ΠΕΡΙ ΑΙΩΝΟΣ ΚΑΙ ΧΡΟΝΟΥ

1 Τὸν αἰῶνα καὶ τὸν χρόνον ἕτερον λέγοντες ἑκάτερον εἶναι καὶ τὸν μὲν περὶ τὴν ἀίδιον εἶναι φύσιν, τὸν δὲ χρόνον περὶ τὸ γινόμενον καὶ τόδε τὸ πᾶν, αὐτόθεν μὲν καὶ ὥσπερ ταῖς τῆς ἐννοίας ἀθροωτέραις ἐπιβολαῖς ἐναργές τι παρ’ αὐτοῖς περὶ αὐτῶν ἐν ταῖς ψυχαῖς ἔχειν πάθος νομίζομεν λέγοντές τε ἀεὶ καὶ παρ’ ἅπαντα ὀνομάζοντες. Πειρώμενοι μὴν εἰς ἐπίστασιν αὐτῶν ἰέναι καὶ οἷον ἐγγὺς προσελθεῖν πάλιν αὖ ταῖς γνώμαις ἀποροῦντες τὰς τῶν παλαιῶν ἀποφάσεις περὶ αὐτῶν ἄλλος ἄλλας, τάχα δὲ καὶ ἄλλως τὰς αὐτὰς λαβόντες ἐπὶ τούτων ἀναπαυσάμενοι καὶ αὔταρκες νομίσαντες, εἰ ἔχοιμεν ἐρωτηθέντες τὸ δοκοῦν ἐκείνοις λέγειν, ἀγαπήσαντες ἀπαλλαττόμεθα τοῦ ζητεῖν ἔτι περὶ αὐτῶν. Εὑρηκέναι μὲν οὖν τινας τῶν ἀρχαίων καὶ μακαρίων φιλοσόφων τὸ ἀληθὲς δεῖ νομίζειν· τίνες δ’ οἱ τυχόντες μάλιστα, καὶ πῶς ἂν καὶ ἡμῖν σύνεσις περὶ τούτων γένοιτο, ἐπισκέψασθαι προσήκει. Καὶ πρότερον περὶ τοῦ αἰῶνος ζητεῖν, τί ποτε νομίζουσιν εἶναι αὐτὸν οἱ ἕτερον τοῦ χρόνου τιθέντες εἶναι· γνωσθέντος γὰρ τοῦ κατὰ τὸ παράδειγμα ἑστῶτος καὶ τὸ τῆς εἰκόνος αὐτοῦ, ὃν δὴ χρόνον λέγουσιν εἶναι, τάχ’ ἂν σαφὲς γένοιτο. Εἰ δέ τις πρὸ τοῦ τὸν αἰῶνα θεάσασθαι τὸν χρόνον ὅς ἐστι φαντασθείη, γένοιτ’ ἂν καὶ τούτῳ ἐντεῦθεν ἐκεῖ κατὰ ἀνάμνησιν ἐλθόντι ᾧ ἄρα ὡμοίωτο ὁ χρόνος θεάσασθαι, εἴπερ ὁμοιότητα οὗτος πρὸς ἐκεῖνον ἔχοι.

2 Τίνα οὖν ποτε χρὴ φάναι τὸν αἰῶνα εἶναι; Ἆρά γε τὴν νοητὴν αὐτὴν οὐσίαν, ὥσπερ ἂν εἴ τις λέγοι τὸν χρόνον τὸν σύμπαντα οὐρανὸν καὶ κόσμον εἶναι; Καὶ γὰρ αὖ καὶ ταύτην τὴν δόξαν ἔσχον τινές, φασι, περὶ τοῦ χρόνου. Ἐπεὶ γὰρ σεμνότατόν τι τὸν αἰῶνα εἶναι φανταζόμεθα καὶ νοοῦμεν, σεμνότατον δὲ τὸ τῆς νοητῆς φύσεως, καὶ οὐκ ἔστιν εἰπεῖν ὅ τι σεμνότερον ὁποτερονοῦν—τοῦ δ’ ἐπέκεινα οὐδὲ τοῦτο κατηγορητέον—εἰς ταὐτὸν ἄν τις οὕτω συνάγοι. Καὶ γὰρ αὖ ὅ τε κόσμος ὁ νοητὸς ὅ τε αἰὼν περιεκτικὰ ἄμφω καὶ τῶν αὐτῶν. Ἀλλ’ ὅταν τὰ ἕτερα ἐν θατέρῳ λέγωμεν—ἐν τῷ αἰῶνι— κεῖσθαι, καὶ ὅταν τὸ αἰώνιον κατηγορῶμεν αὐτῶν—ἡ μὲν γάρ, φησι, τοῦ παραδείγματος φύσις ἐτύγχανεν οὖσα αἰώνιος, —ἄλλο τὸν αἰῶνα πάλιν αὖ λέγομεν, εἶναι μέντοι περὶ ἐκείνην ἢ ἐν ἐκείνῃ ἢ παρεῖναι ἐκείνῃ φαμέν. Τὸ δὲ σεμνὸν ἑκάτερον εἶναι ταὐτότητα οὐ δηλοῖ· ἴσως γὰρ ἂν καὶ τῷ ἑτέρῳ αὐτῶν παρὰ τοῦ ἑτέρου τὸ σεμνὸν γίνοιτο. Ἥ τε περιοχὴ τῷ μὲν ὡς μερῶν ἔσται, τῷ δὲ αἰῶνι ὁμοῦ τὸ ὅλον οὐχ ὡς μέρος, ἀλλ’ ὅτι πάντα τὰ τοιαῦτα οἷα αἰώνια κατ’ αὐτόν. Ἀλλ’ ἆρα κατὰ τὴν στάσιν φατέον τὴν ἐκεῖ τὸν αἰῶνα εἶναι, ὥσπερ ἐνταῦθα τὸν χρόνον κατὰ τὴν κίνησίν φασιν; Ἀλλ’ εἰκότως ἄν τις τὸν αἰῶνα ζητήσειε πότερα ταὐτὸν τῇ στάσει λέγοντες ἢ οὐχ ἁπλῶς, ἀλλὰ τῇ στάσει τῇ περὶ τὴν οὐσίαν. Εἰ μὲν γὰρ τῇ στάσει ταὐτόν, πρῶτον μὲν οὐκ ἐροῦμεν αἰώνιον τὴν στάσιν, ὥσπερ οὐδὲ τὸν αἰῶνα αἰώνιον· τὸ γὰρ αἰώνιον τὸ μετέχον αἰῶνος. Ἔπειτα ἡ κίνησις πῶς αἰώνιον; Οὕτω γὰρ ἂν καὶ στάσιμον εἴη. Εἶτα πῶς ἔχει ἡ τῆς στάσεως ἔννοια ἐν αὐτῇ τὸ ἀεί; Λέγω δὲ οὐ τὸ ἐν χρόνῳ, ἀλλὰ οἷον νοοῦμεν, ὅταν τὸ ἀίδιον λέγωμεν. Εἰ δὲ τῇ τῆς οὐσίας στάσει, ἔξω πάλιν αὖ τὰ ἄλλα γένη τοῦ αἰῶνος ποιήσομεν. Εἶτα τὸν αἰῶνα οὐ μόνον ἐν στάσει δεῖ νοεῖν, ἀλλὰ καὶ ἐν ἑνί· εἶτα καὶ ἀδιάστατον, ἵνα μὴ ταὐτὸν ᾖ χρόνῳ· ἡ δὲ στάσις οὔτε τὴν τοῦ ἓν οὔτε τὴν τοῦ ἀδιαστάτου ἔχει ἔννοιαν ἐν αὐτῇ, ᾗ στάσις. Εἶτα τοῦ μὲν αἰῶνος κατηγοροῦμεν τὸ μένειν ἐν ἑνί· μετέχοι ἂν οὖν στάσεως, ἀλλ’ οὐκ αὐτοστάσις εἴη.

3 Τί ἂν οὖν εἴη τοῦτο, καθ’ ὃ τὸν κόσμον πάντα τὸν ἐκεῖ αἰώνιον λέγομεν καὶ ἀίδιον εἶναι, καὶ τί ἡ ἀιδιότης, εἴτε ταὐτὸν καὶ ἡ αὐτὴ τῷ αἰῶνι, εἴτε κατ’ αὐτὴν ὁ αἰών; Ἆρά γε καθ’ ἕν τι δεῖ, ἀλλὰ ἐκ πολλῶν συνηθροισμένην τινὰ νόησιν, ἢ καὶ φύσιν εἴτ’ ἐπακολουθοῦσαν τοῖς ἐκεῖ εἴτε συνοῦσαν εἴτ’ ἐνορωμένην, πάντα δὲ ταῦτα ἐκείνην μίαν μὲν οὖσαν, πολλὰ δὲ δυναμένην καὶ πολλὰ οὖσαν; Καὶ ὅ γε τὴν πολλὴν δύναμιν εἰσαθρήσας κατὰ μὲν τοδὶ τὸ οἷον ὑποκείμενον λέγει οὐσίαν, εἶτα κίνησιν τοῦτο, καθ’ ὃ ζωὴν ὁρᾷ, εἶτα στάσιν τὸ πάντη ὡσαύτως, θάτερον δὲ καὶ ταὐτόν, ᾗ ταῦτα ὁμοῦ ἕν. Οὕτω δὴ καὶ συνθεὶς πάλιν αὖ εἰς ἓν ὁμοῦ 〈ὥστε〉 εἶναι ζωὴν μόνην, ἐν τούτοις τὴν ἑτερότητα συστείλας καὶ τῆς ἐνεργείας τὸ ἄπαυστον καὶ τὸ ταὐτὸν καὶ οὐδέποτε ἄλλο καὶ οὐκ ἐξ ἄλλου εἰς ἄλλο νόησιν ἢ ζωήν, ἀλλὰ τὸ ὡσαύτως καὶ ἀεὶ ἀδιαστάτως, ταῦτα πάντα ἰδὼν αἰῶνα εἶδεν ἰδὼν ζωὴν μένουσαν ἐν τῷ αὐτῷ ἀεὶ παρὸν τὸ πᾶν ἔχουσαν, ἀλλ’ οὐ νῦν μὲν τόδε, αὖθις δ’ ἕτερον, ἀλλ’ ἅμα τὰ πάντα, καὶ οὐ νῦν μὲν ἕτερα, αὖθις δ’ ἕτερα, ἀλλὰ τέλος ἀμερές, οἷον ἐν σημείῳ ὁμοῦ πάντων ὄντων καὶ οὔποτε εἰς ῥύσιν προιόντων, ἀλλὰ μένοντος ἐν τῷ αὐτῷ ἐν αὑτῷ καὶ οὐ μὴ μεταβάλλοντος, ὄντος δ’ ἐν τῷ παρόντι ἀεί, ὅτι οὐδὲν αὐτοῦ παρῆλθεν οὐδ’ αὖ γενήσεται, ἀλλὰ τοῦτο ὅπερ ἔστι, τοῦτο καὶ ὄντος· ὥστε εἶναι τὸν αἰῶνα οὐ τὸ ὑποκείμενον, ἀλλὰ τὸ ἐξ αὐτοῦ τοῦ ὑποκειμένου οἷον ἐκλάμπον κατὰ τὴν [τοῦ] ἣν ἐπαγγέλλεται περὶ τοῦ μὴ μέλλοντος, ἀλλὰ ἤδη ὄντος, ταυτότητα, ὡς ἄρα οὕτως καὶ οὐκ ἄλλως. Τί γὰρ ἂν καὶ ὕστερον αὐτῷ γένοιτο, ὃ μὴ νῦν ἐστι; Μηδ’ αὖ ὕστερον ἐσομένου, ὃ μὴ ἔστιν ἤδη. Οὔτε γὰρ ἔστιν, ἀφ’ οὗ εἰς τὸ νῦν ἥξει· ἐκεῖνο γὰρ ἦν οὐκ ἄλλο, ἀλλὰ τοῦτο· οὔτε μέλλοντος ἔσεσθαι, ὃ μὴ νῦν ἔχει. Ἐξ ἀνάγκης οὔτε τὸ ἦν ἕξει περὶ αὐτό· τί γὰρ ἔστιν, ὃ ἦν αὐτῷ καὶ παρελήλυθεν; Οὔτε τὸ ἔσται· τί γὰρ ἔσται αὐτῷ; Λείπεται δὴ ἐν τῷ εἶναι τοῦτο ὅπερ ἔστιν εἶναι. Ὃ οὖν μήτε ἦν, μήτε ἔσται, ἀλλ’ ἔστι μόνον, τοῦτο ἑστὼς ἔχον τὸ εἶναι τῷ μὴ μεταβάλλειν εἰς τὸ ἔσται μηδ’ αὖ μεταβεβληκέναι ἐστὶν ὁ αἰών. Γίνεται τοίνυν ἡ περὶ τὸ ὂν ἐν τῷ εἶναι ζωὴ ὁμοῦ πᾶσα καὶ πλήρης ἀδιάστατος πανταχῇ τοῦτο, ὃ δὴ ζητοῦμεν, αἰών.

4 Οὐκ ἔξωθεν δὲ δεῖ συμβεβηκέναι νομίζειν τοῦτον ἐκείνῃ τῇ φύσει, ἀλλ’ ἐκείνη καὶ ἐξ ἐκείνης καὶ σὺν ἐκείνῃ. Ἐνορᾶται γὰρ ἐνὼν παρ’ αὐτῆς, ὅτι καὶ τὰ ἄλλα πάντα ὅσα λέγομεν ἐκεῖ εἶναι ἐνυπάρχοντα ὁρῶντες λέγομεν ἐκ τῆς οὐσίας ἅπαντα καὶ σὺν τῇ οὐσίᾳ. Τὰ γὰρ πρώτως ὄντα συνόντα δεῖ τοῖς πρώτοις καὶ ἐν τοῖς πρώτοις εἶναι· ἐπεὶ καὶ τὸ καλὸν ἐν αὐτοῖς καὶ ἐξ αὐτῶν καὶ ἡ ἀλήθεια ἐν αὐτοῖς. Καὶ τὰ μὲν ὥσπερ ἐν μέρει τοῦ παντὸς ὄντος, τὰ δ’ ἐν παντί, ὥσπερ καὶ τὸ ἀληθῶς τοῦτο πᾶν οὐκ ἐκ τῶν μερῶν ἠθροισμένον, ἀλλὰ τὰ μέρη γεννῆσαν αὐτό, ἵνα καὶ ταύτῃ ὡς ἀληθῶς πᾶν ᾖ. Καὶ ἡ ἀλήθεια δὲ οὐ συμφωνία πρὸς ἄλλο ἐκεῖ, ἀλλ’ αὐτοῦ ἑκάστου οὗπερ ἀλήθεια. Δεῖ δὴ τὸ πᾶν τοῦτο τὸ ἀληθινόν, εἴπερ ἔσται πᾶν ὄντως, μὴ μόνον εἶναι πᾶν ᾗ ἐστι τὰ πάντα, ἀλλὰ καὶ τὸ πᾶν ἔχειν οὕτως ὡς μηδενὶ ἐλλείπειν. Εἰ τοῦτο, οὐδ’ ἔσται τι αὐτῷ· εἰ γὰρ ἔσται, ἐλλεῖπον ἦν τούτῳ· οὐκ ἄρα ἦν πᾶν. Παρὰ φύσιν δὲ τί ἂν αὐτῷ γένοιτο; Πάσχει γὰρ οὐδέν. Εἰ οὖν μηδὲν αὐτῷ γένοιτο, οὐδὲ μέλλει οὐδὲ ἔσται οὐδ’ ἐγένετο. Τοῖς μὲν οὖν γενητοῖς, εἰ ἀφέλοις τὸ «ἔσται», ἅτε ἐπικτωμένοις ἀεὶ εὐθὺς ὑπάρχει μὴ εἶναι· τοῖς δὲ μὴ τοιούτοις, εἰ προσθείης τὸ «ἔσται», ὑπάρχει τὸ ἔρρειν ἐκ τῆς τοῦ εἶναι ἕδρας· δῆλον γὰρ ὅτι ἦν αὐτοῖς τὸ εἶναι οὐ σύμφυτον, εἰ γίγνοιτο ἐν τῷ μέλλειν καὶ γενέσθαι καὶ ἔσεσθαι εἰς ὕστερον. Κινδυνεύει γὰρ τοῖς μὲν γενητοῖς ἡ οὐσία εἶναι τὸ ἐκ τοῦ ἐξ ἀρχῆς εἶναι τῆς γενέσεως, μέχριπερ ἂν εἰς ἔσχατον ἥκῃ τοῦ χρόνου, ἐν ᾧ μηκέτ’ ἐστί· τοῦτο δὴ τὸ «ἔστιν» εἶναι, καί, εἴ τις τοῦτο παρέλοιτο, ἠλαττῶσθαι ὁ βίος· ὥστε καὶ τὸ εἶναι. Καὶ τῷ παντὶ δεῖ, εἰς ὅπερ οὕτως ἔσται. Διὸ καὶ σπεύδει πρὸς τὸ μέλλον εἶναι καὶ στῆναι οὐ θέλει ἕλκον τὸ εἶναι αὑτῷ ἐν τῷ τι ἄλλο καὶ ἄλλο ποιεῖν καὶ κινεῖσθαι κύκλῳ ἐφέσει τινὶ οὐσίας· ὥστε εἶναι ἡμῖν εὑρημένον καὶ τὸ αἴτιον τῆς κινήσεως τῆς οὕτω σπευδούσης ἐπὶ τὸ ἀεὶ εἶναι τῷ μέλλοντι. Τοῖς δὲ πρώτοις καὶ μακαρίοις οὐδὲ ἔφεσίς ἐστι τοῦ μέλλοντος· ἤδη γάρ εἰσι τὸ ὅλον, καὶ ὅπερ αὐτοῖς οἷον ὀφείλεται ζῆν ἔχουσι πᾶν· ὥστε οὐδὲν ζητοῦσι, διότι τὸ μέλλον αὐτοῖς οὐδέν ἐστιν οὐδ’ ἄρα ἐκεῖνο, ἐν ᾧ τὸ μέλλον. Ἡ οὖν τοῦ ὄντος παντελὴς οὐσία καὶ ὅλη, οὐχ ἡ ἐν τοῖς μέρεσι μόνον, ἀλλὰ καὶ ἡ ἐν τῷ μηδ’ ἂν ἔτι ἐλλείψειν καὶ [τὸ] μηδὲν ἂν μὴ ὂν αὐτῇ προσγενέσθαι—οὐ γὰρ μόνα τὰ ὄντα πάντα δεῖ παρεῖναι τῷ παντὶ καὶ ὅλῳ, ἀλλὰ καὶ μηδὲν τοῦ ποτε μὴ ὄντος—αὕτη ἡ διάθεσις αὐτοῦ καὶ φύσις εἴη ἂν αἰών· αἰὼν γὰρ ἀπὸ τοῦ ἀεὶ ὄντος.

5 Τοῦτο δέ, ὅταν τινὶ προσβαλὼν τῇ ψυχῇ ἔχω λέγειν περὶ αὐτοῦ, μᾶλλον δὲ ὁρᾶν αὐτὸ τοιοῦτον οἷον μηδὲν περὶ αὐτὸ ὅλως γεγονέναι—εἰ γὰρ τοῦτο, οὐκ ἀεὶ ὄν, ἢ οὐκ ἀεί τι ὅλον ὄν—ἆρ’ οὖν ἤδη ἀίδιον, εἰ μὴ καὶ ἐνυπάρχοι αὐτῷ τοιαύτη φύσις, ὡς πίστιν ἔχειν περὶ αὐτοῦ, ὡς οὕτω καὶ μὴ ἄλλως ἔτι, ὡς, εἰ πάλιν προσβάλοις, εὑρεῖν τοιοῦτον; Τί οὖν, εἰ μηδὲ ἀφίσταιτό τις αὐτοῦ τῆς θέας, ἀλλὰ συνὼν εἴη τῆς φύσεως ἀγασθεὶς καὶ δυνατὸς τοῦτο πράττειν ἀτρύτῳ φύσει; Ἢ δραμὼν καὶ αὐτὸς εἰς αἰῶνα ἔσται καὶ οὐκ ἀποκλίνων οὐδαμῇ, ἵν’ ᾖ ὅμοιος καὶ αἰώνιος, τῷ ἐν αὐτῷ αἰωνίῳ τὸν αἰῶνα καὶ τὸ αἰώνιον θεώμενος. Εἰ οὖν τὸ οὕτως ἔχον αἰώνιον καὶ ἀεὶ ὄν, τὸ μὴ ἀποκλῖνον εἰς ἑτέραν φύσιν κατὰ μηδὲν, ζωὴν ἔχον, ἣν ἔχει πᾶσαν ἤδη, οὐ προσλαβὸν οὐδὲ προσλαμβάνον ἢ προσληψόμενον, εἴη ἂν ἀίδιον μὲν τὸ οὕτως ἔχον, ἀιδιότης δὲ ἡ τοιαύτη κατάστασις τοῦ ὑποκειμένου ἐξ αὐτοῦ οὖσα καὶ ἐν αὐτῷ, αἰὼν δὲ τὸ ὑποκείμενον μετὰ τῆς τοιαύτης καταστάσεως ἐμφαινομένης. Ὅθεν σεμνὸν ὁ αἰών, καὶ ταὐτὸν τῷ θεῷ ἡ ἔννοια λέγει· λέγει δὲ τούτῳ τῷ θεῷ. Καὶ καλῶς ἂν λέγοιτο ὁ αἰὼν θεὸς ἐμφαίνων καὶ προφαίνων ἑαυτὸν οἷός ἐστι, τὸ εἶναι ὡς ἀτρεμὲς καὶ ταὐτὸν καὶ οὕτως καὶ τὸ βεβαίως ἐν ζωῇ. Εἰ δ’ ἐκ πολλῶν λέγομεν αὐτόν, οὐ δεῖ θαυμάζειν· πολλὰ γὰρ ἕκαστον τῶν ἐκεῖ διὰ δύναμιν ἄπειρον· ἐπεὶ καὶ τὸ ἄπειρον τὸ μὴ ἂν ἐπιλείπειν, καὶ τοῦτο κυρίως, ὅτι μηδὲν αὐτοῦ ἀναλίσκει. Καὶ εἴ τις οὕτω τὸν αἰῶνα λέγοι ζωὴν ἄπειρον ἤδη τῷ πᾶσαν εἶναι καὶ μηδὲν ἀναλίσκειν αὐτῆς τῷ μὴ παρεληλυθέναι μηδ’ αὖ μέλλειν—ἤδη γὰρ οὐκ ἂν εἴη πᾶσα—ἐγγὺς ἂν εἴη τοῦ ὁρίζεσθαι. [Τὸ γὰρ ἑξῆς «τῷ πᾶσαν εἶναι καὶ μηδὲν ἀναλίσκειν» ἐξήγησις ἂν εἴη τοῦ «ἄπειρον ἤδη εἶναι.»]

6 Ἐπειδὴ δὲ ἡ τοιαύτη φύσις οὕτω παγκάλη καὶ ἀίδιος περὶ τὸ ἓν καὶ ἀπ’ ἐκείνου καὶ πρὸς ἐκεῖνο, οὐδὲν ἐκβαίνουσα ἀπ’ αὐτοῦ, μένουσα δὲ ἀεὶ περὶ ἐκεῖνο καὶ ἐν ἐκείνῳ καὶ ζῶσα κατ’ ἐκεῖνο, εἴρηταί τε, ὡς ἐγὼ οἶμαι, τοῦτο τῷ Πλάτωνι καλῶς καὶ βαθείᾳ τῇ γνώμῃ καὶ οὐκ ἄλλως, τοῦτο δὴ τὸ μένοντος αἰῶνος ἐν ἑνί, ἵνα μὴ μόνον ᾖ αὐτὸς αὑτὸν εἰς ἓν πρὸς ἑαυτὸν ἄγων, ἀλλ’ ἢ περὶ τὸ ἓν τοῦ ὄντος ζωὴ ὡσαύτως, τοῦτο ὃ δὴ ζητοῦμεν· [καὶ τὸ οὕτω μένον αἰὼν εἶναι.] Τὸ γὰρ τοῦτο καὶ οὕτω μένον καὶ αὐτὸ τὸ μένον ὅ ἐστιν ἐνέργεια ζωῆς μενούσης παρ’ αὐτῆς πρὸς ἐκεῖνο καὶ ἐν ἐκείνῳ καὶ οὔτε τὸ εἶναι οὔτε τὸ ζῆν ψευδομένη ἔχοι ἂν τὸ αἰὼν εἶναι. Τὸ γὰρ ἀληθῶς εἶναί ἐστι τὸ οὐδέποτε μὴ εἶναι οὐδ’ ἄλλως εἶναι· τοῦτο δὲ ὡσαύτως εἶναι· τοῦτο δὲ ἀδιαφόρως εἶναι. Οὐκ ἔχει οὖν ὁτιοῦν [τὸ] ἄλλο καὶ ἄλλο, οὐδ’ ἄρα διαστήσεις, οὐδ’ ἐξελίξεις, οὐδὲ προάξεις, οὐδὲ παρατενεῖς, οὐδ’ ἄρα οὐδὲ πρότερον αὐτοῦ οὐδέ τι ὕστερον λαβεῖν ἔχεις. Εἰ οὖν μήτε πρότερον μήτε ὕστερον περὶ αὐτό, τὸ δ’ «ἔστιν» ἀληθέστατον τῶν περὶ αὐτὸ καὶ αὐτό, καὶ οὕτω δέ, ὅτι ἐστὶν ὡς οὐσίᾳ ἢ τῷ ζῆν, πάλιν αὖ ἥκει ἡμῖν τοῦτο, ὃ δὴ λέγομεν, ὁ αἰών. Ὅταν δὲ τὸ ἀεὶ λέγωμεν καὶ τὸ οὐ ποτὲ μὲν ὄν, ποτὲ δὲ μὴ ὄν, ἡμῶν, ἕνεκα [τῆς σαφηνείας] δεῖ νομίζειν λέγεσθαι· ἐπεὶ τό γε ἀεὶ τάχ’ ἂν οὐ κυρίως λέγοιτο, ἀλλὰ ληφθὲν εἰς δήλωσιν τοῦ ἀφθάρτου πλανῷ ἂν τὴν ψυχὴν εἰς ἔκτασιν τοῦ πλείονος καὶ ἔτι ὡς μὴ ἐπιλείψοντός ποτε. Τὸ δὲ ἴσως βέλτιον ἦν μόνον τὸ «ὢν» λέγειν. Ἀλλὰ ὥσπερ τὸ ὂν ἀρκοῦν ὄνομα τῇ οὐσίᾳ, ἐπειδὴ καὶ τὴν γένεσιν οὐσίαν ἐνόμιζον, ἐδεήθησαν πρὸς τὸ μαθεῖν καὶ προσθήκης τοῦ ἀεί. Οὐ γὰρ ἄλλο μέν ἐστιν ὄν, ἄλλο δὲ τὸ ἀεὶ ὄν, ὥσπερ οὐδ’ ἄλλο μὲν φιλόσοφος, ἄλλο δὲ ὁ ἀληθινός· ἀλλ’ ὅτι τὸ ὑποδυόμενον ἦν φιλοσοφίαν, ἡ προσθήκη τοῦ ἀληθινοῦ ἐγένετο. Οὕτω καὶ τῷ ὄντι τὸ ἀεὶ καὶ τῷ «ὢν» τὸ ἀεί, ὥστε λέγεσθαι «ἀεὶ ὤν»· διὸ ληπτέον τὸ ἀεὶ οἷον «ἀληθῶς ὢν» λέγεσθαι καὶ συναιρετέον τὸ ἀεὶ εἰς ἀδιάστατον δύναμιν τὴν οὐδὲν δεομένην οὐδενὸς μεθ’ ὃ ἤδη ἔχει· ἔχει δὲ τὸ πᾶν. Πᾶν οὖν καὶ ὂν καὶ κατὰ πᾶν οὐκ ἐνδεὲς καὶ οὐ ταύτῃ μὲν πλῆρες, ἄλλῃ δὲ ἐλλεῖπον ἡ τοιαύτη φύσις. Τὸ γὰρ ἐν χρόνῳ, κἂν τέλειον ᾖ, ὡς δοκεῖ, οἷον σῶμά τι ἱκανὸν ψυχῇ τέλειον, δεόμενον καὶ τοῦ ἔπειτα, ἐλλεῖπον τῷ χρόνῳ, οὗ δεῖται, ἅτε σὺν ἐκείνῳ, εἰ παρείη αὐτῷ καὶ συνθέοι, ὂν ἀτελές· ταύτῃ ὂν ὁμωνύμως ἂν τέλειον λέγοιτο. Ὅτῳ δὲ ὑπάρχει μηδὲ τοῦ ἔπειτα δεῖσθαι μήτε εἰς χρόνον ἄλλον μεμετρημένον μήτε τὸν ἄπειρον καὶ ἀπείρως ἐσόμενον, ἀλλ’ ὅπερ δεῖ εἶναι, τοῦτο ἔχει, τοῦτό ἐστιν οὗ ἡ ἔννοια ἐπορέγεται, ᾧ τὸ εἶναι οὐκ ἐκ τοῦ τοσοῦδε, ἀλλὰ πρὸ τοῦ τοσοῦδε. Ἔπρεπε γὰρ αὐτῷ μηδὲ τοσῷδε ὄντι πάντη μηδενὸς ἐφάπτεσθαι τοσοῦδε, ἵνα μὴ ἡ ζωὴ αὐτοῦ μερισθεῖσα τὸ καθαρῶς ἀμερὲς αὐτοῦ ἀνέλῃ, ἀλλ’ ᾖ καὶ τῇ ζωῇ ἀμερὲς καὶ τῇ οὐσίᾳ. Τὸ δ’ «ἀγαθὸς ἦν» ἀναφέρει εἰς ἔννοιαν τοῦ παντὸς σημαίνων τῷ ἐπέκεινα παντὶ τὸ μὴ ἀπὸ χρόνου τινός· ὥστε μηδὲ τὸν κόσμον ἀρχήν τινα χρονικὴν εἰληφέναι τῆς αἰτίας τοῦ εἶναι αὐτῷ τὸ πρότερον παρεχούσης. Ἀλλ’ ὅμως δηλώσεως χάριν τοῦτο εἰπὼν μέμφεται ὕστερον καὶ τούτῳ τῷ ὀνόματι ὡς οὐδ’ αὐτοῦ ὀρθῶς πάντη λεγομένου ἐπὶ τῶν τὸν λεγόμενον καὶ νοούμενον αἰῶνα εἰληχότων.

7 Ταῦτα οὖν λέγομεν ἆρά γε μαρτυροῦντες ἑτέροις καὶ ὡς περὶ ἀλλοτρίων τοὺς λόγους ποιούμεθα; Καὶ πῶς; Τίς γὰρ ἂν σύνεσις γένοιτο μὴ ἐφαπτομένοις; Πῶς δ’ ἂν ἐφαψαίμεθα τοῖς ἀλλοτρίοις; Δεῖ ἄρα καὶ ἡμῖν μετεῖναι τοῦ αἰῶνος. Ἀλλὰ ἐν χρόνῳ οὖσι πῶς; Ἀλλὰ πῶς ἐν χρόνῳ καὶ πῶς ἐν αἰῶνι ἔστιν εἶναι, γνωσθείη ἂν εὑρεθέντος πρότερον τοῦ χρόνου. Καὶ τοίνυν καταβατέον ἡμῖν ἐξ αἰῶνος ἐπὶ τὴν ζήτησιν τοῦ χρόνου καὶ τὸν χρόνον· ἐκεῖ μὲν γὰρ ἦν ἡ πορεία πρὸς τὸ ἄνω, νῦν δὲ λέγωμεν ἤδη οὐ πάντη καταβάντες, ἀλλ’ οὕτως, ὥσπερ κατέβη χρόνος. Εἰ μὲν περὶ χρόνου εἰρημένον μηδὲν ἦν τοῖς παλαιοῖς καὶ μακαρίοις ἀνδράσιν, ἐχρῆν τῷ αἰῶνι ἐξ ἀρχῆς συνείραντας τὸ ἐφεξῆς λέγειν τὰ δοκοῦντα περὶ αὐτοῦ, πειρωμένους τῇ ἐννοίᾳ αὐτοῦ ἣν κεκτήμεθα ἐφαρμόζειν τὴν λεγομένην ὑφ’ ἡμῶν δόξαν· νῦν δ’ ἀναγκαῖον πρότερον λαβεῖν τὰ μάλιστα ἀξίως λόγου εἰρημένα σκοποῦντας, εἴ τινι αὐτῶν συμφώνως ὁ παρ’ ἡμῶν ἕξει λόγος. Τριχῇ δ’ ἴσως διαιρετέον τοὺς λεγομένους περὶ αὐτοῦ λόγους τὴν πρώτην. Ἢ γὰρ κίνησις ἡ λεγομένη, ἢ τὸ κινούμενον λέγοι ἄν, ἢ κινήσεώς τι τὸν χρόνον· τὸ γὰρ στάσιν ἢ τὸ ἑστηκὸς ἢ στάσεώς τι λέγειν παντάπασι πόρρω τῆς ἐννοίας ἂν εἴη τοῦ χρόνου οὐδαμῇ τοῦ αὐτοῦ ὄντος. Τῶν δὲ κίνησιν λεγόντων οἱ μὲν πᾶσαν κίνησιν ἂν λέγοιεν, οἱ δὲ τὴν τοῦ παντός· οἱ δὲ τὸ κινούμενον λέγοντες τὴν τοῦ παντὸς ἂν σφαῖραν λέγοιεν· οἱ δὲ κινήσεώς τι ἢ διάστημα κινήσεως, οἱ δὲ μέτρον, οἱ δ’ ὅλως παρακολουθοῦν αὐτῇ· καὶ ἢ πάσης ἢ τῆς τεταγμένης.

8 Κίνησιν μὲν οὐχ οἷόν τε οὔτε τὰς συμπάσας λαμβάνοντι κινήσεις καὶ οἷον μίαν ἐκ πασῶν ποιοῦντι, οὔτε τὴν τεταγμένην· ἐν χρόνῳ γὰρ ἡ κίνησις ἑκατέρα ἡ λεγομένη. Εἰ δέ τις μὴ ἐν χρόνῳ, πολὺ μᾶλλον ἂν ἀπείη τοῦ χρόνος εἶναι, ὡς ἄλλου ὄντος τοῦ ἐν ᾧ ἡ κίνησις, ἄλλου τῆς κινήσεως αὐτῆς οὔσης. Καὶ ἄλλων λεγομένων καὶ λεχθέντων ἂν ἀρκεῖ τοῦτο καὶ ὅτι κίνησις μὲν ἂν καὶ παύσαιτο καὶ διαλίποι, χρόνος δὲ οὔ. Εἰ δὲ τὴν τοῦ παντὸς κίνησιν μὴ διαλείπειν τις λέγοι, ἀλλὰ καὶ αὕτη, εἴπερ τὴν περιφορὰν λέγοι, ἐν χρόνῳ τινὶ [καὶ αὕτη] περιφέροιτο ἂν εἰς τὸ αὐτό, οὐκ ἐν ᾧ τὸ ἥμισυ ἤνυσται, καὶ ὁ μὲν ἂν εἴη ἥμισυς, ὁ δὲ διπλάσιος, κινήσεως τοῦ παντὸς οὔσης ἑκατέρας, τῆς τε εἰς τὸ αὐτὸ ἀπὸ τοῦ αὐτοῦ καὶ τῆς εἰς τὸ ἥμισυ ἡκούσης. Καὶ τὸ ὀξυτάτην δὲ καὶ ταχίστην λέγειν τὴν τῆς ἐξωτάτης σφαίρας κίνησιν μαρτυρεῖ τῷ λόγῳ, ὡς ἕτερον ἡ κίνησις αὐτῆς καὶ ὁ χρόνος. Ταχίστη γὰρ πασῶν δηλονότι τῷ ἐλάττονι χρόνῳ τὸ μεῖζον καὶ τὸ μέγιστον διάστημα ἀνύειν· τὰ δ’ ἄλλα βραδύτερα τῷ ἐν πλείονι ἂν καὶ μέρος αὐτοῦ. Εἰ τοίνυν μηδὲ ἡ κίνησις τῆς σφαίρας ὁ χρόνος, σχολῇ γ’ ἂν ἡ σφαῖρα αὐτή, ἣ ἐκ τοῦ κινεῖσθαι ὑπενοήθη χρόνος εἶναι. Ἆρ’ οὖν κινήσεώς τι; Εἰ μὲν διάστημα, πρῶτον μὲν οὐ πάσης κινήσεως τὸ αὐτό, οὐδὲ τῆς ὁμοειδοῦς· θᾶττον γὰρ καὶ βραδύτερον ἡ κίνησις καὶ ἡ ἐν τόπῳ. Καὶ εἶεν ἂν ἄμφω μετρούμεναι αἱ διαστάσεις ἑνὶ ἑτέρῳ, ὃ δὴ ὀρθότερον ἄν τις εἴποι χρόνον. Ποτέρας δὴ αὐτῶν τὸ διάστημα χρόνος, μᾶλλον δὲ τίνος αὐτῶν ἀπείρων οὐσῶν; Εἰ δὲ τῆς τεταγμένης, οὐ πάσης μὲν οὐδὲ τῆς τοιαύτης· πολλαὶ γὰρ αὗται· ὥστε καὶ πολλοὶ χρόνοι ἅμα ἔσονται. Εἰ δὲ τῆς τοῦ παντὸς διάστημα, εἰ μὲν τὸ ἐν αὐτῇ τῇ κινήσει διάστημα, τί ἂν 〈εἴη〉 ἄλλο ἢ ἡ κίνησις [ἂν εἴη]; Τοσήδε μέντοι· τὸ δὲ τοσόνδε τοῦτο ἤτοι τῷ τόπῳ, ὅτι τοσόσδε ὃν διεξῆλθε, μετρηθήσεται, καὶ τὸ διάστημα τοῦτο ἔσται· τοῦτο δὲ οὐ χρόνος, ἀλλὰ τόπος· ἢ αὐτὴ ἡ κίνησις τῇ συνεχείᾳ αὐτῆς καὶ τῷ μὴ εὐθὺς πεπαῦσθαι, ἀλλ’ ἐπιλαμβάνειν ἀεί, τὸ διάστημα ἕξει. Ἀλλὰ τοῦτο τὸ πολὺ τῆς κινήσεως ἂν εἴη· καὶ εἰ μὲν εἰς αὐτήν τις βλέπων ἀποφανεῖται πολλήν, ὥσπερ ἂν εἴ τις πολὺ τὸ θερμὸν λέγοι, οὐδ’ ἐνταῦθα χρόνος φανεῖται οὐδὲ προσπίπτει, ἀλλὰ κίνησις πάλιν καὶ πάλιν, ὡσπερεὶ ὕδωρ ῥέον πάλιν καὶ πάλιν, καὶ τὸ ἐπ’ αὐτῷ διάστημα θεωρούμενον. Καὶ τὸ μὲν πάλιν καὶ πάλιν ἔσται ἀριθμός, ὥσπερ δυὰς ἢ τριάς, τὸ δὲ διάστημα τοῦ ὄγκου. Οὕτως οὖν καὶ πλῆθος κινήσεως ὡς δεκάς, ἢ ὡς τὸ ἐπιφαινόμενον τῷ οἷον ὄγκῳ τῆς κινήσεως διάστημα, ὃ οὐκ ἔχει ἔννοιαν χρόνου, ἀλλ’ ἔσται τὸ τοσόνδε τοῦτο γενόμενον ἐν χρόνῳ, ἢ ὁ χρόνος οὐκ ἔσται πανταχοῦ, ἀλλ’ ἐν ὑποκειμένῳ τῇ κινήσει, συμβαίνει τε πάλιν αὖ κίνησιν τὸν χρόνον λέγειν· οὐ γὰρ ἔξω αὐτῆς τὸ διάστημα, ἀλλὰ κίνησις οὐκ ἀθρόα· [τὸ δὲ μὴ ἀθρόα εἰς τὸ ἀθρόον ἐν χρόνῳ.] Τὸ μὴ ἀθρόον τίνι διοίσει τοῦ ἀθρόως ἢ τῷ ἐν χρόνῳ; Ὥστε ἡ διεστῶσα κίνησις καὶ τὸ διάστημα αὐτῆς οὐκ αὐτὸ χρόνος, ἀλλ’ ἐν χρόνῳ. Εἰ δὲ τὸ διάστημα τῆς κινήσεως λέγοι τις χρόνον, οὐ τὸ αὐτῆς τῆς κινήσεως, ἀλλὰ παρ’ ὃ αὐτὴ ἡ κίνησις τὴν παράτασιν ἔχοι οἷον συμπαραθέουσα ἐκείνῳ, τί δὲ τοῦτό ἐστιν οὐκ εἴρηται. Δῆλον γάρ, ὅτι τοῦτ’ ἐστὶν ὁ χρόνος, ἐν ᾧ γέγονεν ἡ κίνησις. Τοῦτο δ’ ἦν ὃ ἐξ ἀρχῆς ἐζήτει ὁ λόγος, τί ὤν ἐστι χρόνος· ἐπεὶ ὅμοιόν τε γίνεται καὶ ταὐτὸν οἷον εἴ τις ἐρωτηθεὶς τί ἐστι χρόνος, λέγοι κινήσεως διάστημα ἐν χρόνῳ. Τί οὖν ἐστι τοῦτο τὸ διάστημα, ὃ δὴ χρόνον καλεῖς τῆς κινήσεως τοῦ οἰκείου διαστήματος ἔξω τιθέμενος; Καὶ γὰρ αὖ καὶ ἐν αὐτῇ ὁ τιθέμενος τῇ κινήσει τὸ διάστημα τὴν τῆς ἠρεμίας διάστασιν ποῖ θήσεται, ἄπορος ἔσται. Ὅσον γὰρ κινεῖταί τι, τοσοῦτον ἂν σταίη καὶ ἄλλο, καὶ εἴποις ἂν τὸν χρόνον ἑκατέρου τὸν αὐτὸν εἶναι, ὡς ἄλλον δηλονότι ἀμφοῖν ὄντα. Τί οὖν ἐστι καὶ τίνα φύσιν ἔχει τοῦτο τὸ διάστημα; Ἐπείπερ τοπικὸν οὐχ οἷόν τε· ἐπεὶ καὶ τοῦτό γε ἔξωθέν ἐστιν.

9 Ἀριθμὸς δὲ κινήσεως ἢ μέτρον—βέλτιον γὰρ οὕτω συνεχοῦς οὔσης—πῶς, σκεπτέον. Πρῶτον μὲν οὖν καὶ ἐνταῦθα τὸ πάσης ὁμοίως ἀπορητέον, ὥσπερ καὶ ἐπὶ τοῦ διαστήματος τῆς κινήσεως, εἴ τις τῆς πάσης εἶναι ἐλέγετο. Πῶς γὰρ ἄν τις ἀριθμήσειε τὴν ἄτακτον καὶ ἀνώμαλον; ἢ τίς ἀριθμὸς ἢ μέτρον ἢ κατὰ τί τὸ μέτρον; Εἰ δὲ τῷ αὐτῷ ἑκατέραν καὶ ὅλως πᾶσαν, ταχεῖαν, βραδεῖαν, ἔσται ὁ ἀριθμὸς καὶ τὸ μέτρον τοιοῦτον, οἷον εἰ δεκὰς εἴη μετροῦσα καὶ ἵππους καὶ βοῦς, ἢ εἰ τὸ αὐτὸ μέτρον καὶ ὑγρῶν καὶ ξηρῶν εἴη. Εἰ δὴ τοιοῦτον μέτρον, τίνων μέν ἐστιν ὁ χρόνος εἴρηται, ὅτι κινήσεων, αὐτὸς δὲ ὅ ἐστιν οὔπω εἴρηται. Εἰ δὲ ὥσπερ δεκάδος ληφθείσης καὶ ἄνευ ἵππων ἔστι νοεῖν τὸν ἀριθμόν, καὶ τὸ μέτρον μέτρον ἐστὶ φύσιν ἔχον τινά, κἂν μήπω μετρῇ, οὕτω δεῖ ἔχειν καὶ τὸν χρόνον μέτρον ὄντα· εἰ μὲν τοιοῦτόν ἐστιν ἐφ’ ἑαυτοῦ οἷον ἀριθμός, τί ἂν τοῦδε τοῦ ἀριθμοῦ τοῦ κατὰ τὴν δεκάδα ἢ ἄλλου ὁτουοῦν διαφέροι μοναδικοῦ; Εἰ δὲ συνεχὲς μέτρον ἐστί, ποσόν τι ὂν μέτρον ἔσται, οἷον τὸ πηχυαῖον [μέγεθος]. Μέγεθος τοίνυν ἔσται, οἷον γραμμὴ συνθέουσα δηλονότι κινήσει. Ἀλλ’ αὕτη συνθέουσα πῶς μετρήσει τὸ ᾧ συνθεῖ; Τί γὰρ μᾶλλον ὁποτερονοῦν θάτερον; Καὶ βέλτιον τίθεσθαι καὶ πιθανώτερον οὐκ ἐπὶ πάσης, ἀλλ’ ᾗ συνθεῖ. Τοῦτο δὲ συνεχὲς δεῖ εἶναι, ἢ ἐφέξει ἡ συνθέουσα. Ἀλλ’ οὐκ ἔξωθεν δεῖ τὸ μετροῦν λαμβάνειν οὐδὲ χωρίς, ἀλλὰ ὁμοῦ κίνησιν μεμετρημένην. Καὶ τί τὸ μετροῦν ἔσται; Ἢ μεμετρημένη μὲν ἡ κίνησις ἔσται, μεμετρηκὸς δ’ ἔσται μέγεθος. Καὶ ποῖον αὐτῶν ὁ χρόνος ἔσται; Ἡ κίνησις ἡ μεμετρημένη, ἢ τὸ μέγεθος τὸ μετρῆσαν; Ἢ γὰρ ἡ κίνησις ἔσται ἡ μεμετρημένη ὑπὸ τοῦ μεγέθους ὁ χρόνος, ἢ τὸ μέγεθος τὸ μετρῆσαν, ἢ τὸ τῷ μεγέθει χρησάμενον, ὥσπερ τῷ πήχει πρὸς τὸ μετρῆσαι ὅση ἡ κίνησις. Ἀλλ’ ἐπὶ μὲν πάντων τούτων ὑποθέσθαι, ὅπερ εἴπομεν πιθανώτερον εἶναι, τὴν ὁμαλὴν κίνησιν· ἄνευ γὰρ ὁμαλότητος καὶ προσέτι μιᾶς καὶ τῆς τοῦ ὅλου ἀπορώτερον τὸ τοῦ λόγου τῷ θεμένῳ ὁπωσοῦν μέτρον γίνεται. Εἰ δὲ δὴ μεμετρημένη κίνησις ὁ χρόνος καὶ ὑπὸ τοῦ ποσοῦ μεμετρημένη, ὥσπερ τὴν κίνησιν, εἰ ἔδει μεμετρῆσθαι, οὐχὶ ὑπ’ αὐτῆς ἔδει μεμετρῆσθαι, ἀλλ’ ἑτέρῳ, οὕτως ἀνάγκη, εἴπερ μέτρον ἕξει ἄλλο ἡ κίνησις παρ’ αὐτήν, καὶ διὰ τοῦτο ἐδεήθημεν τοῦ συνεχοῦς μέτρου εἰς μέτρησιν αὐτῆς, τὸν αὐτὸν τρόπον δεῖ καὶ τῷ μεγέθει αὐτῷ μέτρου, ἵν’ [ᾖ] ἡ κίνησις, τοσοῦδε γεγενημένου τοῦ καθ’ ὃ μετρεῖται ὅση, μετρηθῇ. Καὶ ὁ ἀριθμὸς τοῦ μεγέθους ἔσται 〈τοῦ〉 τῇ κινήσει παρομαρτοῦντος ἐκεῖνος ὁ χρόνος, ἀλλ’ οὐ τὸ μέγεθος τὸ συνθέον τῇ κινήσει. Οὗτος δὲ τίς ἂν εἴη ἢ ὁ μοναδικός; Ὃς ὅπως μετρήσει ἀπορεῖν ἀνάγκη. Ἐπεί, κἄν τις ἐξεύρῃ ὅπως, οὐ χρόνον εὑρήσει μετροῦντα, ἀλλὰ τὸν τοσόνδε χρόνον· τοῦτο δὲ οὐ ταὐτὸν χρόνῳ. Ἕτερον γὰρ εἰπεῖν χρόνον, ἕτερον δὲ τοσόνδε χρόνον· πρὸ γὰρ τοῦ τοσόνδε δεῖ ὅ τί ποτ’ ἐστὶν εἰπεῖν ἐκεῖνο, ὃ τοσόνδε ἐστίν. Ἀλλ’ ὁ ἀριθμὸς ὁ μετρήσας τὴν κίνησιν ἔξωθεν τῆς κινήσεως ὁ χρόνος, οἷον ἡ δεκὰς ἐπὶ τῶν ἵππων οὐ μετὰ τῶν ἵππων λαμβανόμενος. Τίς οὖν οὗτος ὁ ἀριθμός, οὐκ εἴρηται, ὃς πρὸ τοῦ μετρεῖν ἐστιν ὅπερ ἐστίν, ὥσπερ ἡ δεκάς. Ἢ οὗτος, ὃς κατὰ τὸ πρότερον καὶ ὕστερον τῆς κινήσεως παραθέων ἐμέτρησεν. Ἀλλ’ οὗτος ὁ κατὰ τὸ πρότερον καὶ ὕστερον οὔπω δῆλος ὅστις ἐστίν. Ἀλλ’ οὖν κατὰ τὸ πρότερον καὶ ὕστερον μετρῶν εἴτε σημείῳ εἴθ’ ὁτῳοῦν ἄλλῳ πάντως κατὰ χρόνον μετρήσει. Ἔσται οὖν ὁ χρόνος οὗτος ὁ μετρῶν τὴν κίνησιν τῷ προτέρῳ καὶ ὑστέρῳ ἐχόμενος τοῦ χρόνου καὶ ἐφαπτόμενος, ἵνα μετρῇ. Ἢ γὰρ τὸ τοπικὸν πρότερον καὶ ὕστερον, οἷον ἡ ἀρχὴ τοῦ σταδίου, λαμβάνει, ἢ ἀνάγκη τὸ χρονικὸν λαμβάνειν. Ἔστι γὰρ ὅλως τὸ πρότερον καὶ ὕστερον τὸ μὲν χρόνος ὁ εἰς τὸ νῦν λήγων, τὸ δὲ ὕστερον ὃς ἀπὸ τοῦ νῦν ἄρχεται. Ἄλλο τοίνυν ἀριθμοῦ τοῦ κατὰ τὸ πρότερον καὶ ὕστερον μετροῦντος τὴν κίνησιν οὐ μόνον ἡντινοῦν, ἀλλὰ καὶ τὴν τεταγμένην, ὁ χρόνος. Ἔπειτα διὰ τί ἀριθμοῦ μὲν προσγεγενημένου εἴτε κατὰ τὸ μεμετρημένον εἴτε κατὰ τὸ μετροῦν· ἔστι γὰρ [ἂν] τὸν αὐτὸν καὶ μετροῦντα καὶ μεμετρημένον εἶναι—ἀλλ’ οὖν διὰ τί ἀριθμοῦ μὲν γενομένου χρόνος ἔσται, κινήσεως δὲ οὔσης καὶ τοῦ προτέρου πάντως ὑπάρχοντος περὶ αὐτὴν καὶ τοῦ ὑστέρου οὐκ ἔσται χρόνος; Ὥσπερ ἂν εἴ τις λέγοι τὸ μέγεθος μὴ εἶναι ὅσον ἐστίν, εἰ μή τις τὸ ὅσον ἐστὶ τοῦτο λάβοι. Ἀπείρου δὲ τοῦ χρόνου ὄντος καὶ λεγομένου πῶς ἂν περὶ αὐτὸν ἀριθμὸς εἴη; Εἰ μή τις ἀπολαβὼν μέρος τι αὐτοῦ μετροῖ, ἐν ᾧ συμβαίνει εἶναι καὶ πρὶν μετρηθῆναι. Διὰ τί δὲ οὐκ ἔσται πρὶν καὶ ψυχὴν τὴν μετροῦσαν εἶναι; Εἰ μή τις τὴν γένεσιν αὐτοῦ παρὰ ψυχῆς λέγοι γίνεσθαι. Ἐπεὶ διά γε τὸ μετρεῖν οὐδαμῶς ἀναγκαῖον εἶναι· ὑπάρχει γὰρ ὅσον ἐστί, κἂν μή τις μετρῇ. Τὸ δὲ τῷ μεγέθει χρησάμενον πρὸς τὸ μετρῆσαι τὴν ψυχὴν ἄν τις λέγοι· τοῦτο δὲ τί ἂν εἴη πρὸς ἔννοιαν χρόνου;

10 Τὸ δὲ παρακολούθημα λέγειν τῆς κινήσεως, τί ποτε τοῦτό ἐστιν οὐκ ἔστι διδάσκοντος οὐδὲ εἴρηκέ τι, πρὶν εἰπεῖν τί ἐστι τοῦτο τὸ παρακολουθοῦν· ἐκεῖνο γὰρ ἂν ἴσως εἴη ὁ χρόνος. Ἐπισκεπτέον δὲ τὸ παρακολούθημα τοῦτο εἴτε ὕστερον εἴτε ἅμα εἴτε πρότερον, εἴπερ τι ἔστι τοιοῦτον παρακολούθημα· ὅπως γὰρ ἂν λέγηται, ἐν χρόνῳ λέγεται. Εἰ τοῦτο, ἔσται ὁ χρόνος παρακολούθημα κινήσεως ἐν χρόνῳ. Ἀλλ’ ἐπειδὴ οὐ τί μή ἐστι ζητοῦμεν ἀλλὰ τί ἐστιν, εἴρηταί τε πολλὰ πολλοῖς τοῖς πρὸ ἡμῶν καθ’ ἑκάστην θέσιν, ἃ εἴ τις διεξίοι, ἱστορίαν μᾶλλον ἂν ποιοῖτο, ὅσον τε ἐξ ἐπιδρομῆς εἴρηταί τι περὶ αὐτῶν, ἔστι δὲ καὶ πρὸς τὸν λέγοντα μέτρον κινήσεως τοῦ παντὸς ἐκ τῶν ἤδη εἰρημένων ἀντιλέγειν τά τε ἄλλα ὅσα νῦν περὶ μέτρου κινήσεως εἴρηται—χωρὶς γὰρ τῆς ἀνωμαλίας πάντα τὰ ἄλλα, ἃ καὶ πρὸς αὐτούς, ἁρμόσει—εἴη ἂν ἀκόλουθον εἰπεῖν, τί ποτε δεῖ νομίζειν τὸν χρόνον εἶναι.

11 Δεῖ δὴ ἀναγαγεῖν ἡμᾶς αὐτοὺς πάλιν εἰς ἐκείνην τὴν διάθεσιν ἣν ἐπὶ τοῦ αἰῶνος ἐλέγομεν εἶναι, τὴν ἀτρεμῆ ἐκείνην καὶ ὁμοῦ πᾶσαν καὶ ἄπειρον ἤδη ζωὴν καὶ ἀκλινῆ πάντη καὶ ἐν ἑνὶ καὶ πρὸς ἓν ἑστῶσαν. Χρόνος δὲ οὔπω ἦν, ἢ ἐκείνοις γε οὐκ ἦν, γεννήσομεν δὲ χρόνον λόγῳ καὶ φύσει τοῦ ὑστέρου. Τούτων δὴ οὖν ἡσυχίαν ἀγόντων ἐν αὐτοῖς, ὅπως δὴ πρῶτον ἐξέπεσε χρόνος, τὰς μὲν Μούσας οὔπω τότε οὔσας οὐκ ἄν τις ἴσως καλοῖ εἰπεῖν τοῦτο· ἀλλ’ ἴσως, εἴπερ ἦσαν καὶ αἱ Μοῦσαι τότε, αὐτὸν δ’ ἄν τις τάχα τὸν γενόμενον χρόνον, ὅπως ἐστὶν ἐκφανεὶς καὶ γενόμενος. Λέγοι δ’ ἂν περὶ αὐτοῦ ὧδέ πως· ὡς πρότερον, πρὶν τὸ πρότερον δὴ τοῦτο γεννῆσαι καὶ τοῦ ὑστέρου δεηθῆναι, σὺν αὐτῷ ἐν τῷ ὄντι ἀνεπαύετο χρόνος οὐκ ὤν, ἀλλ’ ἐν ἐκείνῳ καὶ αὐτὸς ἡσυχίαν ἦγε. Φύσεως δὲ πολυπράγμονος καὶ ἄρχειν αὐτῆς βουλομένης καὶ εἶναι αὐτῆς καὶ τὸ πλέον τοῦ παρόντος ζητεῖν ἑλομένης ἐκινήθη μὲν αὐτή, ἐκινήθη δὲ καὶ αὐτός, καὶ εἰς τὸ ἔπειτα ἀεὶ καὶ τὸ ὕστερον καὶ οὐ ταὐτόν, ἀλλ’ ἕτερον εἶθ’ ἕτερον κινούμενοι, μῆκός τι τῆς πορείας ποιησάμενοι αἰῶνος εἰκόνα τὸν χρόνον εἰργάσμεθα. Ἐπεὶ γὰρ ψυχῆς ἦν τις δύναμις οὐχ ἥσυχος, τὸ δ’ ἐκεῖ ὁρώμενον ἀεὶ μεταφέρειν εἰς ἄλλο βουλομένης, τὸ μὲν ἀθρόον αὐτῇ πᾶν παρεῖναι οὐκ ἤθελεν· ὥσπερ δ’ ἐκ σπέρματος ἡσύχου ἐξελίττων αὐτὸν ὁ λόγος διέξοδον εἰς πολύ, ὡς οἴεται, ποιεῖ, ἀφανίζων τὸ πολὺ τῷ μερισμῷ, καὶ ἀνθ’ ἑνὸς ἐν αὐτῷ οὐκ ἐν αὐτῷ τὸ ἓν δαπανῶν εἰς μῆκος ἀσθενέστερον πρόεισιν, οὕτω δὴ καὶ αὐτὴ κόσμον ποιοῦσα αἰσθητὸν μιμήσει ἐκείνου κινούμενον κίνησιν οὐ τὴν ἐκεῖ, ὁμοίαν δὲ τῇ ἐκεῖ καὶ ἐθέλουσαν εἰκόνα ἐκείνης εἶναι, πρῶτον μὲν ἑαυτὴν ἐχρόνωσεν ἀντὶ τοῦ αἰῶνος τοῦτον ποιήσασα· ἔπειτα δὲ καὶ τῷ γενομένῳ ἔδωκε δουλεύειν χρόνῳ, ἐν χρόνῳ αὐτὸν πάντα ποιήσασα εἶναι, τὰς τούτου διεξόδους ἁπάσας ἐν αὐτῷ περιλαβοῦσα· ἐν ἐκείνῃ γὰρ κινούμενος —οὐ γάρ τις αὐτοῦ [τοῦδε τοῦ παντὸς] τόπος ἢ ψυχή— καὶ ἐν τῷ ἐκείνης αὖ ἐκινεῖτο χρόνῳ. Τὴν γὰρ ἐνέργειαν αὐτῆς παρεχομένη ἄλλην μετ’ ἄλλην, εἶθ’ ἑτέραν πάλιν ἐφεξῆς, ἐγέννα τε μετὰ τῆς ἐνεργείας τὸ ἐφεξῆς καὶ συμπροῄει μετὰ διανοίας ἑτέρας μετ’ ἐκείνην τὸ μὴ πρότερον ὄν, ὅτι οὐδ’ ἡ διάνοια ἐνεργηθεῖσα ἦν οὐδ’ ἡ νῦν ζωὴ ὁμοία τῇ πρὸ αὐτῆς. Ἅμα οὖν ζωὴ ἄλλη καὶ τὸ «ἄλλη» χρόνον εἶχεν ἄλλον. Διάστασις οὖν ζωῆς χρόνον εἶχε καὶ τὸ πρόσω ἀεὶ τῆς ζωῆς χρόνον ἔχει ἀεὶ καὶ ἡ παρελθοῦσα ζωὴ χρόνον ἔχει παρεληλυθότα. Εἰ οὖν χρόνον τις λέγοι ψυχῆς ἐν κινήσει μεταβατικῇ ἐξ ἄλλου εἰς ἄλλον βίον ζωὴν εἶναι, ἆρ’ ἂν δοκοῖ τι λέγειν; Εἰ γὰρ αἰών ἐστι ζωὴ ἐν στάσει καὶ τῷ αὐτῷ καὶ ὡσαύτως καὶ ἄπειρος ἤδη, εἰκόνα δὲ δεῖ τοῦ αἰῶνος τὸν χρόνον εἶναι, ὥσπερ καὶ τόδε τὸ πᾶν ἔχει πρὸς ἐκεῖνο, ἀντὶ μὲν ζωῆς τῆς ἐκεῖ ἄλλην δεῖ ζωὴν τὴν τῆσδε τῆς δυνάμεως τῆς ψυχῆς ὥσπερ ὁμώνυμον λέγειν εἶναι καὶ ἀντὶ κινήσεως νοερᾶς ψυχῆς τινος μέρους κίνησιν, ἀντὶ δὲ ταὐτότητος καὶ τοῦ ὡσαύτως καὶ μένοντος τὸ μὴ μένον ἐν τῷ αὐτῷ, ἄλλο δὲ καὶ ἄλλο ἐνεργοῦν, ἀντὶ δὲ ἀδιαστάτου καὶ ἑνὸς εἴδωλον τοῦ ἑνὸς τὸ ἐν συνεχείᾳ ἕν, ἀντὶ δὲ ἀπείρου ἤδη καὶ ὅλου τὸ εἰς ἄπειρον πρὸς τὸ ἐφεξῆς ἀεί, ἀντὶ δὲ ἀθρόου ὅλου [τὸ κατὰ μέρος ἐσόμενον] καὶ ἀεὶ 〈τὸ κατὰ μέροσ〉 ἐσόμενον ὅλον. Οὕτω γὰρ μιμήσεται τὸ ἤδη ὅλον καὶ ἀθρόον καὶ ἄπειρον ἤδη, εἰ ἐθελήσει ἀεὶ προσκτώμενον εἶναι ἐν τῷ εἶναι· καὶ γὰρ τὸ εἶναι οὕτω τὸ ἐκείνου μιμήσεται. Δεῖ δὲ οὐκ ἔξωθεν τῆς ψυχῆς λαμβάνειν τὸν χρόνον, ὥσπερ οὐδὲ τὸν αἰῶνα ἐκεῖ ἔξω τοῦ ὄντος, οὐδ’ αὖ παρακολούθημα οὐδ’ ὕστερον, ὥσπερ οὐδ’ ἐκεῖ, ἀλλ’ ἐνορώμενον καὶ ἐνόντα καὶ συνόντα, ὥσπερ κἀκεῖ ὁ αἰών.

12 Νοῆσαι δὲ δεῖ καὶ ἐντεῦθεν, ὡς ἡ φύσις αὕτη χρόνος, τὸ τοιούτου μῆκος βίου ἐν μεταβολαῖς προιὸν ὁμαλαῖς τε καὶ ὁμοίαις ἀψοφητὶ προιούσαις, συνεχὲς τὸ τῆς ἐνεργείας ἔχον. Εἰ δὴ πάλιν τῷ λόγῳ ἀναστρέψαι ποιήσαιμεν τὴν δύναμιν ταύτην καὶ παύσαιμεν τοῦδε τοῦ βίου, ὃν νῦν ἔχει ἄπαυστον ὄντα καὶ οὔποτε λήξοντα, ὅτι ψυχῆς τινος ἀεὶ οὔσης ἐστὶν ἐνέργεια, οὐ πρὸς αὐτὴν οὐδ’ ἐν αὐτῇ, ἀλλ’ ἐν ποιήσει καὶ γενέσει—εἰ οὖν ὑποθοίμεθα μηκέτι ἐνεργοῦσαν, ἀλλὰ παυσαμένην ταύτην τὴν ἐνέργειαν καὶ ἐπιστραφὲν καὶ τοῦτο τὸ μέρος τῆς ψυχῆς πρὸς τὸ ἐκεῖ καὶ τὸν αἰῶνα καὶ ἐν ἡσυχίᾳ μένον, τί ἂν ἔτι μετὰ αἰῶνα εἴη; Τί δ’ ἂν ἄλλο καὶ ἄλλο πάντων ἐν ἑνὶ μεινάντων; Τί δ’ ἂν ἔτι πρότερον; Τί δ’ ἂν ὕστερον [ἢ μᾶλλον]; Ποῦ δ’ ἂν ἔτι ψυχὴ ἐπιβάλλοι εἰς ἄλλο ἢ ἐν ᾧ ἐστι; 〈Ἢ〉 μᾶλλον δὲ οὐδὲ τούτῳ· ἀφεστήκοι γὰρ ἂν πρότερον, ἵνα ἐπιβάλῃ. Ἐπεὶ οὐδ’ ἂν ἡ σφαῖρα αὐτὴ εἴη, ἣ οὐ πρώτως ὑπάρχει· [χρόνος] ἐν χρόνῳ γὰρ καὶ αὕτη καὶ ἔστι καὶ κινεῖται, κἂν στῇ, ἐκείνης ἐνεργούσης, ὅση ἡ στάσις αὐτῆς, μετρήσομεν, ἕως ἐκείνη τοῦ αἰῶνός ἐστιν ἔξω. Εἰ οὖν ἀποστάσης ἐκείνης καὶ ἑνωθείσης ἀνῄρηται χρόνος, δῆλον ὅτι ἡ ταύτης ἀρχὴ πρὸς ταῦτα κινήσεως καὶ οὗτος ὁ βίος τὸν χρόνον γεννᾷ. Διὸ καὶ εἴρηται ἅμα τῷδε τῷ παντὶ γεγονέναι, ὅτι ψυχὴ αὐτὸν μετὰ τοῦδε τοῦ παντὸς ἐγέννησεν. Ἐν γὰρ τῇ τοιαύτῃ ἐνεργείᾳ καὶ τόδε γεγένηται τὸ πᾶν· καὶ ἡ μὲν χρόνος, ὁ δὲ ἐν χρόνῳ. Εἰ δέ τις λέγοι χρόνους λέγεσθαι αὐτῷ καὶ τὰς τῶν ἄστρων φορὰς, ἀναμνησθήτω, ὅτι ταῦτά φησι γεγονέναι πρὸς δήλωσιν καὶ διορισμὸν χρόνου καὶ τὸ ἵνα ᾖ μέτρον ἐναργές. Ἐπεὶ γὰρ οὐκ ἦν τὸν χρόνον αὐτὸν τῇ ψυχῇ ὁρίσαι οὐδὲ μετρεῖν παρ’ αὐτοῖς ἕκαστον αὐτοῦ μέρος ἀοράτου ὄντος καὶ οὐ ληπτοῦ καὶ μάλιστα ἀριθμεῖν οὐκ εἰδόσιν, ἡμέραν καὶ νύκτα ποιεῖ, δι’ ὧν ἦν δύο τῇ ἑτερότητι λαβεῖν, ἀφ’ οὗ ἔννοιά, φησιν, ἀριθμοῦ. Εἶθ’ ὅσον τὸ ἀπ’ ἀνατολῆς εἰς τὸ πάλιν λαμβάνουσιν ἦν ὅσον χρόνου διάστημα, ὁμαλοῦ ὄντος τοῦ τῆς κινήσεως εἴδους ὅτῳ ἐπερειδόμεθα, ἔχειν καὶ οἷον μέτρῳ χρώμεθα τῷ τοιούτῳ· μέτρῳ δὲ τοῦ χρόνου· οὐ γὰρ ὁ χρόνος αὐτὸς μέτρον. Πῶς γὰρ ἂν καὶ μετροῖ καὶ τί ἂν λέγοι μετρῶν; Τοσοῦτον εἶναι, ὅσον ἐγὼ τοσόνδε; Τίς οὖν ὁ ἐγώ; Ἢ καθ’ ὃν ἡ μέτρησις. Οὐκοῦν ὤν, ἵνα μετρῇ, καὶ μὴ μέτρον; Ἡ οὖν κίνησις ἡ τοῦ παντὸς μετρουμένη κατὰ χρόνον ἔσται, καὶ ὁ χρόνος οὐ μέτρον ἔσται κινήσεως κατὰ τὸ τί ἐστιν, ἀλλὰ κατὰ συμβεβηκὸς ὢν ἄλλο τι πρότερον παρέξει δήλωσιν τοῦ ὁπόση ἡ κίνησις. Καὶ ἡ κίνησις δὲ ληφθεῖσα ἡ μία ἐν τοσῷδε χρόνῳ πολλάκις ἀριθμουμένη εἰς ἔννοιαν ἄξει τοῦ ὁπόσος παρελήλυθεν· ὥστε τὴν κίνησιν καὶ τὴν περιφορὰν εἴ τις λέγοι τρόπον τινὰ μετρεῖν τὸν χρόνον, ὅσον οἷόν τε, ὡς δηλοῦσαν ἐν τῷ αὐτῆς τοσῷδε τὸ τοσόνδε τοῦ χρόνου, οὐκ ὂν λαβεῖν οὐδὲ συνεῖναι ἄλλως, οὐκ ἄτοπος τῆς δηλώσεως. Τὸ οὖν μετρούμενον ὑπὸ τῆς περιφορᾶς—τοῦτο δέ ἐστι τὸ δηλούμενον—ὁ χρόνος ἔσται, οὐ γεννηθεὶς ὑπὸ τῆς περιφορᾶς, ἀλλὰ δηλωθείς· καὶ οὕτω τὸ μέτρον τῆς κινήσεως, τὸ μετρηθὲν ὑπὸ κινήσεως ὡρισμένης καὶ μετρούμενον ὑπὸ ταύτης, ἄλλο ὂν αὐτῆς· ἐπεὶ καὶ εἰ μετροῦν ἄλλο ἦν, καὶ ᾗ μετρούμενον ἕτερον, μετρούμενον δὲ κατὰ συμβεβηκός. Καὶ οὕτως ἂν ἐλέγετο, ὡς εἰ τὸ μετρούμενον ὑπὸ πήχεως λέγοι τις τὸ μέγεθος εἶναι ὅ τί ποτ’ ἐστὶν ἐκεῖνο μὴ λέγων, μέγεθος ὁριζόμενος, καὶ οἷον εἴ τις τὴν κίνησιν αὐτὴν οὐ δυνάμενος τῷ ἀόριστον εἶναι δηλῶσαι λέγοι τὸ μετρούμενον ὑπὸ τόπου· λαβὼν γὰρ τόπον τις, ὃν ἐπεξῆλθεν ἡ κίνησις, τοσαύτην ἂν εἶπεν εἶναι, ὅσος ὁ τόπος.

13 Χρόνον οὖν ἡ περιφορὰ δηλοῖ, ἐν ᾧ αὐτή. Δεῖ δὲ αὐτὸν τὸν χρόνον μηκέτι τὸ ἐν ᾧ ἔχειν, ἀλλὰ πρῶτον αὐτὸν εἶναι ὅς ἐστιν, ἐν ᾧ τὰ ἄλλα κινεῖται καὶ ἕστηκεν ὁμαλῶς καὶ τεταγμένως, καὶ παρὰ μέν τινος τεταγμένου ἐμφαίνεσθαι καὶ προφαίνεσθαι εἰς ἔννοιαν, οὐ μέντοι γίνεσθαι, εἴτε ἑστῶτος εἴτε κινουμένου, μᾶλλον μέντοι κινουμένου· μᾶλλον γὰρ κινεῖ εἰς γνώρισιν καὶ μετάβασιν ἐπὶ τὸν χρόνον ἡ κίνησις ἤπερ ἡ στάσις καὶ γνωριμώτερον τὸ ὁπόσον κεκίνηταί τι ἢ ὅσον ἕστηκε. Διὸ καὶ κινήσεως ἠνέχθησαν εἰς τὸ εἰπεῖν μέτρον ἀντὶ τοῦ εἰπεῖν κινήσει μετρούμενον, εἶτα προσθεῖναι τί ὂν κινήσει μετρεῖται καὶ μὴ κατὰ συμβεβηκὸς γινόμενον περί τι αὐτοῦ εἰπεῖν καὶ ταῦτα ἐνηλλαγμένως. Ἀλλ’ ἴσως ἐκεῖνοι οὐκ ἐνηλλαγμένως, ἡμεῖς δὲ οὐ συνίεμεν, ἀλλὰ σαφῶς λεγόντων μέτρον κατὰ τὸ μετρούμενον οὐκ ἐτυγχάνομεν τῆς ἐκείνων γνώμης. Αἴτιον δὲ τοῦ μὴ συνιέναι ἡμᾶς, ὅτι τί ὂν εἴτε μετροῦν εἴτε μετρούμενον οὐκ ἐδήλουν διὰ τῶν συγγραμμάτων ὡς εἰδόσι καὶ ἠκροαμένοις αὐτῶν γράφοντες. Ὁ μέντοι Πλάτων οὔτε μετροῦν εἴρηκεν οὔτε μετρούμενον ὑπό τινος τὴν οὐσίαν αὐτοῦ εἶναι, ἀλλὰ εἰς δήλωσιν αὐτοῦ τὴν περιφορὰν ἐλάχιστόν τι εἰλῆφθαι πρὸς ἐλάχιστον αὐτοῦ μέρος, ὡς ἐντεῦθεν γινώσκειν δύνασθαι, οἷον καὶ ὅσον ὁ χρόνος. Τὴν μέντοι οὐσίαν αὐτοῦ δηλῶσαι θέλων ἅμα οὐρανῷ φησι γεγονέναι κατὰ παράδειγμα αἰῶνος καὶ εἰκόνα κινητήν, ὅτι μὴ μένει μηδ’ ὁ χρόνος τῆς ζωῆς οὐ μενούσης, ᾗ συνθεῖ καὶ συντρέχει· ἅμα οὐρανῷ δέ, ὅτι ζωὴ ἡ τοιαύτη καὶ τὸν οὐρανὸν ποιεῖ καὶ μία ζωὴ οὐρανὸν καὶ χρόνον ἐργάζεται. Ἐπιστραφείσης οὖν ζωῆς ταύτης εἰς ἕν, εἰ δύναιτο, ὁμοῦ καὶ χρόνος πέπαυται ἐν τῇ ζωῇ ὢν ταύτῃ καὶ οὐρανὸς τὴν ζωὴν ταύτην οὐκ ἔχων. Εἰ δέ τις τῆσδε μὲν τῆς κινήσεως τὸ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον λαμβάνων χρόνον λέγοι—εἶναι γάρ τι τοῦτο—τῆς δ’ ἀληθεστέρας κινήσεως τὸ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον ἐχούσης μὴ λέγοι τι εἶναι, ἀτοπώτατος ἂν εἴη, κινήσει μὲν ἀψύχῳ διδοὺς ἔχειν τὸ πρότερον καὶ ὕστερον καὶ χρόνον παρ’ αὐτήν, κινήσει δέ, καθ’ ἣν καὶ αὕτη ὑφέστηκε κατὰ μίμησιν, μὴ διδοὺς τοῦτο, παρ’ ἧς καὶ τὸ πρότερον καὶ τὸ ὕστερον πρώτως ὑπέστη αὐτουργοῦ οὔσης κινήσεως καὶ ὥσπερ τὰς ἐνεργείας αὐτῆς ἑκάστας γεννώσης, οὕτω καὶ τὸ ἐφεξῆς, καὶ ἅμα τῇ γεννήσει καὶ τὴν μετάβασιν αὐτῶν. Διὰ τί οὖν ταύτην μὲν τὴν κίνησιν τὴν τοῦ παντὸς ἀνάγομεν εἰς περιοχὴν ἐκείνης καὶ ἐν χρόνῳ φαμέν, οὐχὶ δέ γε καὶ τὴν τῆς ψυχῆς κίνησιν τὴν ἐν αὐτῇ ἐν διεξόδῳ οὖσαν ἀιδίῳ; Ἢ ὅτι τὸ πρὸ ταύτης ἐστὶν αἰὼν οὐ συμπαραθέων οὐδὲ συμπαρατείνων αὐτῇ. Πρώτη οὖν αὕτη εἰς χρόνον καὶ χρόνον ἐγέννησε καὶ σὺν τῇ ἐνεργείᾳ αὑτῆς ἔχει. Πῶς οὖν πανταχοῦ; Ὅτι κἀκείνη οὐδενὸς ἀφέστηκε τοῦ κόσμου μέρους, ὥσπερ οὐδ’ ἡ ἐν ἡμῖν οὐδενὸς ἡμῶν μέρους. Εἰ δέ τις ἐν οὐχ ὑποστάσει ἢ ἐν οὐχ ὑπάρξει τὸν χρόνον λέγοι, δηλονότι ψεύδεσθαι καταθετέον αὐτόν, ὅταν λέγῃ «ἦν» καὶ «ἔσται»· οὕτω γὰρ ἔσται καὶ ἦν, ὡς τὸ ἐν ᾧ λέγει αὐτὸν ἔσεσθαι. Ἀλλὰ πρὸς τοὺς τοιούτους ἄλλος τρόπος λόγων. Ἐκεῖνο δὲ ἐνθυμεῖσθαι δεῖ πρὸς ἅπασι τοῖς εἰρημένοις, ὡς, ὅταν τις τὸν κινούμενον ἄνθρωπον λαμβάνῃ ὅσον προελήλυθε, καὶ τὴν κίνησιν λαμβάνει ὅση, καὶ ὅταν τὴν κίνησιν οἷον τὴν διὰ σκελῶν, ὁράτω καὶ τὸ πρὸ τῆς κινήσεως ταύτης ἐν αὐτῷ κίνημα ὅτι τοσοῦτον ἦν, εἴ γε ἐπὶ τοσοῦτον συνεῖχε τὴν κίνησιν τοῦ σώματος. Τὸ μὲν δὴ σῶμα τὸ κινούμενον τὸν τοσόνδε χρόνον ἀνάξει ἐπὶ τὴν κίνησιν τὴν τοσήνδε—αὕτη γὰρ αἰτία—καὶ τὸν χρόνον ταύτης, ταύτην δὲ ἐπὶ τὴν τῆς ψυχῆς κίνησιν, ἥτις τὰ ἴσα διειστήκει. Τὴν οὖν κίνησιν τῆς ψυχῆς εἰς τί; Εἰς ὃ γὰρ ἐθελήσει, ἀδιάστατον ἤδη. Τοῦτο τοίνυν τὸ πρώτως καὶ τὸ ἐν ᾧ τὰ ἄλλα· αὐτὸ δὲ οὐκέτι ἐν ᾧ· οὐ γὰρ ἕξει [τοῦτο τοίνυν τὸ πρώτως]. Καὶ ἐπὶ τῆς ψυχῆς τοῦ παντὸς ὡσαύτως. Ἆρ’ οὖν καὶ ἐν ἡμῖν χρόνος; Ἢ ἐν ψυχῇ τῇ τοιαύτῃ πάσῃ καὶ ὁμοειδῶς ἐν πάσῃ καὶ αἱ πᾶσαι μία. Διὸ οὐ διασπασθήσεται ὁ χρόνος· ἐπεὶ οὐδ’ ὁ αἰὼν ὁ κατ’ ἄλλο ἐν τοῖς ὁμοειδέσι πᾶσιν.

III. 7. О времени и вечности^*

1 Мы говорим, что вечность и время различны, что одно относится к природе, существующей всегда, а второе — к возникающему и к этой Вселенной; точно также мы утверждаем, что непосредственно благодаря совокупности схватываний нашего понимания, мы имеем от них и о них некий ясный опыт в наших душах, всегда о них говоря и всегда их именуя. Однако когда мы стараемся сосредоточиться на этих вещах и, так сказать, близко подойти к ним, мы впадаем в недоумения; рассматривая суждения древних об этом, мы видим, что они отрицают друг друга, что возможно по-разному брать одни и те же суждения; и мы перестаем думать об этом; будучи спрошены, довольствуемся пересказом воззрений древних, охотно принимая освобождение от [необходимости] дальнейшего исследования этих предметов. Нужно полагать, что некоторые из древних и блаженных философов отыскали истину, однако следует рассмотреть, кто из них был в этом наиболее успешен, и как мы сами можем достигнуть понимания этих вещей.¹ И, прежде всего, должно исследовать вечность: что — они полагали — она есть, когда утверждали, что она отлична от времени; это, возможно, станет ясным, если мы поймем, что она существует подобно парадигме, образ которой они называют временем.² Если же кто-нибудь прежде созерцания вечности представит, что есть время, — то, возможно, тем самым взойдет отсюда Туда путем воспоминания и созерцания того, подобие чего есть время, если, в самом деле, конечно, время подобно вечности.

2 Итак, что же следует называть вечностью? Должно ли говорить, что она есть сама умопостигаемая сущность, так же как кто-нибудь мог бы сказать, что время есть всецелое небо и космос? Ибо, говорят, именно такого мнения о времени держались некоторые мыслители.³ В самом деле, мы мыслим и представляем вечность чем-то наиболее величественным и принадлежащим умопостигаемой природе, так что невозможно назвать ничего величественнее ее — потому что даже величественность не должна преди-цироваться тому, что по ту сторону — таким образом, должно сойтись в том, что вечность и умное тождественны. Тогда, опять же, вечность и умопостигаемый космос заключены и заключают в себе одно и то же. Но когда мы говорим, что умопостигаемые вещи суть в Уме, а не в вечности, когда мы предицируем затем вечность умопостигаемым сущим (как сказал Платон: природа парадигмы была вечной⁴), мы, опять же, говорим о вечности как о чем-то ином, нежели умопостигаемое сущее, утверждая, что вечность вокруг него, в нем, и есть нечто ему присущее. Достоинство каждого их них не делает очевидным их тождества, ибо, возможно, достоинство в одном из них возникает от другого. Умопостигаемое сущее объемлет свои содержания как бы по частям, но вечность заключает в себе целое разом, не как части, но так, что все вечные вещи вечны, подобно вечности.
Но не должно ли сказать, что вечность Там соответствует покою, так же как здесь говорится, что время соответствует движению?⁵ Кто-нибудь мог бы задаться вопросом, что имеют в виду люди, говорящие это: тождественность вечности покою, или покою сущности? Если вечность тождественна покою как таковому, то прежде всего, мы не сможем сказать о вечном покое, как не назовем и вечность вечной, ибо вечно то, что причастно вечности. И как, тогда, может быть вечным движение, ведь вечное движение, в данном случае, будет неподвижно? И как может понятие покоя содержать в себе «всегда»? Я говорю не о том «всегда», что во времени, но о том, что мыслится нами, когда мы говорим о вечном. Если вечность будет покоем сущности, то опять же, другие роды окажутся внешними вечности. Потом, должно мыслить вечность не только в покое, но и [как принадлежащую] Единому; потом и непрерывной [непротяженной], чтобы она не была тождественной времени; но покой, насколько он покой, не содержит в себе ни понятия Единого, ни непротяженного. Потом, мы предицируем вечности «пребывание в Едином»,⁶ следовательно, она, пожалуй, причастна покою, но не есть сам покой.

3 Итак, что же это, согласно чему весь тот [т. е. умопостигаемый] космос мы называем вечным и постоянным; что есть это постоянство: тождественно ли оно вечности, или вечность подобна ему? Должна ли вечность быть понятием чего-то единого, но собранного из многих, или должна также быть и природой, сопровождающей тамошних сущих, присутствующей в них или в них видимой; суть ли все сущие Там нечто одно, имеющее многие силы и [потому только] многое? Если кто-нибудь взглянет на эту многообразную силу с точки зрения ее определенности, словно на подлежащее, то назовет ее сущностью, потом — движением, с точки зрения видения в ней жизни, потом назовет и покоем из-за ее самотождественности: иное и тождество в вечности суть одно и то же единое.⁷ Таким образом, [предикаты вечности, вечные субъекты] опять связываются вместе в Едином, так что их ина-ковость стягивается, и Там есть только жизнь, и бесконечность деятельностей, и их тождественность, и никогда не-инаковость, и не из иного в иное переходящие мышление и жизнь, но самотождественные и вечно непрерывные и непротяженные; видящий это, видит вечность, видя жизнь, пребывающую всегда в том же самом, и вечное присутствие всего в этой жизни: не так, что сейчас налично одно, а потом иное, но так, что все присутствует разом, и не так, что теперь одни, а затем другие, но как лишенное частей совершенство: словно все собрано в одной точке, словно никогда не вступало в течение, но пребывало в том же самом, в себе, и не изменялось, будучи существующим вечно, ибо ничто из него не ускользнуло, ничто не возникло, но то, что есть, то и существует; так что вечность есть не подлежащее, но то, что как бы высвечивается из подлежащего, согласно его тождественности возвещая, что сущее не имеет быть, но уже есть и именно таким образом, а не иным; в самом деле, что позднее могло бы появиться в вечности, что сейчас в ней не есть? Ничего в ней позднее не будет — того, что уже не есть; ибо [если бы оно не было в вечности], ему не от чего было бы прийти в «теперь», ибо эта [отправная точка будущего] есть не что иное, как сама вечность. Ничто не будет в будущем, что не имеется теперь в вечности. Но разве не будет она по необходимости заключать в себе и «было», ибо что бы такое могло быть в ней, а потом пропасть? Ничего и не будет, ибо что бы могло быть в вечности в будущем? Она остается быть в себе тем, что она есть. Итак, то, что не было и не будет, но только есть;⁸ то, чье бытие устойчиво, и не изменится в будущем, и не менялось в прошлом — это есть вечность. Значит, всецелая жизнь, относящаяся к сущему в бытии, наполненная и непрерывная в своей вездесущности, и есть искомая нами вечность.

4 Не должно думать, что вечность приходит к той умопостигаемой природе извне, что она для нее акци-дентальна; нет, но вечность есть та природа из нее и вместе с ней. Она созерцается в ней, в ней существует, как происшедшая от нее, поскольку мы видим, что и все те, о скольких мы говорим, что они Там, — содержатся в умопостигаемой природе, и все суть из сущности и вместе с сущностью. Первично сущие [содержания] должны сосуществовать первым [ипостасям] и быть в этих первых; потому что и красота есть в них и из них, и истина — в них. Одни из этих содержаний положены в частях, другие — в целом, поскольку истинно целое было положено не вне своих частей, но само произвело свои части [в себе], чтобы и в этом отношении быть истинно Всем. Так же и истина Там не соответствует чему-то иному, но той самой вещи, истина которой она есть. Теперь, это истинное Всё, если оно в самом деле есть сущее Всё, должно быть Всем не только как все вещи, но иметь всё как не испытывающее ни в чем недостатка. Если оно именно таково, то ничего сверх того, что есть, не будет в нем, ибо, если будет, то оно было его лишено и, значит, не было Всем. Что могло бы случиться с ним противного его природе? Оно ведь не претерпевает. Если же ничего не происходит с ним, то оно не имеет быть и не будет и не возникло. Если отнять у вещей возникающих это «будет», они перестанут быть, поскольку они существуют, всегда приобретая [грядущее]; для тех же, что не таковы, прибавление «будет» означает падение с оснований своего бытия,⁹ ибо ясно, что их бытие не было соприродно им, если они возникли в том, что имеет быть, и становится, и будет в последующем. Похоже, что сущность вещей возникающих состоит в их бытии из начала возникновения, которое длится до тех пор, пока не достигнет своего временного предела, в котором это бытие уже не есть; это и есть их «есть», так что если кто-то ослабнет в этом, то уменьшит и срок жизни, и [количество] бытия. Должно и этой Вселенной иметь будущее, в движении к которому она таким [временным] образом будет. Поэтому она и спешит к будущему, и не желает останавливаться, влача свое бытие в создании иного, и затем еще иного, двигаясь по кругу в стремлении к сущности; так что нам открылась и причина осуществляющегося таким образом движения Вселенной, торопящейся быть вечно, посредством [непрерывного полагания] имеющего быть.¹⁰ Первые и блаженные сущие не имеют даже стремления к имеющему быть, ибо они уже суть Целое, имеющее, так сказать, все потребное для жизни, так что они ничего не ищут, ибо для них нет ничего имеющего быть, равно как и нет ничего потребного в имеющем быть. Тогда, совершенная и целая сущность сущего — не в частях только, но и в невозможности лишиться своей полноты в будущем, в невозможности прилуниться к ней чему-либо не-сущему (ибо должно не только всем сущим присутствовать во Всем и Целом, но и ничто из не-сущего никогда не должно присутствовать в нем); итак, это состояние и природа должны быть вечными, поскольку вечность — от вечно сущего.¹¹

5 Действительно, когда бы ни приступил я душой [к умопостигаемому сущему], я могу сказать о нем, или, лучше, видеть его таким, что с ним вообще ничего не случится — в противном случае он не вечно сущее или же не вечно есть целое, — но есть ли оно тем самым и вечное? Нет, если его природа не такова, чтобы иметь и веру в нее, как в сущее именно таким, а не иным еще образом, если не такова, чтобы быть уверенным в том, что приступив к ней еще раз, обретешь ее таковой же. Что же, если кто-нибудь не отступился бы от этого своего созерцания, но удивляясь ему, оставался бы с ним, то имел бы возможность поступить так разве не благодаря несокрушимой природе? Бегущий и достигает вечности, и никогда не отклонится от нее, чтобы, будучи подобным ей и вечным, созерцать той вечностью, что в нем, вечное и вечность [как таковую]. Если же существующее таким образом существует вечно и есть вечно сущее, и ни в чем не отклоняется к другой природе, и обладает жизнью, которой обладает уже как целое, если оно никогда ничего не приобретало, не приобретает и не приобретет, — то вечно такое устроение подлежащего из себя и в себе сущего, вечно и само подлежащее вместе с таким устроением, явленным в нем. Потому и почитается вечность тождественной Богу, этому Богу [Уму]. И это прекрасно сказано, что вечность есть Бог, открывшийся и явивший Себя в том, что Он есть, то есть как бытие непоколебимое, самотождественное, вечное и утвержденное в жизни. Но если мы говорим, что оно состоит из многих, то этому не следует удивляться, ибо каждое множественно Там благодаря беспредельной силе, поскольку не оставит беспредельное вечность, и именно она беспредельна по-преимуществу, ибо ничто из нее не уничтожимо. Если таким образом может говориться о вечности, то она есть жизнь сейчас и жизнь беспредельная, так что и всецелая; и ничто из нее не уничтожимо, поскольку нет в ней ни прошлого ни, опять же, будущего — в противном случае, она не была бы уже сейчас всецелой, — так можно ближе определить ее. [Слова: «тем, что всецела и ничто из нее не уничтожимо» — есть, пожалуй, истолкование слов: «есть жизнь сейчас и жизнь беспредельная».]

6 Теперь, поскольку такая природа всепрекрасна и вечна, существуя вокруг Единого и от него, и к нему, отнюдь не оставляя его, пребывая вечно окрест него и в нем, и живя согласно с ним, постольку, я думаю, не случайно и прекрасно сказано Платоном это глубокое суждение: вечность пребывает в Едином,¹² — не для того только, чтобы указать на то, что вечность сама себя приводит в Единое, соотносясь с собой, но чтобы показать, что она есть самотождественная жизнь, сущая вокруг Единого; именно ее мы и ищем: существуя так, она существует вечно.
Ибо то, о чем мы говорим, пребывающее таким образом, пребывает само тем, что есть, — деятельностью жизни, чье пребывание направлено от себя к Единому и в Единое; так что ни бытие, ни жизнь в нем не лживы, но имеют вечное бытие. Ибо истинное бытие никогда не есть ни небытие, ни инобытие; истинное бытие самотождественно и не имеет в себе различий. Ибо не имеет в себе ни «того и другого», ни разнесенного, ни развернутого, ни протяженного, ни длящегося, ни чего-то прежде, ни чего-то позднее себя — ничего этого мы в вечности не схватываем. Если же нет ничего прежде вечности и ничего после нее, то [чистое] «есть» — истиннейшее из того, что о ней можно высказать, она сама есть [чистое] «есть», будучи сущностью и жизнью; таким образом, мы вновь приходим к тому, о чем говорилось, — к вечности. Когда мы говорим «всегда», мы, надо полагать, говорим это, желая для самих себя уяснить, что дело обстоит не так, что иногда это есть, а иногда нет; возможно, это «всегда», будучи сказано не в собственном смысле, но взято для пояснения бессмертия, введет душу в заблуждение, вызывая представление о растяжении [временного интервала], становящегося ббльшим и никогда не достигающем завершения. Возможно, лучше называть вечность только «сущим». Но так как «сущее» есть подходящее имя для сущности и так как становление некоторыми полагалось сущностью, то пришлось прибавить «всегда» к знанию [о действительно существующем]. Ибо не иное есть сущее, а другое — сущее всегда, как не одно есть философ, а другое — философ истинный; но, поскольку [разные ложные учения] выдавали себя за философию, постольку возникло прибавление «истинная». Так же и сущему предициру-ется «всегда», и вечности — сущее, так что говорится, что есть «вечно сущее»; поэтому должно брать вечность [«всегда»], как то, что называется «истинно сущее»; должно схватить ее в нераздельной силе, не нуждающейся ни в чем, что она уже имеет; имеет же она всё.
Эта природа есть всё и сущее, и — как всё — она не испытывает нужды; дело не обстоит так, что она не наполнена одним и лишена другого. Ибо, как кажется, то, что во времени, нуждается, даже если оно совершенно — как, например, совершенно тело, годное для души; даже такое тело нуждается в последующем, имея недостаток во времени, нуждаясь в нем, поскольку оно вместе с ним, если время присутствует, и бежит вместе с ним, будучи несовершенным; тем самым это сущее-во-времени только омонимически может называться совершенным. Но то, что не нуждается ни в наступающем времени, ни в определенном времени, ни в беспредельном и будущем беспредельным, то, что обладает тем, чем оно должно быть, — это и есть то, к чему стремится наша мысль, то, что не из количества и прежде количества. Не будучи количеством, не должно ему нигде и касаться количества, чтобы его жизнь не была разделена и не лишилась чистоты, полной безучастности, но была бы жизнью бесчастной и бесчастной сущностью. Платоновы же слова «он был благ»¹³ возносят нас к мысли о Всем; он показал, что благодаря запредельности Всего, оно не есть что-то начавшееся во времени; так что и этот космос не имеет временного начала, поскольку причина его бытия делает его первее времени. Но все равно, сказав это [«он был благ»] ради прояснения [своей мысли], он позднее сам порицал это выражение как не вполне правильное для того, что принадлежит к тому, что называется и мыслится вечностью.¹⁴

7 Говоря это, может быть, мы свидетельствуем о чем-то ином и не говорим слов, относящихся к делу? Но почему? Как бы мы могли понять вечность, если бы не были с ней связаны? Но как можно быть связанным с тем, что [нам] чуждо? Должно и нам участвовать в вечности. Но как это возможно для нас, существующих во времени? Но что значит быть в вечности и что значит быть во времени, можно узнать, только рассмотрев прежде, что есть время. Значит, должно низойти из вечности ко времени и к исследованию времени; ибо там наша дорога шла ввысь, теперь же наши рассуждения должны спуститься, но не всецело, а следуя нисхождению времени.
Если блаженный муж древности ничего не сказал о времени, то должно, положив вечность началом, связать с ней наше последующее рассуждение о времени, излагая наши собственные мысли, и согласовать высказанные мнения с уже наличным в нас [внутренним] знанием; теперь же, необходимо прежде всего взять наиболее достойные из ранее изреченных положений о времени и рассмотреть, не созвучны ли нам слова некоторых из них. Для начала, возможно, следует произвести троякое разделение существующих учений о времени. Говорится, что время есть или движение, или нечто движущееся, или относящееся к движению,¹⁵ поскольку сказать, что оно есть покой или что оно покоится, или относится к покою, — значило бы далеко удалиться от нашего внутреннего знания о времени, знания о том, что оно никогда и никоим образом себе не тождественно. Из тех, кто полагает, что время — движение, одни считают, что оно есть всё движение,¹⁶ другие — что оно есть движение Вселенной; те, кто говорят, что время есть движущееся, полагают его вселенской сферой; те, кто считает, что оно есть нечто относящееся к движению, полагают, что оно есть или расстояние движений,¹⁷ или их мера,¹⁸ или то, что вообще сопутствует движению:¹⁹ или всему движению, или определенному.²⁰

8 Время не есть движение ни в том случае, если взять все движения, ни в том случае, если сделать из всех одно, ни в том случае, если это одно определенное движение; ибо каждое из названных движений — во времени; если же кто-нибудь скажет, что какое-либо из них не во времени, то еще более удалится от бытия времени, поскольку то, в чем осуществляется движение — одно, а само движение — другое. Хотя есть и другие, ранее приводившиеся аргументы против воззрения, отождествляющего время и движение, достаточно и того, что движение может остановиться и прекратиться, время же — нет. Если кто-нибудь скажет, что движение всего прекратиться не может, имея в виду кругообращение неба, то [мы ответим на это, что) оно осуществляется в определенном времени; обежав круг, оно возвращается в ту же точку не за то же время, за которое проходит половину пути: одно время будет половинным, другое двойным; каждое из двух этих движений будет движением Вселенной, однако [в течение того же времени] одно вернется на свое место, а другое пройдет полпути. [Как же после этого можно утверждать, что само движение есть время?] То, что движение наиболее внешней сферы есть движение легчайшее и быстрейшее, тоже свидетельствует в пользу того, что движение есть нечто иное, нежели время. Ибо ясно, что быстрейшее всех движение есть то, которое за меньшее время проходит большее расстояние, фактически — величайшее расстояние без времени; иные — медленнее, поскольку проходят часть расстояния за большее время.
Значит, если время не есть движение сферы, то едва ли временем будет и сама сфера, которая предполагается временем, благодаря своему движению. Но разве время есть нечто относящееся к движению? Если оно — протяженность, то, прежде всего, не у всех движений одно и то же время, даже у единообразных: быстрейшего и более медленного, пусть и пространственных. Обе эти протяженности измерены некой одной и иной, нежели они, мерой, которую правильнее всего назвать временем. Какая же из этих протяженностей есть протяженность самого времени (лучше спросить — какая не из этих двух, а из протяженностей бесчисленного количества движений)? Если же время есть протяженность определенного движения, то не всех движений и не этого вот определенного, ибо таких много, так что будет сразу много времен. Если же эта протяженность всего [движения], или если эта протяженность есть в самом движении, то чем иным она могла бы быть, если не самим движением? Конечно, движение количественно, но эта количествен-ность есть [в движении] или благодаря его измеренности местом, потому что протяженность пространства есть определенное количество; но это не время, а место; или же само движение благодаря своей непрерывности и тому, что оно никогда не кончается, но всегда длится, будет иметь протяженность. Таким образом, протяженность окажется величиной движения; и если кто-нибудь, наблюдая движения, обнаружит величину (как говорится и о величине теплоты), то [в момент такого обнаружения] время не явится и не возникнет [в сознании наблюдающего], но движение опять и опять, как текущая снова и снова вода, и на ней наблюдаемая протяженность. Опять и опять будет число, так же как два или три — протяженности объема. Таким образом, множественность [широта, амплитуда] движения подобна десятке или же протяженности движения, явленной в чем-то вроде объема [т. е. величины движенья]; эта множественность не обладает понятием времени, но будет определенным количеством, возникающим во времени; в противном случае время не будет повсюду, но лишь в подлежащем [измерению] движении, и мы вернемся опять к положению о том, что время есть движение; ибо протяженность не вне движения, она есть движение, не собранное в одно, но даже отношение несобранного к собранному — во времени. Чем будет отличаться несобранное движение от собранного? Бытием во времени, так что протяженное движение и его протяженность не будут самим временем, но будут во времени. Если же кто-нибудь скажет, что протяженность движения есть время, то время будет не протяженностью самого движения, но того, в отношении к чему движение имеет свою протяженность; время словно бы бежит вместе с движением, но что оно такое, так и не сказано. Ибо ясно, что время есть то, в чем возникает движение. Это то, что искало наше учение изначально: что есть время как сущее; [в предшествующих же рассмотрениях] дело обстояло так же, как если на вопрос, что есть время, давался бы ответ: протяженность движения во времени. Но что, в таком случае, есть протяженность, которую ты называешь временем и полагаешь вне свойственной движению [пространственной] протяженности? Здесь, опять же, тот, кто полагает протяженность в самом движении, затруднится сказать, где полагается протяженность покоя. Ибо насколько одно движется, настолько другое покоится; и есть, очевидно, одно и то же время, отличное от обоих [протяженности покоя и движения]. Но что есть сама протяженность и какова ее природа? Эта протяженность не может быть пространством, поскольку лежит вне движения.

9 Должно рассмотреть, почему время есть число и мера движения,²¹ ведь благодаря непрерывности, оно лучше всего определяется именно так. Прежде всего, здесь так же следует усомниться, является ли оно мерой всех движений, так же как в случае протяженности движений, как если бы утверждалось, что оно — мера и число всего движения. Ибо как можно было бы исчислить беспорядочное и неравномерное движение? Что бы это было за число, и что за мера, и относительно чего измерять? Если кто-нибудь использует одну и ту же меру для обоих движений [беспорядочного и хаотического] и, вообще, для всего движения — и быстрого, и медленного, — то эти число и мера будут таковы, как десятка, измеряющая и лошадей, и быков, или одна и та же мера для влажного и сухого. Если же время есть такая вот мера, то сказано, что оно есть мера движений, но не сказано, что оно есть. Точно так же, если взята десятка без лошадей, то мыслится число; мера же есть мера и имеет определенную природу, пусть даже ничего не измеряет; таким образом, и время, будучи мерой, должно иметь свою природу. Если природа времени подобна числу, то чем оно отличается от той же десятки или от другого монадического [составленного из единиц] числа? Если время есть непрерывная мера, то будет каким-то определенным количеством, например, [непрерывной] величиной в один локоть. Значит, будет величиной как линия, бегущая, очевидно, вместе с движением. Но как это — бегущее вместе с движением — будет измерять то, с чем оно бежит? И почему это линия будет измерять одно движение больше, чем другое? Скажут, что лучше и правдоподобнее допустить, что она [т. е. линия] не есть мера всех движений, но движения, которому она сопутствует. Кроме того, движение, которому она сопутствует, должно быть непрерывным, иначе сопутствующее остановится. Но не отдельно, не извне должно брать меру, но вместе с измеренным движением. Что будет измеряющим? Измеренным будет движение, измеряющей будет величина. Что из них будет временем? Измеренное движение или измеряющая величина? Временем будет или движение, измеренное величиной, или величина, которая измеряет, или единица величины, как в случае, когда локтями измеряют количество движения. Но во всех этих случаях предполагается (что, как мы говорили, более правдоподобно) равномерное движение, ибо отсутствие совершенной равномерности, отсутствие единства движения и того, что это будет движение целого,²² приводит в затруднение того, кто полагает, что время есть мера движения. Если, в самом деле, время есть измеренное движение и измеренное временем, то что нам делать с тем, что измеренное движение не могло быть измерено собой, но иным; таким образом, необходимо, если, в самом деле, движение имеет своей мерой иное помимо себя, почему мы и нуждаемся в непрерывной мере для его измерения, — точно так же должно иметь меру для его величины, чтобы движение, став количественно определенным относительно количественно определенного измеряющего, могло быть само измерено. Число величины, сопровождающей движение, тогда будет временем, но не [сама пространственная] величина, сопутствующая движению. Что же это будет за число, если оно не будет монадическим? Как оно будет измерять — вот в чем трудность. Даже если кто-нибудь и смог бы найти — как, он нашел бы не измеряющее время, но численно определенное время, а это не то же самое, что время. Ибо одно дело сказать «время», а другое — «количество времени», ибо прежде, чем сказать «определенное количество времени», должно сказать, что значит это «определенное количество». Однако, число, измеряющее движение извне движения, есть время, как и десятка, исчисляющая лошадей, при лошадях, но не вместе с ними [т. е. не входит в определение лошади, как и время не входит в определение движения]. Но даже и здесь мы не сказали — что есть то число, которое есть прежде измерения [движений], как и десятка [в случае лошадей].²³ Возможно, это есть то, сопутствующее движению число, которое измерило его относительно более позднего и более раннего.²⁴ Но еще не ясно, что есть это число, измеряющее относительно более позднего и более раннего. Но измеряющий относительно более раннего и более позднего будет измерять относительно времени, будет ли он пользоваться для этого точками или чем-нибудь другим. В таком случае, это их время, которое измеряет движение «более ранним» и «более поздним», будет зависимо от [настоящего] времени и само будет обладать временем, чтобы измерять [относительно времени]; или эти «позже» и «раньше» берутся [только] в пространственном смысле, как то, от чего началось движение [и то, что оно в последующие моменты проходило], или необходимо взять их во временном смысле. Вообще, «более раннее» и «более позднее» есть время, а именно, «более раннее» это то, что закончилось до настоящего момента, а «более позднее» — то, которое от настоящего начинается. Значит, время отлично от числа, которое измеряет «ранним» и «поздним» не только какое-то, но и упорядоченное движение. Тогда почему, благодаря прибавлению числа или к измеряемому, или к измеряющему — ибо число одно и то же и в измеряемом, и в измеряющем, — возникает время; почему там, где существует движение и имеет, конечно, относящиеся к нему «прежде» и «после», не будет времени? Это все равно, как если бы кто-нибудь сказал, что величина не есть определенное количество, если кто-нибудь не возьмет ее в качестве обладающей именно таким количеством [т. е. не измерит ее]. И потом, если время беспредельно, как о нем говорится, то как оно могло бы иметь число? Если, конечно, кто-нибудь не отрывает часть времени, измеряя ее, но время уже есть в измеряемом интервале и размерено в себе прежде измерения. Почему, в самом деле, время не будет существовать прежде измеряющей его души? Если только кто-нибудь не станет говорить, что оно возникает от души [как от своего начала]. Если это говорится из-за измерения, то в этом нет никакой необходимости, ибо время существует, содержа в себе свое количество, даже если его никто и не измеряет. Можно сказать, что душа пользуется величиной для измерения времени, но что это даст для понятия времени?

10 О времени говорится, что оно есть побочное следствие движения, но это не наставляет нас в том, что оно есть, этим ничего не сказано, до тех пор, пока не определят — что есть это побочное следствие, — возможно, оно и будет временем. Должно рассмотреть, позднее ли времени движение или одновременно, но если окажется так, то опять можно будет сказать, что оно во времени; и если это так, то время окажется следствием движения, происходящего во времени.
Но поскольку мы ищем, что время есть, а не что оно не есть, и поскольку многими нашими предшественниками было сказано весьма много об этом, так что обсудить все было бы скорее задачей историка, поскольку мы бегло и без подготовки коснулись некоторых из их учений, поскольку высказали против концепции времени как меры движения всего вышеприведенные аргументы о мере движения (все положения, кроме довода о неравномерном движении, не утратят силу и дальше), постольку следует теперь сказать, что должно мыслить временем.

11 Должно нам вновь вернуться к тому состоянию, в котором, как мы сказали, пребывает вечное — та непоколебимая и всецелая, и уже беспредельная жизнь, которая никоим образом не преклоняется долу, но существует в единстве и [обращена] к Единому. Времени Там еще нет, или нет его для тамошних сущих; мы произведем время логосом и природой позднейшего. Итак, если умопостигаемые сущие покоились в себе, как же впервые ниспало время? — Здесь едва ли кто-нибудь решится взывать к Музам,²⁵ которых еще не существовало; возможно, если Музы возникли позднее, [нужно] спросить тогда само время, коль скоро оно возникло: как оно явилось и как возникло? Оно могло бы как-то так ответить нам о себе: прежде, когда еще не возникло «прежде» и не было нужды в «позже», оно было вместе с вечностью в [истинно] сущем; оно не было еще временем, но будучи Там, само сохраняло покой. Оно обладало, однако, природой беспокойной, желающей начальствовать над собой и быть своим, и вот эта природа подвиглась искать большего, чем наличное, и пришла в движение, вместе же с нею подвиглось и время; движимые всегда в последующее и позднейшее, не оставаясь в тождестве, но становясь иными и иными, мы²⁶ продлеваем наш путь все далее и далее, производя время как образ вечности. Ибо поскольку в душе была некая беспокойная сила, желавшая всегда переносить видимое Там в иное, то она не захотела присутствия всего в ней, как собранного воедино; так же как из покоящегося семени развертывающий себя логос — развертывается, как ему представляется, в нечто великое, уничтожая, однако, [истинное] величие разделением на части и полагая, вместо единства внутреннего, единство, расточающее себя во вне, продвигающееся в бессильную протяженность;²⁷ таким же образом Душа сотворила чувственный космос в подражание тому [умопостигаемому], движимая движением, которого нет Там, но которое подобно тамошнему; желая быть образом Того, она прежде всего сама положила себя во времени, которое создала вместо вечности; потом и возникшее предала она рабствовать времени, сделав его в его целостности существующим во времени, заключив во время все его пути. И поскольку чувственный космос движется в Душе, — ибо не имеет эта Вселенная другого места, кроме Души, — он движется также во времени Души. Ибо действия Души следуют одно после другого и опять одно за другим, и Душа вместе с действиями производит их последовательность, и сближается с иной мыслью иная и сосуществует та, что раньше не существовала, поскольку рассудок еще не пришел в действие: теперешняя жизнь Души не была подобна предшествующей. Одновременно с этой жизнью есть и иная жизнь, и эта иная жизнь и время имеет иное. Время, собственно, имеет выход-за-пре-делы-жизни; непрерывное удаление жизни [от себя] обладает непрерывностью времени, и ушедшая жизнь обладает прошедшим временем. Если кто-нибудь скажет, что время есть жизнь Души в движении перехода от одного способа жизни к другому, скажет ли он нечто истинное? Да, потому что, если вечность есть жизнь в покое, неизменности и самотождественнос-ти, жизнь уже беспредельная, а время должно быть образом вечности (так же как и этот мир относительно Того), тогда мы должны сказать, что здесь вместо Той Жизни налична иная, лишь по омонимии называющаяся именем силы Души, так же как движением [здесь] называется [по омонимии] вместо умопостигаемого движения движение части Души, вместо неизменности самотождественности и пребывания [здесь присутствуют] не-пребывание в тождестве и действия одно за другим; вместо нераздельного Единого — эй-дол единства, т. е. единое в непрерывности; вместо целого и уже беспредельного — постоянное следование одного за другим в беспредельное; вместо собранного воедино целого — целое, которое всегда будет, и всегда будет часть за частью. Таким образом, оно будет подражать тому, что уже целое и собранное вместе, и уже беспредельное, подражать в своем желании возрастать в бытии — именно таким вот образом будет оно подражать. Должно брать время не вне Души, так же как и вечность Там находится не вне [истинно] сущего; время не есть следствие, оно не позднее Души, как и Там, но нечто видимое в ней, в ней и с ней существующее, как и Там вечность.

12 Отсюда должно понять, что такова природа времени: это протяженность жизни, продвигающейся бесшумно в равномерных переменах и подобных исхождениях, жизни, обладающей непрерывной деятельностью. Если мы вновь вернемся назад и предположим, что прекратилась эта жизнь, которая сейчас не иссякает и не кончается, поскольку она есть действие всегда существующей Души, чья деятельность направлена не к себе или в себя, но в творчество и порождение, если мы предположим, что она более не действует, но остановила это свое действие, и что эта часть Души повернулась к Тому — вечному — и пребывает в покое, что, тогда, будет еще, кроме вечности? Что будет значить, в таком случае, «иное и иное», если все пребывают в единстве? Что будет значить, в этом случае, «прежде»? И «позднее», и «в будущем»? Куда бы Душа тогда могла обратиться, к чему устремиться, кроме того, в чем она есть? Лучше сказать: не могла бы устремиться и Туда [, где она есть], поскольку, чтобы устремиться, она должна была бы сначала отстоять [т. е. не находиться в том же самом месте, не обладать тем, к чему она устремляется]. Поскольку небесная сфера не находится Там, ибо она не существует первично, то она существует и движется во времени, и если бы она остановилась, мы размеряли бы длительность ее остановки посредством деятельности Души, насколько последняя существует вне вечности. Значит, если Душа оставляет эту деятельность и оборачивается к Единому, то время исчезает, ибо начало этого движения в его направленности, и эта форма жизни производит время. Поэтому и сказано, что время возникает одновременно со Вселенной,²⁸ потому что Душа породила их вместе. Ибо Душа и действует таким способом, потому что возникла эта Вселенная; ее деятельность есть время, космос же — во времени. Если же кто-нибудь скажет, что Платон так же называл орбиты звезд «временами», пусть он вспомнит, что Платон говорил, что они возникли, «дабы явить разделение времени»²⁹ и «чтобы были очевидны меры».³⁰ И поскольку сама душа не может ограничить время, как и люди не могут сами отделить некую часть от времени, ибо оно невидимо и неуловимо, особенно, если они не умеют считать, постольку Бог сделал день и ночь, чтобы посредством их инако-вости человек мог постичь двойку и, как сказал Платон, прийти к понятию числа.³¹ Тогда, взяв временной интервал между одним восходом и другим, поскольку это движение равномерно, мы могли бы получить и временной интервал определенной величины и использовать его как меру;³² но лишь меру времени, поскольку само время не есть мера. Как может человек измерять и какой величины будет, как говорят, это измеряющее? Столь ли велико, сколь «я»? Кто же здесь этот «я»? Положим, то, в соответствии с чем измерение. Тогда, чтобы он мог мерить, он не будет мерой? Тогда это будет движением Вселенной, измеренным в соответствии со временем, и время не будет сущностно мерой движения, но акцидентально, будучи чем-то иным и предшествующим, имеющим прояснить, сколь велико движение. Взяв одно движение определенной длительности, счисляя его снова и снова, мы приходим к понятию о количестве прошедшего времени; так что, если кто говорит, что движение и кругообращение есть мера времени и что длительность такого движения проясняет, насколько возможно, длительность времени, которую невозможно ни схватить, ни понять иначе, то его разъяснения не нелепы. Есть ведь измеренное благодаря кругообращению, т. е. проясненное им, это и будет временем, не возникшим благодаря кругообращению, но проясненным; таким образом, мера движения есть измеренное определенным движением, и поскольку оно измерено именно этим, оно — иное, нежели то, чем его измерили; будь оно измеряющим, оно все равно было бы иным, и насколько оно измерено, оно иное, и оно измерено акцидентально. Дело обстоит так, как если бы кто-нибудь сказал, что измеренное локтем есть некая величина, не сказав, что эта величина есть в себе, но только определив, сколь она велика, и как если бы кто-то не мог объяснить, что есть движение по причине его неопределенности, но говорил, что оно есть то, что измерено пространством, поскольку мог бы взять пространство, через которое прошло движение, и сказать, что движение столь же велико, сколь и пространство.

13 Круговращение неба, следовательно, являет время, в котором оно есть. Но само время не есть то, в чем оно есть, но оно есть то, что оно есть прежде того, в чем иные равномерно и упорядоченно движутся и покоятся; оно может явиться и проявиться в нашем понятии от чего-то упорядоченного, однако, оно не могло возникнуть ни благодаря покоящимся, ни благодаря движущимся вещам, хотя движущиеся вещи [порождают в нас] более [ясное представление о времени]; ибо скорее движение движет рассудок к познанию времени, чем покой побуждает перейти к времени, так что скорее узнается — как долго нечто двигалось, чем как долго покоилось. Поэтому-то многие и пришли к выводу, что время есть мера движения, вместо того, чтобы сказать, что оно лишь было измерено движением, и тогда добавляя, что оно было измерено движением, не говорить только о том времени, которое возникает акцидентально вокруг него самого, подменяя одно другим. Но, возможно, это не они заблуждаются, но мы не понимаем их, но когда они говорят «мера» вместо «измеренного», мы не постигаем их мыслей. Причина нашего непонимания заключается в том, что они не проясняют в своих писаниях — ни что есть измеряющее, ни что измеренное, поскольку это написано для тех, кто знает и слышал их самих. Платон, однако, не говорил о сущностной природе времени ни как об измеряющем, ни как об измеренном чем-то иным, но чтобы прояснить это, сказал, что кругообращение неба положило некую малейшую часть себя в отношение к малейшей части времени, чтобы мы могли отсюда узнать — каково время по качеству и количеству.³³ Однако, когда он хотел прояснить его сущность, он сказал, что оно возникло вместе с небом, согласно вечному образцу,³⁴ и есть движущийся образ;³⁵ поскольку не пребывает время, постольку не пребывает жизнь, которой оно сопутствует и с которой совпадает: оно возникло вместе с небом, поскольку эта жизнь творит также и небо, и одна и та же жизнь создает небо и время. Так, когда эта жизнь — если это возможно — оборачивается к Единому, то вместе с ней останавливается и время, поскольку оно существует в этой жизни; так же закончится и небо, если не будет обладать этой жизнью. Если же кто-нибудь возьмет «предшествующее» и «последующее» этих здешних движений и назовет их временем на том основании, что они есть, тогда, мысля более истинное движение души [так же] имеющим «предшествующее» и «последующее», он не скажет, что само это движение есть, что, конечно, в высшей степени нелепо; тем самым давая движению неодушевленного иметь «предшествующее» и «последующее», а времени исходить от него, они отрицают это в том движении, в подражание которому возникло это движение неодушевленных, отрицают это в том, от чего и «предшествующее», и «последующее» первично возникли, поскольку оно есть самосозидающееся движение, которое производит свои единичные действия и дает бытие их последовательности и вместе с их порождением преходит от одного к другому. Почему же мы возводим это движение Вселенной к тому, говорим, что оно охвачено им, и есть во времени? Не хотим ли мы сказать, что во времени и движение Души в ее постоянном исходе? Мы говорим так, потому что прежде этого движения Души есть вечность, которая ему не сопутствует и вместе с ним не «растягивается». Это движение Души есть первое вхождение во время и порождение времени, и обладание им вместе с деятельностью. Почему же оно повсюду? Потому что Душа тоже не отстоит ни от одной части космоса, так же как и в нас не отделена ни от одной части. Если же кто-нибудь скажет, что время не есть ипостась или что оно не существует, тогда должно утверждать, что он лжет всякий раз, как только скажет «было» или «будет»; таким образом, он будет и был в одном и том же смысле, в каком, по его словам, и будет. Но против таких людей нужны другие аргументы.
Помимо всего сказанного следует рассмотреть и следующее: когда кто-нибудь берет путь, пройденный человеком, он также берет количество его движения, и когда он рассматривает это движение, пройденное, например, ногами, пусть он увидит, что движение в самом человеке [т. е. движение как возможность], предшествующее этому движению [ног], было тоже определенного количества, если, конечно, человек сохраняет движение своего тела в определенном количестве. Тело, движимое определенное время, возвращает нас к определенной протяженности, — ибо это причина — и к его [движения] времени, а это [время движения] к движению души [т. е. времени как таковому], разделенному на равные интервалы. К чему же вернет нас движение души? К чему кто захочет, только к уже неделимому. Тогда это [неделимое] существует первично, оно — то, в чем другие суть, но оно больше не в чем-то, ибо уже нет ничего, в чем бы оно было. Точно так же и в случае Души Всего. Есть ли в нас время? Оно есть во всех таких [обращенных к рождению и творчеству] душах и единовидно во всех, и все души суть одна. Поэтому время разделяется на части не больше, чем вечность, существующая различно в каждом из [умопостигаемых] сущих.