никак не равное всему, — отсюда также следует, что оно должно быть за пределами сущности, а тем самым и за пределами ума.
Значит, есть нечто за пределами ума.
Потому что сущее — не нечто мертвое, не отсутствие жизни, не отсутствие мысли; а ум и сущее — одно и то же.
Дело в том, что ум не направлен на некие предметы, существующие до него, каковы чувства по отношению к чувственно воспринимаемому; но сам «ум и есть эти предметы», если уж он не получает их виды извне. Да и откуда?
Так что он здесь — вместе со своими предметами, и он тождествен им и одно с ними.
И знание невещественного также есть сами познаваемые предметы.