ΠΕΡΙ ΤΩΝ ΓΝΩΡΙΣΤΙΚΩΝ ΥΠΟΣΤΑΣΕΩΝ ΚΑΙ ΤΟΥ ΕΠΕΚΕΙΝΑ

1 Ἆρα τὸ νοοῦν ἑαυτὸ ποικίλον δεῖ εἶναι, ἵνα ἑνί τινι τῶν ἐν αὐτῷ τὰ ἄλλα θεωροῦν οὕτω δὴ λέγηται νοεῖν ἑαυτό, ὡς τοῦ ἁπλοῦ παντάπασιν ὄντος οὐ δυναμένου εἰς ἑαυτὸ ἐπιστρέφειν καὶ τὴν αὐτοῦ κατανόησιν; Ἢ οἷόν τε καὶ μὴ σύνθετον ὂν νόησιν ἴσχειν ἑαυτοῦ; Τὸ μὲν γὰρ διότι σύνθετον λεγόμενον νοεῖν ἑαυτό, ὅτι δὴ ἑνὶ τῶν ἐν αὐτῷ τὰ ἄλλα νοεῖ, ὥσπερ ἂν εἰ τῇ αἰσθήσει καταλαμβάνοιμεν αὐτῶν τὴν μορφὴν καὶ τὴν ἄλλην τοῦ σώματος φύσιν, οὐκ ἂν ἔχοι τὸ ὡς ἀληθῶς νοεῖν αὑτό· οὐ γὰρ τὸ πᾶν ἔσται ἐν τῷ τοιούτῳ ἐγνωσμένον, μὴ κἀκείνου τοῦ νοήσαντος τὰ ἄλλα τὰ σὺν αὐτῷ καὶ ἑαυτὸ νενοηκότος, ἔσται τε οὐ τὸ ζητούμενον τὸ αὐτὸ ἑαυτό, ἀλλ’ ἄλλο ἄλλο. Δεῖ τοίνυν θέσθαι καὶ ἁπλοῦ κατανόησιν ἑαυτοῦ καὶ τοῦτο πῶς, σκοπεῖν, εἰ δυνατόν, ἢ ἀποστατέον τῆς δόξης τῆς τοῦ αὐτὸ ἑαυτὸ νοεῖν τι ὄντως. Ἀποστῆναι μὲν οὖν τῆς δόξης ταύτης οὐ πάνυ οἷόν τε πολλῶν τῶν ἀτόπων συμβαινόντων· καὶ γὰρ εἰ μὴ ψυχῇ δοίημεν τοῦτο ὡς πάνυ ἄτοπον ὄν, ἀλλὰ μηδὲ νοῦ τῇ φύσει διδόναι παντάπασιν ἄτοπον, εἰ τῶν μὲν ἄλλων γνῶσιν ἔχει, ἑαυτοῦ δὲ μὴ ἐν γνώσει καὶ ἐπιστήμῃ καταστήσεται. Καὶ γὰρ τῶν μὲν ἔξω ἡ αἴσθησις, ἀλλ’ οὐ νοῦς ἀντιλήψεται, καί, εἰ βούλει, διάνοια καὶ δόξα· ὁ δὲ νοῦς, 〈εἰ〉 τούτων γνῶσιν ἔχει ἢ μή, σκέψασθαι προσήκει· ὅσα δὲ νοητά, νοῦς δηλονότι γνώσεται. Ἆρ’ οὖν αὐτὰ μόνον ἢ καὶ ἑαυτόν, ὃς ταῦτα γνώσεται; Καὶ ἆρα οὕτω γνώσεται ἑαυτόν, ὅτι γινώσκει ταῦτα μόνον, τίς δὲ ὢν οὐ γνώσεται, ἀλλ’ ἃ μὲν αὐτοῦ γνώσεται ὅτι γιγνώσκει, τίς δὲ ὢν γινώσκει οὐκέτι; Ἢ καὶ τὰ ἑαυτοῦ καὶ ἑαυτόν; Καὶ τίς ὁ τρόπος καὶ μέχρι τίνος σκεπτέον.

2 Πρότερον δὲ περὶ ψυχῆς ζητητέον, εἰ δοτέον αὐτῇ γνῶσιν ἑαυτῆς, καὶ τί τὸ γινῶσκον ἐν αὐτῇ καὶ ὅπως. Τὸ μὲν οὖν αἰσθητικὸν αὐτῆς αὐτόθεν ἂν φαῖμεν τοῦ ἔξω εἶναι μόνον· καὶ γὰρ εἰ τῶν ἔνδον ἐν τῷ σώματι γινομένων συναίσθησις εἴη, ἀλλὰ τῶν ἔξω ἑαυτοῦ καὶ ἐνταῦθα ἡ ἀντίληψις· τῶν γὰρ ἐν τῷ σώματι παθημάτων ὑφ’ ἑαυτοῦ αἰσθάνεται. Τὸ δ’ ἐν αὐτῇ λογιζόμενον παρὰ τῶν ἐκ τῆς αἰσθήσεως φαντασμάτων παρακειμένων τὴν ἐπίκρισιν ποιούμενον καὶ συνάγον καὶ διαιροῦν· ἢ καὶ ἐπὶ τῶν ἐκ τοῦ νοῦ ἰόντων ἐφορᾷ οἷον τοὺς τύπους, καὶ ἔχει καὶ περὶ τούτους τὴν αὐτὴν δύναμιν. Καὶ σύνεσιν ἔτι προσλαμβάνει ὥσπερ ἐπιγινῶσκον καὶ ἐφαρμόζον τοῖς ἐν αὐτῷ ἐκ παλαιοῦ τύποις τοὺς νέους καὶ ἄρτι ἥκοντας· ὃ δὴ καὶ ἀναμνήσεις φαῖμεν ἂν τῆς ψυχῆς εἶναι. Καὶ νοῦς ὁ τῆς ψυχῆς μέχρι τοῦδε ἱστάμενος τῇ δυνάμει ἢ καὶ εἰς ἑαυτὸν στρέφεται καὶ γιγνώσκει ἑαυτόν; Ἢ ἐπὶ τὸν νοῦν ἀνενεκτέον τοῦτο. Γνῶσιν μὲν γὰρ ἑαυτοῦ τούτῳ τῷ μέρει διδόντες—νοῦν γὰρ αὐτὸν φήσομεν—καὶ ὅπῃ διοίσει τοῦ ἐπάνω ζητήσομεν, μὴ δὲ διδόντες ἐπ’ ἐκεῖνον ἥξομεν τῷ λόγῳ βαδίζοντες, καὶ τὸ «αὐτὸ ἑαυτό» ὅ τί ποτ’ ἐστὶ σκεψόμεθα. Εἰ δὲ καὶ ἐνταῦθα ἐν τῷ κάτω δώσομεν, τίς ἡ διαφορὰ τοῦ νοεῖν ἑαυτὸ σκεψόμεθα· εἰ γὰρ μηδεμία, ἤδη τοῦτο νοῦς ὁ ἄκρατος. Τοῦτο τοίνυν τὸ διανοητικὸν τῆς ψυχῆς ἆρα ἐπιστρέφει ἐφ’ ἑαυτὸ καὶ αὐτό; Ἢ οὔ· ἀλλὰ ὧν δέχεται τύπων ἐφ’ ἑκάτερα τὴν σύνεσιν ἴσχει. Καὶ πῶς τὴν σύνεσιν ἴσχει, πρῶτον ζητητέον.

3 Ἡ μὲν γὰρ αἴσθησις εἶδεν ἄνθρωπον καὶ ἔδωκε τὸν τύπον τῇ διανοίᾳ· ἡ δὲ τί φησιν; Ἢ οὔπω οὐδὲν ἐρεῖ, ἀλλ’ ἔγνω μόνον καὶ ἔστη· εἰ μὴ ἄρα πρὸς ἑαυτὴν διαλογίζοιτο «τίς οὗτος», εἰ πρότερον ἐνέτυχε τούτῳ, καὶ λέγοι προσχρωμένη τῇ μνήμῃ, ὅτι Σωκράτης. Εἰ δὲ καὶ ἐξελίττοι τὴν μορφήν, μερίζει ἃ ἡ φαντασία ἔδωκεν· εἰ δέ, εἰ ἀγαθός, λέγοι, ἐξ ὧν μὲν ἔγνω διὰ τῆς αἰσθήσεως εἴρηκεν, ὃ δὲ εἴρηκεν ἐπ’ αὐτοῖς, ἤδη παρ’ αὐτῆς ἂν ἔχοι κανόνα ἔχουσα τοῦ ἀγαθοῦ παρ’ αὐτῇ. Τὸ ἀγαθὸν πῶς ἔχει παρ’ αὐτῇ; Ἢ ἀγαθοειδής ἐστι, καὶ ἐπερρώσθη δὲ εἰς τὴν αἴσθησιν τοῦ τοιούτου ἐπιλάμποντος αὐτῇ νοῦ· τὸ γὰρ καθαρὸν τῆς ψυχῆς τοῦτο καὶ νοῦ δέχεται ἐπικείμενα ἴχνη. Διὰ τί δὲ οὐ τοῦτο νοῦς, τὰ δὲ ἄλλα ψυχὴ ἀπὸ τοῦ αἰσθητικοῦ ἀρξάμενα; Ἢ ὅτι ψυχὴν δεῖ ἐν λογισμοῖς εἶναι· ταῦτα δὲ πάντα λογιζομένης δυνάμεως ἔργα. Ἀλλὰ διὰ τί οὐ τούτῳ τῷ μέρει δόντες τὸ νοεῖν ἑαυτὸ ἀπαλλαξόμεθα; Ἢ ὅτι ἔδομεν αὐτῷ τὰ ἔξω σκοπεῖσθαι καὶ πολυπραγμονεῖν, νῷ δὲ ἀξιοῦμεν ὑπάρχειν τὰ αὐτοῦ καὶ τὰ ἐν αὐτῷ σκοπεῖσθαι. Ἀλλ’ εἴ τις φήσει «τί οὖν κωλύει τοῦτο ἄλλῃ δυνάμει σκοπεῖσθαι τὰ αὐτοῦ;» οὐ τὸ διανοητικὸν οὐδὲ τὸ λογιστικὸν ἐπιζητεῖ, ἀλλὰ νοῦν καθαρὸν λαμβάνει. Τί οὖν κωλύει ἐν ψυχῇ νοῦν καθαρὸν εἶναι; Οὐδέν, φήσομεν· ἀλλ’ ἔτι δεῖ λέγειν ψυχῆς τοῦτο; Ἀλλ’ οὐ ψυχῆς μὲν φήσομεν, ἡμέτερον δὲ νοῦν φήσομεν, ἄλλον μὲν ὄντα τοῦ διανοουμένου καὶ ἐπάνω βεβηκότα, ὅμως δὲ ἡμέτερον, καὶ εἰ μὴ συναριθμοῖμεν τοῖς μέρεσι τῆς ψυχῆς. Ἢ ἡμέτερον καὶ οὐχ ἡμέτερον· διὸ καὶ προσχρώμεθα αὐτῷ καὶ οὐ προσχρώμεθα—διανοίᾳ δὲ ἀεί—καὶ ἡμέτερον μὲν χρωμένων, οὐ προσχρωμένων δὲ οὐχ ἡμέτερον. Τὸ δὴ προσχρῆσθαι τί ἐστιν; Ἆρα αὐτοὺς ἐκεῖνο γινομένους, καὶ φθεγγομένους ὡς ἐκεῖνος; Ἢ κατ’ ἐκεῖνον· οὐ γὰρ νοῦς ἡμεῖς· κατ’ ἐκεῖνο οὖν τῷ λογιστικῷ πρώτῳ δεχομένῳ. Καὶ γὰρ αἰσθανόμεθα δι’ αἰσθήσεως καὶ ἡμεῖς 〈οὐχ〉 οἱ αἰσθανόμενοι· ἆρ’ οὖν καὶ διανοούμεθα οὕτως [καὶ διὰ νοῦ μὲν οὕτως;] Ἢ αὐτοὶ μὲν οἱ λογιζόμενοι καὶ νοοῦμεν τὰ ἐν τῇ διανοίᾳ νοήματα αὐτοί· τοῦτο γὰρ ἡμεῖς. Τὰ δὲ τοῦ νοῦ ἐνεργήματα ἄνωθεν οὕτως, ὡς τὰ ἐκ τῆς αἰσθήσεως κάτωθεν, τοῦτο ὄντες τὸ κύριον τῆς ψυχῆς, μέσον δυνάμεως διττῆς, χείρονος καὶ βελτίονος, χείρονος μὲν τῆς αἰσθήσεως, βελτίονος δὲ τοῦ νοῦ. Ἀλλ’ αἴσθησις μὲν αἰεὶ ἡμέτερον δοκεῖ συγκεχωρημένον—ἀεὶ γὰρ αἰσθανόμεθα—νοῦς δὲ ἀμφισβητεῖται, καὶ ὅτι μὴ αὐτῷ ἀεὶ καὶ ὅτι χωριστός· χωριστὸς δὲ τῷ μὴ προσνεύειν αὐτόν, ἀλλ’ ἡμᾶς μᾶλλον πρὸς αὐτὸν εἰς τὸ ἄνω βλέποντας. Αἴσθησις δὲ ἡμῖν ἄγγελος, βασιλεὺς δὲ πρὸς ἡμᾶς ἐκεῖνος.

4 Βασιλεύομεν δὲ καὶ ἡμεῖς, ὅταν κατ’ ἐκεῖνον· κατ’ ἐκεῖνον δὲ διχῶς, ἢ τοῖς οἷον γράμμασιν ὥσπερ νόμοις ἐν ἡμῖν γραφεῖσιν, ἢ οἷον πληρωθέντες αὐτοῦ ἢ καὶ δυνηθέντες ἰδεῖν καὶ αἰσθάνεσθαι παρόντος. Καὶ γινώσκομεν δὲ αὑτοὺς 〈τῷ〉 τῷ τοιούτῳ ὁρατῷ τὰ ἄλλα μαθεῖν [τῷ τοιούτῳ] [ἢ] κατὰ τὴν δύναμιν τὴν γινώσκουσαν τὸ τοιοῦτον μαθόντες αὐτῇ τῇ δυνάμει ᾗ καὶ ἐκεῖνο γινόμενοι, ὡς τὸν γινώσκοντα ἑαυτὸν διττὸν εἶναι, τὸ μὲν γινώσκοντα τῆς διανοίας τῆς ψυχικῆς φύσιν, τὸν δὲ ὑπεράνω τούτου, τὸν γινώσκοντα ἑαυτὸν κατὰ τὸν νοῦν ἐκεῖνον γινόμενον· κἀκείνῳ ἑαυτὸν νοεῖν αὖ οὐχ ὡς ἄνθρωπον ἔτι, ἀλλὰ παντελῶς ἄλλον γενόμενον καὶ συναρπάσαντα ἑαυτὸν εἰς τὸ ἄνω μόνον ἐφέλκοντα τὸ τῆς ψυχῆς ἄμεινον, ὃ καὶ δύναται μόνον πτεροῦσθαι πρὸς νόησιν, ἵνα τις ἐκεῖ παρακαταθοῖτο ἃ εἶδε. Τὸ δὴ διανοητικὸν ὅτι διανοητικὸν ἆρα οὐκ οἶδε, καὶ ὅτι σύνεσιν τῶν ἔξω λαμβάνει, καὶ ὅτι κρίνει ἃ κρίνει, καὶ ὅτι τοῖς ἐν ἑαυτῷ κανόσιν, οὓς παρὰ τοῦ νοῦ ἔχει, καὶ ὡς ἔστι τι βέλτιον αὐτοῦ, 〈ὃ〉 οὐ ζητεῖ, ἀλλ’ ἔχει πάντως δήπου; Ἀλλ’ ἆρα τί ἐστιν αὐτὸ [ὃ] οὐκ οἶδεν ἐπιστάμενον οἷόν ἐστι καὶ οἷα τὰ ἔργα αὐτοῦ; Εἰ οὖν λέγοι, ὅτι ἀπὸ νοῦ ἐστι καὶ δεύτερον μετὰ νοῦν καὶ εἰκὼν νοῦ, ἔχον ἐν ἑαυτῷ τὰ πάντα οἷον γεγραμμένα, ὡς ἐκεῖ ὁ γράφων καὶ ὁ γράψας, ἆρ’ οὖν στήσεται μέχρι τούτων ὁ οὕτως ἑαυτὸν ἐγνωκώς, ἡμεῖς δὲ ἄλλῃ δυνάμει προσχρησάμενοι νοῦν αὖ γινώσκοντα ἑαυτὸν κατοψόμεθα ἢ ἐκεῖνον μεταλαβόντες, ἐπείπερ κἀκεῖνος ἡμέτερος καὶ ἡμεῖς ἐκείνου, οὕτω νοῦν καὶ αὑτοὺς γνωσόμεθα; Ἢ ἀναγκαῖον οὕτως, εἴπερ γνωσόμεθα, ὅ τί ποτ’ ἐστὶ τὸ ἐν νῷ «αὐτὸ ἑαυτό». Ἔστι δὴ νοῦς τις αὐτὸς γεγονώς, ὅτε τὰ ἄλλα ἀφεὶς ἑαυτοῦ τούτῳ καὶ τοῦτον βλέπει, αὐτῷ δὲ ἑαυτόν. Ὡς δὴ οὖν νοῦς ἑαυτὸν ὁρᾷ.

5 Ἆρ’ οὖν ἄλλῳ μέρει ἑαυτοῦ ἄλλο μέρος αὐτοῦ καθορᾷ; Ἀλλ’ οὕτω τὸ μὲν ἔσται ὁρῶν, τὸ δὲ ὁρώμενον· τοῦτο δὲ οὐκ «αὐτὸ ἑαυτό». Τί οὖν, εἰ πᾶν τοιοῦτον οἷον ὁμοιομερὲς εἶναι, ὥστε τὸ ὁρῶν μηδὲν διαφέρειν τοῦ ὁρωμένου; Οὕτω γὰρ ἰδὼν ἐκεῖνο τὸ μέρος αὐτοῦ ὂν ταὐτὸν αὐτῷ εἶδεν ἑαυτόν· διαφέρει γὰρ οὐδὲν τὸ ὁρῶν πρὸς τὸ ὁρώμενον. Ἢ πρῶτον μὲν ἄτοπος ὁ μερισμὸς ἑαυτοῦ· πῶς γὰρ καὶ μεριεῖ; οὐ γὰρ δὴ κατὰ τύχην· καὶ ὁ μερίζων δὲ τίς; ὁ ἐν τῷ θεωρεῖν τάττων ἑαυτὸν ἢ ὁ ἐν τῷ θεωρεῖσθαι; Εἶτα πῶς ἑαυτὸν γνώσεται ὁ θεωρῶν ἐν τῷ θεωρουμένῳ τάξας ἑαυτὸν κατὰ τὸ θεωρεῖν; οὐ γὰρ ἦν ἐν τῷ θεωρουμένῳ τὸ θεωρεῖν. Ἢ γνοὺς ἑαυτὸν οὕτω θεωρούμενον, ἀλλ’ οὐ θεωροῦντα, νοήσει· ὥστε οὐ πάντα οὐδὲ ὅλον γνώσεται ἑαυτόν· ὃν γὰρ εἶδε, θεωρούμενον, ἀλλ’ οὐ θεωροῦντα εἶδε· καὶ οὕτως ἔσται ἄλλον, ἀλλ’ οὐχ ἑαυτὸν ἑωρακώς. Ἢ προσθήσει παρ’ αὐτοῦ καὶ τὸν τεθεωρηκότα, ἵνα τέλεον αὐτὸν ᾖ νενοηκώς. Ἀλλ’ εἰ καὶ τὸν τεθεωρηκότα, ὁμοῦ καὶ τὰ ἑωραμένα. Εἰ οὖν ἐν τῇ θεωρίᾳ ὑπάρχει τὰ τεθεωρημένα, εἰ μὲν τύποι αὐτῶν, οὐκ αὐτὰ ἔχει· εἰ δ’ αὐτὰ ἔχει, οὐκ ἰδὼν αὐτὰ ἐκ τοῦ μερίσαι αὑτὸν ἔχει, ἀλλ’ ἦν πρὶν μερίσαι ἑαυτὸν καὶ θεωρῶν καὶ ἔχων. Εἰ τοῦτο, δεῖ τὴν θεωρίαν ταὐτὸν εἶναι τῷ θεωρητῷ, καὶ τὸν νοῦν ταὐτὸν εἶναι τῷ νοητῷ· καὶ γάρ, εἰ μὴ ταὐτόν, οὐκ ἀλήθεια ἔσται· τύπον γὰρ ἕξει ὁ ἔχων τὰ ὄντα ἕτερον τῶν ὄντων, ὅπερ οὐκ ἔστιν ἀλήθεια. Τὴν ἄρα ἀλήθειαν οὐχ ἑτέρου εἶναι δεῖ, ἀλλ’ ὃ λέγει, τοῦτο καὶ εἶναι. Ἓν ἄρα οὕτω νοῦς καὶ τὸ νοητὸν καὶ τὸ ὂν καὶ πρῶτον ὂν τοῦτο καὶ δὴ καὶ πρῶτος νοῦς τὰ ὄντα ἔχων, μᾶλλον δὲ ὁ αὐτὸς τοῖς οὖσιν. Ἀλλ’ εἰ ἡ νόησις καὶ τὸ νοητὸν ἕν, πῶς διὰ τοῦτο τὸ νοοῦν νοήσει ἑαυτό; Ἡ μὲν γὰρ νόησις οἷον περιέξει τὸ νοητόν, ἢ ταὐτὸν τῷ νοητῷ ἔσται, οὔπω δὲ ὁ νοῦς δῆλος ἑαυτὸν νοῶν. Ἀλλ’ εἰ ἡ νόησις καὶ τὸ νοητὸν ταὐτόν—ἐνέργεια γάρ τις τὸ νοητόν· οὐ γὰρ δὴ δύναμις οὐδέ γ’ ἀνόητον οὐδὲ ζωῆς χωρὶς οὐδ’ αὖ ἐπακτὸν τὸ ζῆν οὐδὲ τὸ νοεῖν ἄλλῳ ὄντι, οἷον λίθῳ ἢ ἀψύχῳ τινί—καὶ οὐσία ἡ πρώτη τὸ νοητόν· εἰ οὖν ἐνέργεια καὶ ἡ πρώτη ἐνέργεια καὶ καλλίστη δή, νόησις ἂν εἴη καὶ οὐσιώδης νόησις· καὶ γὰρ ἀληθεστάτη· νόησις δὴ τοιαύτη καὶ πρώτη οὖσα καὶ πρώτως νοῦς ἂν εἴη ὁ πρῶτος· οὐδὲ γὰρ ὁ νοῦς οὗτος δυνάμει οὐδ’ ἕτερος μὲν αὐτός, ἡ δὲ νόησις ἄλλο· οὕτω γὰρ ἂν πάλιν τὸ οὐσιῶδες αὐτοῦ δυνάμει. Εἰ οὖν ἐνέργεια καὶ ἡ οὐσία αὐτοῦ ἐνέργεια, ἓν καὶ ταὐτὸν τῇ ἐνεργείᾳ ἂν εἴη· ἓν δὲ τῇ ἐνεργείᾳ τὸ ὂν καὶ τὸ νοητόν· ἓν ἅμα πάντα ἔσται, νοῦς, νόησις, τὸ νοητόν. Εἰ οὖν ἡ νόησις αὐτοῦ τὸ νοητόν, τὸ δὲ νοητὸν αὐτός, αὐτὸς ἄρα ἑαυτὸν νοήσει· νοήσει γὰρ τῇ νοήσει, ὅπερ ἦν αὐτός, καὶ νοήσει τὸ νοητόν, ὅπερ ἦν αὐτός. Καθ’ ἑκάτερον ἄρα ἑαυτὸν νοήσει, καθότι καὶ ἡ νόησις αὐτὸς ἦν, καὶ καθότι τὸ νοητὸν αὐτός, ὅπερ ἐνόει τῇ νοήσει, ὃ ἦν αὐτός.

6 Ὁ μὲν δὴ λόγος ἀπέδειξεν εἶναί τι τὸ αὐτὸ ἑαυτὸ κυρίως νοεῖν. Νοεῖ οὖν ἄλλως μὲν ἐπὶ ψυχῆς ὄν, ἐπὶ δὲ τοῦ νοῦ κυριώτερον. Ἡ μὲν γὰρ ψυχὴ ἐνόει ἑαυτὴν ὅτι ἄλλου, ὁ δὲ νοῦς ὅτι αὐτὸς καὶ οἷος αὐτὸς καὶ ὅστις καὶ ἐκ τῆς ἑαυτοῦ φύσεως καὶ ἐπιστρέφων εἰς αὑτόν. Τὰ γὰρ ὄντα ὁρῶν ἑαυτὸν ἑώρα καὶ ὁρῶν ἐνεργείᾳ ἦν καὶ ἡ ἐνέργεια αὐτός· νοῦς γὰρ καὶ νόησις ἕν· καὶ ὅλος ὅλῳ, οὐ μέρει ἄλλο μέρος. Ἆρ’ οὖν τοιοῦτον ὁ λόγος ἔδειξεν, οἷον καὶ ἐνέργειαν πιστικὴν ἔχειν; Ἢ ἀνάγκην μὲν οὕτως, πειθὼ δὲ οὐκ ἔχει· καὶ γὰρ ἡ μὲν ἀνάγκη ἐν νῷ, ἡ δὲ πειθὼ ἐν ψυχῇ. Ζητοῦμεν δή, ὡς ἔοικεν, ἡμεῖς πεισθῆναι μᾶλλον ἢ νῷ καθαρῷ θεᾶσθαι τὸ ἀληθές. Καὶ γὰρ καὶ ἕως ἦμεν ἄνω ἐν νοῦ φύσει, ἠρκούμεθα καὶ ἐνοοῦμεν καὶ εἰς ἓν πάντα συνάγοντες ἑωρῶμεν· νοῦς γὰρ ἦν ὁ νοῶν καὶ περὶ αὐτοῦ λέγων, ἡ δὲ ψυχὴ ἡσυχίαν ἦγε συγχωροῦσα τῷ ἐνεργήματι τοῦ νοῦ. Ἐπεὶ δὲ ἐνταῦθα γεγενήμεθα πάλιν αὖ καὶ ἐν ψυχῇ, πειθώ τινα γενέσθαι ζητοῦμεν, οἷον ἐν εἰκόνι τὸ ἀρχέτυπον θεωρεῖν ἐθέλοντες. Ἴσως οὖν χρὴ τὴν ψυχὴν ἡμῶν διδάξαι, πῶς ποτε ὁ νοῦς θεωρεῖ ἑαυτόν, διδάξαι δὲ τοῦτο τῆς ψυχῆς, ὃ νοερόν πως, διανοητικὸν αὐτὸ τιθέμενοι καὶ τῇ ὀνομασίᾳ ὑποσημαίνοντες νοῦν τινα αὐτὸ εἶναι ἢ διὰ νοῦ τὴν δύναμιν καὶ παρὰ νοῦ αὐτὸ ἴσχειν. Τούτῳ τοίνυν γιγνώσκειν προσήκει, ὡς καὶ αὐτῷ ὅσα ὁρᾷ γινώσκει καὶ οἶδεν ἃ λέγει. Καὶ εἰ αὐτὸ εἴη ἃ λέγει, γινώσκοι ἂν ἑαυτὸ οὕτω. Ὄντων δὲ ἢ ἄνωθεν αὐτῷ γινομένων ἐκεῖθεν, ὅθεν περ καὶ αὐτό, συμβαίνοι ἂν καὶ τούτῳ λόγῳ ὄντι καὶ συγγενῆ λαμβάνοντι καὶ τοῖς ἐν αὐτῷ ἴχνεσιν ἐφαρμόττοντι οὕτω τοι γινώσκειν ἑαυτό. Μεταθέτω τοίνυν καὶ ἐπὶ τὸν ἀληθῆ νοῦν τὴν εἰκόνα, ὃς ἦν ὁ αὐτὸς τοῖς νοουμένοις ἀληθέσι καὶ ὄντως οὖσι καὶ πρώτοις, καὶ ὅτι μὴ οἷόν τε τοῦτον τὸν τοιοῦτον ἐκτὸς ἑαυτοῦ εἶναι—ὥστε εἴπερ ἐν ἑαυτῷ ἐστι καὶ σὺν ἑαυτῷ καὶ τοῦτο, ὅπερ ἐστί, νοῦς ἐστιν (ἀνόητος δὲ νοῦς οὐκ ἄν ποτε εἴη) ἀνάγκη συνεῖναι αὐτῷ τὴν γνῶσιν ἑαυτοῦ—καὶ ὅτι ἐν αὐτῷ οὗτος, καὶ οὐκ ἄλλο αὐτῷ τὸ ἔργον καὶ ἡ οὐσία ἢ τὸ νῷ μόνον εἶναι. Οὐ γὰρ δὴ πρακτικός γε οὗτος· ὡς πρὸς τὸ ἔξω βλέποντι τῷ πρακτικῷ καὶ μὴ ἐν αὐτῷ μένοντι εἴη ἂν τῶν μὲν ἔξω τις γνῶσις, ἀνάγκη δὲ οὐκ ἔνεστιν, εἴπερ τὸ πᾶν πρακτικὸς εἴη, γινώσκειν ἑαυτόν. Ὧι δὲ μὴ πρᾶξις—οὐδὲ γὰρ ὄρεξις τῷ καθαρῷ νῷ ἀπόντος—τούτῳ ἡ ἐπιστροφὴ πρὸς αὐτὸν οὖσα οὐ μόνον εὔλογον ὑποδείκνυσιν [τὴν ἑαυτοῦ], ἀλλὰ καὶ ἀναγκαίαν [αὐτοῦ] τὴν 〈ἑαυτοῦ〉 γνῶσιν· τίς γὰρ ἂν καὶ ἡ ζωὴ αὐτοῦ εἴη πράξεως ἀπηλλαγμένῳ καὶ ἐν νῷ ὄντι;

7 Ἀλλὰ τὸν θεὸν θεωρεῖ, εἴποιμεν ἄν. Ἀλλ’ εἰ τὸν θεὸν γινώσκειν αὐτόν τις ὁμολογήσει, καὶ ταύτῃ συγχωρεῖν ἀναγκασθήσεται καὶ ἑαυτὸν γινώσκειν. Καὶ γὰρ ὅσα ἔχει παρ’ ἐκείνου γνώσεται, καὶ ἃ ἔδωκε, καὶ ἃ δύναται ἐκεῖνος. Ταῦτα δὲ μαθὼν καὶ γνοὺς καὶ ταύτῃ ἑαυτὸν γνώσεται· καὶ γὰρ ἕν τι τῶν δοθέντων αὐτός, μᾶλλον δὲ πάντα τὰ δοθέντα αὐτός. Εἰ μὲν οὖν κἀκεῖνο γνώσεται κατὰ τὰς δυνάμεις αὐτοῦ μαθών, καὶ ἑαυτὸν γνώσεται ἐκεῖθεν γενόμενος καὶ ἃ δύναται κομισάμενος· εἰ δὲ ἀδυνατήσει ἰδεῖν σαφῶς ἐκεῖνον, ἐπειδὴ τὸ ἰδεῖν ἴσως αὐτό ἐστι τὸ ὁρώμενον, ταύτῃ μάλιστα λείποιτ’ ἂν αὐτῷ ἰδεῖν ἑαυτὸν καὶ εἰδέναι, εἰ τὸ ἰδεῖν τοῦτό ἐστι τὸ αὐτὸ εἶναι τὸ ὁρώμενον. Τί γὰρ ἂν καὶ δοίημεν αὐτῷ ἄλλο; Ἡσυχίαν, νὴ Δία. Ἀλλὰ νῷ ἡσυχία οὐ νοῦ ἐστιν ἔκστασις, ἀλλ’ ἔστιν ἡσυχία τοῦ νοῦ σχολὴν ἄγουσα ἀπὸ τῶν ἄλλων ἐνέργεια· ἐπεὶ καὶ τοῖς ἄλλοις, οἷς ἐστιν ἡσυχία ἑτέρων, καταλείπεται ἡ αὐτῶν οἰκεία ἐνέργεια καὶ μάλιστα, οἷς τὸ εἶναι οὐ δυνάμει ἐστίν, ἀλλὰ ἐνεργείᾳ. Τὸ εἶναι οὖν ἐνέργεια, καὶ οὐδέν, πρὸς ὃ ἡ ἐνέργεια· πρὸς αὑτῷ ἄρα. Ἑαυτὸν ἄρα νοῶν οὕτω πρὸς αὑτῷ καὶ εἰς ἑαυτὸν τὴν ἐνέργειαν ἴσχει. Καὶ γὰρ εἴ τι ἐξ αὐτοῦ, τῷ εἰς αὐτὸν ἐν ἑαυτῷ. Ἔδει γὰρ πρῶτον ἐν ἑαυτῷ, εἶτα καὶ εἰς ἄλλο, ἢ ἄλλο τι ἥκειν ἀπ’ αὐτοῦ ὁμοιούμενον αὐτῷ, οἷον καὶ πυρὶ ἐν αὑτῷ πρότερον ὄντι πυρὶ καὶ τὴν ἐνέργειαν ἔχοντι πυρὸς οὕτω τοι καὶ ἴχνος αὐτοῦ δυνηθῆναι ποιῆσαι ἐν ἄλλῳ. Καὶ γὰρ αὖ καὶ ἔστιν ὁ μὲν νοῦς ἐν αὑτῷ ἐνέργεια, ἡ δὲ ψυχὴ τὸ μὲν ὅσον πρὸς νοῦν αὐτῆς οἷον εἴσω, τὸ δ’ ἔξω νοῦ πρὸς τὸ ἔξω. Κατὰ θάτερα μὲν γὰρ ὡμοίωται ὅθεν ἥκει, κατὰ θάτερα δὲ καίτοι ἀνομοιωθεῖσα ὅμως ὡμοίωται καὶ ἐνταῦθα, εἴτε πράττοι, εἴτε ποιοῖ· καὶ γὰρ καὶ πράττουσα ὅμως θεωρεῖ καὶ ποιοῦσα εἴδη ποιεῖ, οἷον νοήσεις ἀπηρτισμένας, ὥστε πάντα εἶναι ἴχνη νοήσεως καὶ νοῦ κατὰ τὸ ἀρχέτυπον προϊόντων καὶ μιμουμένων τῶν ἐγγὺς μᾶλλον, τῶν δὲ ἐσχάτων ἀμυδρὰν ἀποσῳζόντων εἰκόνα.

8 Ποῖον δέ τι ὁρᾷ τὸ νοητὸν ὁ νοῦς, καὶ ποῖόν τι ἑαυτόν; Ἢ τὸ μὲν νοητὸν οὐδὲ δεῖ ζητεῖν, οἷον τὸ ἐπὶ τοῖς σώμασι χρῶμα ἢ σχῆμα· πρὶν γὰρ ταῦτα εἶναι, ἔστιν ἐκεῖνα· καὶ ὁ λόγος δὲ ὁ ἐν τοῖς σπέρμασι τοῖς ταῦτα ποιοῦσιν οὐ ταῦτα· ἀόρατα γὰρ τῇ φύσει καὶ ταῦτα, καὶ ἔτι μᾶλλον ἐκεῖνα. Καὶ ἔστι φύσις ἡ αὐτὴ ἐκείνων καὶ τῶν ἐχόντων, οἷον ὁ λόγος ὁ ἐν τῷ σπέρματι καὶ ἡ ἔχουσα ψυχὴ ταῦτα. Ἀλλ’ ἡ μὲν οὐχ ὁρᾷ ἃ ἔχει· οὐδὲ γὰρ αὐτὴ ἐγέννησεν, ἀλλ’ ἔστι καὶ αὕτη εἴδωλον καὶ οἱ λόγοι· ὅθεν δὲ ἦλθε, τὸ ἐναργὲς καὶ τὸ ἀληθινὸν καὶ τὸ πρώτως, ὅθεν καὶ ἑαυτοῦ ἐστι καὶ αὑτῷ· τοῦτο δ’ ἐὰν μὴ ἄλλου γένηται καὶ ἐν ἄλλῳ, οὐδὲ μένει· εἰκόνι γὰρ προσήκει ἑτέρου οὖσαν ἐν ἑτέρῳ γίγνεσθαι, εἰ μὴ εἴη ἐκείνου ἐξηρτημένη· διὸ οὐδὲ βλέπει, ἅτε δὴ φῶς ἱκανὸν οὐκ ἔχον, κἂν βλέπῃ δέ, τελειωθὲν ἐν ἄλλῳ ἄλλο καὶ οὐχ αὑτὸ βλέπει. Ἀλλ’ οὖν τούτων ἐκεῖ οὐδέν, ἀλλ’ ὅρασις καὶ τὸ ὁρατὸν αὐτῇ ὁμοῦ καὶ τοιοῦτον τὸ ὁρατὸν οἷον ἡ ὅρασις, καὶ ἡ ὅρασις οἷον τὸ ὁρατόν. Τίς οὖν αὐτὸ ἐρεῖ οἷόν ἐστιν; Ὁ ἰδών· νοῦς δὲ ὁρᾷ. Ἐπεὶ καὶ ἐνταῦθα ἡ ὄψις φῶς οὖσα, μᾶλλον δὲ ἑνωθεῖσα φωτί, φῶς ὁρᾷ· χρώματα γὰρ ὁρᾷ· ἐκεῖ δὲ οὐ δι’ ἑτέρου, ἀλλὰ δι’ αὑτῆς, ὅτι μηδὲ ἔξω. Ἄλλῳ οὖν φωτὶ ἄλλο φῶς ὁρᾷ, οὐ δι’ ἄλλου. Φῶς ἄρα φῶς ἄλλο ὁρᾷ· αὐτὸ ἄρα αὑτὸ ὁρᾷ. Τὸ δὲ φῶς τοῦτο ἐν ψυχῇ μὲν ἐλλάμψαν ἐφώτισε· τοῦτο δ’ ἐστὶ νοερὰν ἐποίησε· τοῦτο δ’ ἐστὶν ὡμοίωσεν ἑαυτῷ τῷ ἄνω φωτί. Οἷον οὖν ἐστι τὸ ἴχνος τὸ ἐγγενόμενον τοῦ φωτὸς ἐν ψυχῇ, τοιοῦτον καὶ ἔτι κάλλιον καὶ μεῖζον αὐτὸ νομίζων καὶ ἐναργέστερον ἐγγὺς ἂν γένοιο φύσεως νοῦ καὶ νοητοῦ. Καὶ γὰρ αὖ καὶ ἐπιλαμφθὲν τοῦτο ζωὴν ἔδωκε τῇ ψυχῇ ἐναργεστέραν, ζωὴν δὲ οὐ γεννητικήν· τοὐναντίον γὰρ ἐπέστρεψε πρὸς ἑαυτὴν τὴν ψυχήν, καὶ σκίδνασθαι οὐκ εἴασεν, ἀλλ’ ἀγαπᾶν ἐποίησε τὴν ἐν αὐτῷ ἀγλαΐαν· οὐ μὴν οὐδὲ αἰσθητικήν, αὕτη γὰρ ἔξω βλέπει καὶ οὐ μᾶλλον αἰσθάνεται· ὁ δ’ ἐκεῖνο τὸ φῶς τῶν ἀληθῶν λαβὼν οἷον βλέπει μᾶλλον τὰ ὁρατά, ἀλλὰ τοὐναντίον. Λείπεται τοίνυν ζωὴν νοερὰν προσειληφέναι, ἴχνος νοῦ ζωῆς· ἐκεῖ γὰρ τὰ ἀληθῆ. Ἡ δὲ ἐν τῷ νῷ ζωὴ καὶ ἐνέργεια τὸ πρῶτον φῶς ἑαυτῷ λάμπον πρώτως καὶ πρὸς αὐτὸ λαμπηδών, λάμπον ὁμοῦ καὶ λαμπόμενον, τὸ ἀληθῶς νοητόν, καὶ νοοῦν καὶ νοούμενον, καὶ ἑαυτῷ ὁρώμενον καὶ οὐ δεόμενον ἄλλου, ἵνα ἴδῃ, αὑτῷ αὔταρκες πρὸς τὸ ἰδεῖν—καὶ γὰρ ὃ ὁρᾷ αὐτό ἐστι—γιγνωσκόμενον καὶ παρ’ ἡμῶν αὐτῷ ἐκείνῳ, ὡς καὶ παρ’ ἡμῶν τὴν γνῶσιν αὐτοῦ δι’ αὐτοῦ γίνεσθαι· ἢ πόθεν ἂν ἔσχομεν λέγειν περὶ αὐτοῦ; Τοιοῦτόν ἐστιν, οἷον σαφέστερον μὲν ἀντιλαμβάνεσθαι αὐτοῦ, ἡμᾶς δὲ δι’ αὐτοῦ· διὰ δὲ τῶν τοιούτων λογισμῶν ἀνάγεσθαι καὶ τὴν ψυχὴν ἡμῶν εἰς αὐτὸ εἰκόνα θεμένην ἑαυτὴν εἶναι ἐκείνου, ὡς τὴν αὐτῆς ζωὴν ἴνδαλμα καὶ ὁμοίωμα εἶναι ἐκείνου, καὶ ὅταν νοῇ, θεοειδῆ καὶ νοοειδῆ γίγνεσθαι· καὶ ἐάν τις αὐτὴν ἀπαιτῇ ὁποῖον ὁ νοῦς ἐκεῖνός ἐστιν ὁ τέλεος καὶ πᾶς, ὁ γινώσκων πρώτως ἑαυτόν, ἐν τῷ νῷ αὐτὴν πρῶτον γενομένην ἢ παραχωρήσασαν τῷ νῷ τὴν ἐνέργειαν, ὧν ἔσχε τὴν μνήμην ἐπ’ αὐτῇ, ταῦτα δὴ ἔχουσαν δεικνύναι ἑαυτήν, ὡς δι’ αὐτῆς εἰκόνος οὔσης ὁρᾶν δύνασθαι ἀμῃγέπῃ ἐκεῖνον, διὰ τῆς ἐκείνῳ πρὸς τὸ ἀκριβέστερον ὡμοιωμένης, ὅσον ψυχῆς μέρος εἰς ὁμοιότητα νῷ δύναται ἐλθεῖν.

9 Ψυχὴν οὖν, ὡς ἔοικε, καὶ τὸ ψυχῆς θειότατον κατιδεῖν δεῖ τὸν μέλλοντα νοῦν εἴσεσθαι ὅ τι ἐστί. Γένοιτο δ’ ἂν τοῦτο ἴσως καὶ ταύτῃ, εἰ ἀφέλοις πρῶτον τὸ σῶμα ἀπὸ τοῦ ἀνθρώπου καὶ δηλονότι σαυτοῦ, εἶτα καὶ τὴν πλάττουσαν τοῦτο ψυχὴν καὶ τὴν αἴσθησιν δὲ εὖ μάλα, ἐπιθυμίας δὲ καὶ θυμοὺς καὶ τὰς ἄλλας τὰς τοιαύτας φλυαρίας, ὡς πρὸς τὸ θνητὸν νευούσας καὶ πάνυ. Τὸ δὴ λοιπὸν αὐτῆς τοῦτό ἐστιν, ὃ εἰκόνα ἔφαμεν νοῦ σῴζουσάν τι φῶς ἐκείνου, οἷον ἡλίου μετὰ τὴν τοῦ μεγέθους σφαῖραν τὸ περὶ αὐτὴν ἐξ αὐτῆς λάμπον. Ἡλίου μὲν οὖν τὸ φῶς οὐκ ἄν τις συγχωρήσειεν ἐφ’ ἑαυτοῦ περὶ αὐτὸν ἥλιον εἶναι, ἐξ οὗ ὡρμημένον καὶ περὶ αὐτὸν μεῖναν, ἄλλο δὲ ἐξ ἄλλου ἀεὶ προϊὸν τοῦ πρὸ αὐτοῦ, ἕως ἂν εἰς ἡμᾶς καὶ ἐπὶ γῆν ἥκῃ· ἀλλὰ πᾶν καὶ τὸ περὶ αὐτὸν ἥλιον θήσεται ἐν ἄλλῳ, ἵνα μὴ διάστημα διδῷ κενὸν τὸ μετὰ τὸν ἥλιον σώματος. Ἡ δὲ ψυχὴ ἐκ νοῦ φῶς τι περὶ αὐτὸν γενομένη ἐξήρτηταί τε αὐτοῦ καὶ οὔτε ἐν ἄλλῳ, ἀλλὰ περὶ ἐκεῖνον, οὔτε τόπος αὐτῇ· οὐδὲ γὰρ ἐκείνῳ. Ὅθεν τὸ μὲν τοῦ ἡλίου φῶς ἐν ἀέρι, αὐτὴ δὲ ἡ ψυχὴ ἡ τοιαύτη καθαρά, ὥστε καὶ ἐφ’ αὑτῆς ὁρᾶσθαι ὑπό τε αὐτῆς καὶ ἄλλης τοιαύτης. Καὶ αὐτῇ μὲν περὶ νοῦ συλλογιστέα οἷος ἀφ’ ἑαυτῆς σκοπουμένῃ, νοῦς δὲ αὐτὸς αὑτὸν οὐ συλλογιζόμενος περὶ αὑτοῦ· πάρεστι γὰρ ἀεὶ αὑτῷ, ἡμεῖς δέ, ὅταν εἰς αὐτόν· μεμέρισται γὰρ ἡμῖν ἡ ζωὴ καὶ πολλαὶ ζωαί, ἐκεῖνος δὲ οὐδὲν δεῖται ἄλλης ζωῆς ἢ ἄλλων, ἀλλ’ ἃς παρέχει ἄλλοις παρέχει, οὐχ ἑαυτῷ· οὐδὲ γὰρ δεῖται τῶν χειρόνων, οὐδὲ αὑτῷ παρέχει τὸ ἔλαττον ἔχων τὸ πᾶν, οὐδὲ τὰ ἴχνη ἔχων τὰ πρῶτα, μᾶλλον δὲ οὐκ ἔχων, ἀλλ’ αὐτὸς ὢν ταῦτα. Εἰ δέ τις ἀδυνατεῖ [τὴν πρώτην] τὴν τοιαύτην ψυχὴν ἔχειν καθαρῶς νοοῦσαν, δοξαστικὴν λαβέτω, εἶτα ἀπὸ ταύτης ἀναβαινέτω. Εἰ δὲ μηδὲ τοῦτο, αἴσθησιν ἐμπλατύτερα τὰ εἴδη κομιζομένην, αἴσθησιν δὲ καὶ ἐφ’ ἑαυτῆς μεθ’ ὧν δύναται καὶ ἤδη ἐν τοῖς εἴδεσιν οὖσαν. Εἰ δὲ βούλεταί τις, καταβαίνων καὶ ἐπὶ τὴν γεννῶσαν ἴτω μέχρι καὶ ὧν ποιεῖ· εἶτα ἐντεῦθεν ἀναβαινέτω ἀπὸ ἐσχάτων εἰδῶν εἰς τὰ ἔσχατα ἀνάπαλιν εἴδη, μᾶλλον δὲ εἰς τὰ πρῶτα.

10 Ταῦτα μὲν οὖν ταύτῃ. Οὐδὲ τὰ ποιηθέντα μόνον· οὐ γὰρ ἂν ἦν ἔσχατα. Ἐκεῖ δὲ πρῶτα τὰ ποιοῦντα, ὅθεν καὶ πρῶτα. Δεῖ οὖν ἅμα καὶ τὸ ποιοῦν εἶναι καὶ ἓν ἄμφω· εἰ δὲ μή, δεήσει πάλιν ἄλλου. Τί οὖν; οὐ δεήσει πάλιν 〈ἄλλου〉 ἐπέκεινα τούτου; ἢ ὁ μὲν νοῦς τοῦτο; Τί οὖν; οὐχ ὁρᾷ ἑαυτόν; Ἢ οὗτος οὐδὲν δεῖται ὁράσεως. Ἀλλὰ τοῦτο εἰς ὕστερον· νῦν δὲ πάλιν λέγωμεν—οὐ γὰρ περὶ τοῦ ἐπιτυχόντος ἡ σκέψις—λεκτέον δὲ πάλιν τοῦτον τὸν νοῦν δεηθῆναι τοῦ ὁρᾶν ἑαυτόν, μᾶλλον δὲ ἔχειν τὸ ὁρᾶν ἑαυτόν, πρῶτον μὲν τῷ πολὺν εἶναι, εἶτα καὶ τῷ ἑτέρου εἶναι, καὶ ἐξ ἀνάγκης ὁρατικὸν εἶναι, καὶ ὁρατικὸν ἐκείνου, καὶ τὴν οὐσίαν αὐτοῦ ὅρασιν εἶναι· καὶ γὰρ ὄντος τινὸς ἄλλου ὅρασιν δεῖ εἶναι, μὴ δὲ ὄντος μάτην ἐστί. Δεῖ τοίνυν πλείω ἑνὸς εἶναι, ἵνα ὅρασις ᾖ, καὶ συνεκπίπτειν τὴν ὅρασιν τῷ ὁρατῷ, καὶ τὸ ὁρώμενον τὸ ὑπ’ αὐτοῦ πλῆθος εἶναι ἐν παντί. Οὐδὲ γὰρ ἔχει τὸ ἓν πάντη εἰς τί ἐνεργήσει, ἀλλὰ μόνον καὶ ἔρημον ὂν πάντη στήσεται. Ἧι γὰρ ἐνεργεῖ, ἄλλο καὶ ἄλλο· εἰ δὲ μὴ εἴη ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο, τί καὶ ποιήσει; ἢ ποῦ προβήσεται; Διὸ δεῖ τὸ ἐνεργοῦν ἢ περὶ ἄλλο ἐνεργεῖν, ἢ αὐτὸ πολύ τι εἶναι, εἰ μέλλοι ἐνεργεῖν ἐν αὑτῷ. Εἰ δὲ μή τι προελεύσεται ἐπ’ ἄλλο, στήσεται· ὅταν δὲ πᾶσαν στάσιν, οὐ νοήσει. Δεῖ τοίνυν τὸ νοοῦν, ὅταν νοῇ, ἐν δυσὶν εἶναι, καὶ ἢ ἔξω θάτερον ἢ ἐν τῷ αὐτῷ ἄμφω, καὶ ἀεὶ ἐν ἑτερότητι τὴν νόησιν εἶναι καὶ ἐν ταυτότητι δὲ ἐξ ἀνάγκης· καὶ εἶναι τὰ κυρίως νοούμενα πρὸς τὸν νοῦν καὶ τὰ αὐτὰ καὶ ἕτερα. Καὶ πάλιν αὖ ἕκαστον τῶν νοουμένων συνεκφέρει τὴν ταυτότητα ταύτην καὶ τὴν ἑτερότητα· ἢ τί νοήσει, ὃ μὴ ἔχει ἄλλο καὶ ἄλλο; Καὶ γὰρ εἰ ἕκαστον λόγος, πολλά ἐστι. Καταμανθάνει τοίνυν ἑαυτὸ τῷ ποικίλον ὀφθαλμὸν εἶναι ἢ ποικίλων χρωμάτων. Εἰ γὰρ ἑνὶ καὶ ἀμερεῖ προσβάλλοι, ἠλογήθη· τί γὰρ ἂν ἔχοι περὶ αὐτοῦ εἰπεῖν, ἢ τί συνεῖναι; Καὶ γὰρ εἰ τὸ ἀμερὲς πάντη εἰπεῖν αὐτὸν δέοι, δεῖ πρότερον λέγειν ἃ μὴ ἔστιν· ὥστε καὶ οὕτως πολλὰ ἂν εἶναι, ἵνα ἓν εἴη. Εἶθ’ ὅταν λέγῃ «εἰμὶ τόδε» τὸ «τόδε» εἰ μὲν ἕτερον τι αὐτοῦ ἐρεῖ, ψεύσεται· εἰ δὲ συμβεβηκὸς αὐτῷ, πολλὰ ἐρεῖ ἢ τοῦτο ἐρεῖ «εἰμὶ εἰμὶ» καὶ «ἐγὼ ἐγώ». Τί οὖν, εἰ δύο μόνα εἴη καὶ λέγοι «ἐγὼ καὶ τοῦτο»; Ἢ ἀνάγκη πόλλ’ ἤδη εἶναι· καὶ γὰρ ὡς ἕτερα καὶ ὅπῃ ἕτερα καὶ ἀριθμὸς ἤδη καὶ πολλὰ ἄλλα. Δεῖ τοίνυν τὸ νοοῦν ἕτερον καὶ ἕτερον λαβεῖν καὶ τὸ νοούμενον κατανοούμενον ὂν ποικίλον εἶναι· ἢ οὐκ ἔσται νόησις αὐτοῦ, ἀλλὰ θίξις καὶ οἷον ἐπαφὴ μόνον ἄρρητος καὶ ἀνόητος, προνοοῦσα οὔπω νοῦ γεγονότος καὶ τοῦ θιγγάνοντος οὐ νοοῦντος. Δεῖ δὲ τὸ νοοῦν μηδὲ αὐτὸ μένειν ἁπλοῦν, καὶ ὅσῳ ἂν μάλιστα αὐτὸ νοῇ· διχάσει γὰρ αὐτὸ ἑαυτό, κἂν σύνεσιν δῷ τὴν σιωπήν. Εἶτα οὐδὲ δεήσεται οἷον πολυπραγμονεῖν ἑαυτό· τί γὰρ καὶ μαθήσεται νοῆσαν; Πρὸ γὰρ τοῦ νοῆσαι ὑπάρχει ὅπερ ἐστὶν ἑαυτῷ. Καὶ γὰρ αὖ πόθος τις καὶ ἡ γνῶσίς ἐστι καὶ οἷον ζητήσαντος εὕρεσις. Τὸ τοίνυν διάφορον πάντη αὐτὸ πρὸς αὐτὸ μένει, καὶ οὐδὲν ζητεῖ περὶ αὐτοῦ, ὃ δ’ ἐξελίττει ἑαυτό, καὶ πολλὰ ἂν εἴη.

11 Διὸ καὶ ὁ νοῦς οὗτος ὁ πολύς, ὅταν τὸ ἐπέκεινα ἐθέλῃ νοεῖ, ἓν μὲν οὖν αὐτὸ ἐκεῖνο, ἀλλ’ ἐπιβάλλειν θέλων ὡς ἁπλῷ ἔξεισιν ἄλλο ἀεὶ λαμβάνων ἐν αὐτῷ πληθυνόμενον· ὥστε ὥρμησε μὲν ἐπ’ αὐτὸ οὐχ ὡς νοῦς, ἀλλ’ ὡς ὄψις οὔπω ἰδοῦσα, ἐξῆλθε δὲ ἔχουσα ὅπερ αὐτὴ ἐπλήθυνεν· ὥστε ἄλλου μὲν ἐπεθύμησεν ἀορίστως ἔχουσα ἐπ’ αὐτῇ φάντασμά τι, ἐξῆλθε δὲ ἄλλο λαβοῦσα ἐν αὐτῇ αὐτὸ πολὺ ποιήσασα. Καὶ γὰρ αὖ ἔχει τύπον τοῦ ὁράματος· ἢ οὐ παρεδέξατο ἐν αὐτῇ γενέσθαι. Οὗτος δὲ πολὺς ἐξ ἑνὸς ἐγένετο, καὶ οὕτως γνοὺς εἶδεν αὐτό, καὶ τότε ἐγένετο ἰδοῦσα ὄψις. Τοῦτο δὲ ἤδη νοῦς, ὅτε ἔχει, καὶ ὡς νοῦς ἔχει· πρὸ δὲ τούτου ἔφεσις μόνον καὶ ἀτύπωτος ὄψις. Οὗτος οὖν ὁ νοῦς ἐπέβαλε μὲν ἐκείνῳ, λαβὼν δὲ ἐγένετο νοῦς, ἀεὶ δὲ † ἐνδιάμενος καὶ γενόμενος καὶ νοῦς καὶ οὐσία καὶ νόησις, ὅτε ἐνόησε· πρὸ γὰρ τούτου οὐ νόησις ἦν τὸ νοητὸν οὐκ ἔχων οὐδὲ νοῦς οὔπω νοήσας. Τὸ δὲ πρὸ τούτων ἡ ἀρχὴ τούτων, οὐχ ὡς ἐνυπάρχουσα· τὸ γὰρ ἀφ’ οὗ οὐκ ἐνυπάρχει, ἀλλ’ ἐξ ὧν· ἀφ’ οὗ δὲ ἕκαστον, οὐχ ἕκαστον, ἀλλ’ ἕτερον ἁπάντων. Οὐ τοίνυν ἕν τι τῶν πάντων, ἀλλὰ πρὸ πάντων, ὥστε καὶ πρὸ νοῦ· καὶ γὰρ αὖ νοῦ ἐντὸς τὰ πάντα· ὥστε καὶ ταύτῃ πρὸ νοῦ· καὶ εἰ τὰ μετ’ αὐτὸν δὲ τὴν τάξιν ἔχει τὴν τῶν πάντων, καὶ ταύτῃ πρὸ πάντων. Οὐ δὴ δεῖ, πρὸ ὧν ἐστι, τούτων ἕν τι εἶναι, οὐδὲ νοῦν αὐτὸν προσερεῖς· οὐδὲ τἀγαθὸν οὖν· εἰ σημαίνει ἕν τι τῶν πάντων τἀγαθόν, οὐδὲ τοῦτο· εἰ δὲ τὸ πρὸ πάντων, ἔστω οὕτως ὠνομασμένον. Εἰ οὖν νοῦς, ὅτι πολύς ἐστι, καὶ τὸ νοεῖν αὐτὸ οἷον παρεμπεσόν, κἂν ἐξ αὐτοῦ ᾖ, πληθύει, δεῖ τὸ πάντη ἁπλοῦν καὶ πρῶτον ἁπάντων ἐπέκεινα νοῦ εἶναι. Καὶ γὰρ εἰ νοήσει, οὐκ ἐπέκεινα νοῦ, ἀλλὰ νοῦς ἔσται· ἀλλὰ εἰ νοῦς ἔσται, καὶ αὐτὸ [τὸ] πλῆθος ἔσται.

12 Καὶ τί κωλύει οὕτω πλῆθος εἶναι, ἕως ἐστὶν οὐσία μία; Τὸ γὰρ πλῆθος οὐ συνθέσεις, ἀλλ’ αἱ ἐνέργειαι αὐτοῦ τὸ πλῆθος. Ἀλλ’ εἰ μὲν αἱ ἐνέργειαι αὐτοῦ μὴ οὐσίαι, ἀλλ’ ἐκ δυνάμεως εἰς ἐνέργειαν ἔρχεται, οὐ πλῆθος μέν, ἀτελὲς δὲ πρὶν ἐνεργῆσαι τῇ οὐσίᾳ. Εἰ δὲ ἡ οὐσία αὐτοῦ ἐνέργεια, ἡ δὲ ἐνέργεια αὐτοῦ τὸ πλῆθος, τοσαύτη ἔσται ἡ οὐσία αὐτοῦ, ὅσον τὸ πλῆθος. Τοῦτο δὲ τῷ μὲν νῷ συγχωροῦμεν, ᾧ καὶ τὸ νοεῖν ἑαυτὸ ἀπεδίδομεν, τῇ δὲ ἀρχῇ πάντων οὐκέτι. Δεῖται δὲ πρὸ τοῦ πολλοῦ τὸ ἓν εἶναι, ἀφ’ οὗ καὶ τὸ πολύ· ἐπ’ ἀριθμοῦ γὰρ παντὸς τὸ ἓν πρῶτον. Ἀλλ’ ἐπ’ ἀριθμοῦ μὲν οὕτως φασί· σύνθεσις γὰρ τὰ ἑξῆς· ἐπὶ δὲ τῶν ὄντων τίς ἀνάγκη ἤδη καὶ ἐνταῦθα ἕν τι εἶναι, ἀφ’ οὗ τὰ πολλά; Ἢ διεσπασμένα ἔσται ἀπ’ ἀλλήλων τὰ πολλά, ἄλλο ἄλλοθεν ἐπὶ τὴν σύνθεσιν κατὰ τύχην ἰόν. Ἀλλ’ ἐξ ἑνὸς τοῦ νοῦ ἁπλοῦ ὄντος φήσουσι τὰς ἐνεργείας προελθεῖν· ἤδη μέν τι ἁπλοῦν τὸ πρὸ τῶν ἐνεργειῶν τίθενται. Εἶτα τὰς ἐνεργείας μενούσας ἀεὶ καὶ ὑποστάσεις θήσονται· ὑποστάσεις δὲ οὖσαι ἕτεραι ἐκείνου, ἀφ’ οὗ εἰσιν, ἔσονται, μένοντος μὲν ἐκείνου ἁπλοῦ, τοῦ δὲ ἐξ αὐτοῦ ἐφ’ ἑαυτοῦ πλήθους ὄντος καὶ ἐξηρτημένου ἀπ’ ἐκείνου. Εἰ μὲν γὰρ ἐκείνου ποθὲν ἐνεργήσαντος αὗται ὑπέστησαν, κἀκεῖ πλῆθος ἔσται· εἰ δ’ αὐταί εἰσιν αἱ πρῶται ἐνέργειαι, τὸ δεύτερον ποιήσασαι † ποιήσασαι δὲ ἐκεῖνο, ὃ πρὸ τούτων τῶν ἐνεργειῶν, ὂν ἐφ’ ἑαυτοῦ, μένειν, τῷ δευτέρῳ τῷ ἐκ τῶν ἐνεργειῶν συστάντι τὰς ἐνεργείας ἃς † παραχωρῆσαν· ἄλλο γὰρ αὐτό, ἄλλο αἱ ἐνέργειαι αἱ ἀπ’ αὐτοῦ, ὅτι μὴ αὐτοῦ ἐνεργήσαντος. Εἰ δὲ μή, οὐκ ἔσται ἡ πρώτη ἐνέργεια ὁ νοῦς· οὐ γὰρ οἷον προυθυμήθη νοῦν γενέσθαι, εἶτα ἐγένετο νοῦς τῆς προθυμίας μεταξὺ αὐτοῦ τε καὶ τοῦ γεννηθέντος νοῦ γενομένης· οὐδ’ αὖ ὅλως προυθυμήθη, οὕτω τε γὰρ ἦν ἀτελὴς καὶ ἡ προθυμία οὐκ εἶχεν ὅ τι προθυμηθῇ· οὐδ’ αὖ τὸ μὲν εἶχε τοῦ πράγματος, τὸ δὲ οὐκ εἶχεν· οὐδὲ γὰρ ἦν τι, πρὸς ὃ ἡ ἔκτασις. Ἀλλὰ δῆλον, ὅτι, εἴ τι ὑπέστη μετ’ αὐτόν, μένοντος ἐκείνου ἐν τῷ αὐτῷ ἤθει ὑπέστη. Δεῖ οὖν, ἵνα τι ἄλλο ὑποστῇ, ἡσυχίαν ἄγειν ἐφ’ ἑαυτοῦ πανταχοῦ ἐκεῖνο· εἰ δὲ μή, ἢ πρὸ τοῦ κινηθῆναι κινήσεται, καὶ πρὸ τοῦ νοῆσαι νοήσει, 〈ἢ〉 ἡ πρώτη ἐνέργεια αὐτοῦ ἀτελὴς ἔσται ὁρμὴ μόνον οὖσα. Ἐπὶ τί οὖν ὡς ἀτυχοῦσά του ἐφορμᾷ; Εἰ κατὰ λόγον θησόμεθα, τὴν μὲν ἀπ’ αὐτοῦ οἷον ῥυεῖσαν ἐνέργειαν ὡς ἀπὸ ἡλίου φῶς νοῦν θησόμεθα καὶ πᾶσαν τὴν νοητὴν φύσιν, αὐτὸν δὲ ἐπ’ ἄκρῳ τῷ νοητῷ ἑστηκότα βασιλεύειν ἐπ’ αὐτοῦ οὐκ ἐξώσαντα ἀπ’ αὐτοῦ τὸ ἐκφανέν—ἢ ἄλλο φῶς πρὸ φωτὸς ποιήσομεν—ἐπιλάμπειν δὲ ἀεὶ μένοντα ἐπὶ τοῦ νοητοῦ. Οὐδὲ γὰρ ἀποτέτμηται τὸ ἀπ’ αὐτοῦ οὐδ’ αὖ ταὐτὸν αὐτῷ οὐδὲ τοιοῦτον οἷον μὴ οὐσία εἶναι οὐδ’ αὖ οἷον τυφλὸν εἶναι, ἀλλ’ ὁρῶν καὶ γινῶσκον ἑαυτὸ καὶ πρῶτον γινῶσκον. Τὸ δὲ ὥσπερ ἐπέκεινα νοῦ, οὕτως καὶ ἐπέκεινα γνώσεως, οὐδὲν δεόμενον ὥσπερ οὐδενός, οὕτως οὐδὲ τοῦ γινώσκειν· ἀλλ’ ἔστιν ἐν δευτέρᾳ φύσει τὸ γινώσκειν. Ἓν γάρ τι καὶ τὸ γινώσκειν· τὸ δέ ἐστιν ἄνευ τοῦ «τὶ» ἕν· εἰ γὰρ τὶ ἕν, οὐκ ἂν αὐτοέν· τὸ γὰρ «αὐτὸ» πρὸ τοῦ «τὶ».

13 Διὸ καὶ ἄρρητον τῇ ἀληθείᾳ· ὅ τι γὰρ ἂν εἴπῃς, τὶ ἐρεῖς. Ἀλλὰ τὸ «ἐπέκεινα πάντων καὶ ἐπέκεινα τοῦ σεμνοτάτου νοῦ» ἐν τοῖς πᾶσι μόνον ἀληθὲς οὐκ ὄνομα ὂν αὐτοῦ ἀλλ’ ὅτι οὔτε τι τῶν πάντων οὔτε ὄνομα αὐτοῦ, ὅτι μηδὲν κατ’ αὐτοῦ· ἀλλ’ ὡς ἐνδέχεται, ἡμῖν αὐτοῖς σημαίνειν ἐπιχειροῦμεν περὶ αὐτοῦ. Ἀλλ’ ὅταν ἀπορῶμεν «ἀναίσθητον οὖν ἑαυτοῦ καὶ οὐδὲ παρακολουθοῦν ἑαυτῷ οὐδὲ οἶδεν αὐτό», ἐκεῖνο χρὴ ἐνθυμεῖσθαι, ὅτι ταῦτα λέγοντες ἑαυτοὺς περιτρέπομεν ἐπὶ τἀναντία. Πολὺ γὰρ αὐτὸ ποιοῦμεν γνωστὸν καὶ γνῶσιν ποιοῦντες καὶ διδόντες νοεῖν δεῖσθαι τοῦ νοεῖν ποιοῦμεν· κἂν σὺν αὐτῷ τὸ νοεῖν ᾖ, περιττὸν ἔσται αὐτῷ τὸ νοεῖν. Κινδυνεύει γὰρ ὅλως τὸ νοεῖν πολλῶν εἰς ταὐτὸ συνελθόντων συναίσθησις εἶναι τοῦ ὅλου, ὅταν αὐτό τι ἑαυτὸ νοῇ, ὃ δὴ καὶ κυρίως ἐστὶ νοεῖν· ἓν δὲ ἕκαστον αὐτό τί ἐστι καὶ οὐδὲν ζητεῖ· εἰ δὲ τοῦ ἔξω ἔσται ἡ νόησις, ἐνδεές τε ἔσται καὶ οὐ κυρίως τὸ νοεῖν. Τὸ δὲ πάντη ἁπλοῦν καὶ αὔταρκες ὄντως οὐδὲν δεῖται· τὸ δὲ δευτέρως αὔταρκες, δεόμενον δὲ ἑαυτοῦ, τοῦτο δεῖται τοῦ νοεῖν ἑαυτό· καὶ τὸ ἐνδεὲς πρὸς αὐτὸ ὂν τῷ ὅλῳ πεποίηκε τὸ αὔταρκες ἱκανὸν ἐξ ἁπάντων γενόμενον, συνὸν ἑαυτῷ, καὶ εἰς αὐτὸ νεῦον. Ἐπεὶ καὶ ἡ συναίσθησις πολλοῦ τινος αἴσθησίς ἐστι· καὶ μαρτυρεῖ καὶ τοὔνομα. Καὶ ἡ νόησις προτέρα οὖσα εἴσω εἰς αὐτὸν ἐπιστρέφει δηλονότι πολὺν ὄντα· καὶ γὰρ ἐὰν αὐτὸ τοῦτο μόνον εἴπῃ «ὄν εἰμι», ὡς ἐξευρὼν λέγει καὶ εἰκότως λέγει, τὸ γὰρ ὂν πολύ ἐστιν· ἐπεί, ὅταν ὡς εἰς ἁπλοῦν ἐπιβάλῃ καὶ εἴπῃ «ὄν εἰμι», οὐκ ἔτυχεν οὔτε αὐτοῦ οὔτε τοῦ ὄντος. Οὐ γὰρ ὡς λίθον λέγει τὸ ὄν, ὅταν ἀληθεύῃ, ἀλλ’ εἴρηκε μιᾷ ῥήσει πολλά. Τὸ γὰρ εἶναι τοῦτο, ὅπερ ὄντως εἶναι καὶ μὴ ἴχνος ἔχον τοῦ ὄντος λέγεται, ὃ οὐδὲ ὂν διὰ τοῦτο λέγοιτ’ ἄν, ὥσπερ εἰκὼν πρὸς ἀρχέτυπον, πολλὰ ἔχει. Τί οὖν; Ἕκαστον αὐτῶν οὐ νοηθήσεται; Ἢ ἔρημον καὶ μόνον ἐὰν ἐθελήσῃς λαβεῖν, οὐ νοήσεις· ἀλλ’ αὐτὸ τὸ εἶναι ἐν αὐτῷ πολύ ἐστι, κἂν ἄλλο τι εἴπῃς, ἔχει τὸ εἶναι. Εἰ δὲ τοῦτο, εἴ τί ἐστιν ἁπλούστατον ἁπάντων, οὐχ ἕξει νόησιν αὐτοῦ· εἰ γὰρ ἕξει, τῷ πολὺ εἶναι ἕξει. Οὔτ’ οὖν αὐτὸ νοεῖν οὔτ’ ἔστι νόησις αὐτοῦ.

14 Πῶς οὖν ἡμεῖς λέγομεν περὶ αὐτοῦ; Ἢ λέγομεν μέν τι περὶ αὐτοῦ, οὐ μὴν αὐτὸ λέγομεν οὐδὲ γνῶσιν οὐδὲ νόησιν ἔχομεν αὐτοῦ. Πῶς οὖν λέγομεν περὶ αὐτοῦ, εἰ μὴ αὐτὸ ἔχομεν; Ἤ, εἰ μὴ ἔχομεν τῇ γνώσει, καὶ παντελῶς οὐκ ἔχομεν; Ἀλλ’ οὕτως ἔχομεν, ὥστε περὶ αὐτοῦ μὲν λέγειν, αὐτὸ δὲ μὴ λέγειν. Καὶ γὰρ λέγομεν, ὃ μὴ ἔστιν· ὃ δέ ἐστιν, οὐ λέγομεν· ὥστε ἐκ τῶν ὕστερον περὶ αὐτοῦ λέγομεν. Ἔχειν δὲ οὐ κωλυόμεθα, κἂν μὴ λέγωμεν. Ἀλλ’ ὥσπερ οἱ ἐνθουσιῶντες καὶ κάτοχοι γενόμενοι ἐπὶ τοσοῦτον κἂν εἰδεῖεν, ὅτι ἔχουσι μεῖζον ἐν αὐτοῖς, κἂν μὴ εἰδῶσιν ὅ τι, ἐξ ὧν δὲ κεκίνηνται καὶ λέγουσιν, ἐκ τούτων αἴσθησίν τινα τοῦ κινήσαντος λαμβάνουσιν ἑτέρων ὄντων τοῦ κινήσαντος, οὕτω καὶ ἡμεῖς κινδυνεύομεν ἔχειν πρὸς ἐκεῖνο, ὅταν νοῦν καθαρὸν ἔχωμεν, χρώμενοι, ὡς οὗτός ἐστιν ὁ ἔνδον νοῦς, ὁ δοὺς οὐσίαν καὶ τὰ ἄλλα, ὅσα τούτου τοῦ στοίχου, αὐτὸς δὲ οἷος ἄρα, ὡς οὐ ταῦτα, ἀλλά τι κρεῖττον τούτου, ὃ λέγομεν «ὄν», ἀλλὰ καὶ πλέον καὶ μεῖζον ἢ λεγόμενον, ὅτι καὶ αὐτὸς κρείττων λόγου καὶ νοῦ καὶ αἰσθήσεως, παρασχὼν ταῦτα, οὐκ αὐτὸς ὢν ταῦτα.

15 Ἀλλὰ πῶς παρασχών; Ἢ τῷ ἔχειν 〈ἢ τῷ μὴ ἔχειν〉. Ἀλλ’ ἃ μὴ ἔχει, πῶς παρέσχεν; Ἀλλ’ εἰ μὲν ἔχων, οὐχ ἁπλοῦς· εἰ δὲ μὴ ἔχων, πῶς ἐξ αὐτοῦ τὸ πλῆθος; Ἓν μὲν γὰρ ἐξ αὐτοῦ ἁπλοῦν τάχ’ ἄν τις δοίη—καίτοι καὶ τοῦτο ζητηθείη ἄν, πῶς ἐκ τοῦ πάντη ἑνός· ἀλλ’ ὅμως δὲ ἔστιν εἰπεῖν οἷον ἐκ φωτὸς τὴν ἐξ αὐτοῦ περίλαμψιν—πῶς δὲ πολλά; Ἢ οὐ ταὐτὸν ἔμελλε τὸ ἐξ ἐκείνου ἐκείνῳ. Εἰ οὖν μὴ ταὐτόν, οὐδέ γε βέλτιον· τί γὰρ ἂν τοῦ ἑνὸς βέλτιον ἢ ἐπέκεινα ὅλως; Χεῖρον ἄρα· τοῦτο δέ ἐστιν ἐνδεέστερον. Τί οὖν ἐνδεέστερον τοῦ ἑνός; Ἢ τὸ μὴ ἕν· πολλὰ ἄρα· ἐφιέμενον δὲ ὅμως τοῦ ἑνός· ἓν ἄρα πολλά. Πᾶν γὰρ τὸ μὴ ἓν τῷ ἓν σῴζεται καὶ ἔστιν, ὅπερ ἐστί, τούτῳ· μὴ γὰρ ἓν γενόμενον, κἂν ἐκ πολλῶν ᾖ, οὔπω «ἐστὶν ὄν» εἴποι τις αὐτό· κἂν ἕκαστον ἔχῃ λέγειν τις ὅ ἐστι, τῷ ἓν ἕκαστον αὐτῶν εἶναι λέγει καὶ τὸ αὐτό· ἔτι δὲ τὸ μὴ πολλὰ ἔχον ἐν ἑαυτῷ ἤδη οὐ μετουσίᾳ ἑνὸς ἕν, ἀλλὰ αὐτὸ ἕν, οὐ κατ’ ἄλλου, ἀλλ’ ὅτι τοῦτο, παρ’ οὗ πως καὶ τὰ ἄλλα, τὰ μὲν τῷ ἐγγύς, τὰ [δὲ] τῷ πόρρω. Ἐπεὶ δὲ τὸ μετ’ αὐτὸ καὶ ὅτι μετ’ αὐτὸ δῆλον ποιεῖ τῷ τὸ πλῆθος αὐτοῦ ἓν πανταχοῦ εἶναι· καὶ γὰρ πλῆθος ὂν ὅμως ἐν τῷ αὐτῷ καὶ διακρῖναι οὐκ ἂν ἔχοις, ὅτι ὁμοῦ πάντα· ἐπεὶ καὶ ἕκαστον τῶν ἐξ αὐτοῦ, ἕως ζωῆς μετέχει, ἓν πολλά· ἀδυνατεῖ γὰρ δεῖξαι αὐτὸ ἓν πάντα. Αὐτὸ δὲ ἐκεῖνο ἓν πάντα, ὅτι μεγάλην ἀρχήν· ἀρχὴ γὰρ ἓν ὄντως καὶ ἀληθῶς ἕν· τὸ δὲ μετὰ τὴν ἀρχὴν ὧδέ πως ἐπιβρίσαντος τοῦ ἑνὸς πάντα μετέχον τοῦ ἕν, καὶ ὁτιοῦν αὐτοῦ πάντα αὖ καὶ ἕν. Τίνα οὖν πάντα; Ἢ ὧν ἀρχὴ ἐκεῖνο. Πῶς δὲ ἐκεῖνο ἀρχὴ τῶν πάντων; Ἆρα, ὅτι αὐτὰ σῴζει ἓν ἕκαστον αὐτῶν ποιήσασα εἶναι; Ἢ καὶ ὅτι ὑπέστησεν αὐτά. Πῶς δή; Ἢ τῷ πρότερον ἔχειν αὐτά. Ἀλλ’ εἴρηται, ὅτι πλῆθος οὕτως ἔσται. Ἀλλ’ ἄρα οὕτως εἶχεν ὡς μὴ διακεκριμένα· τὰ δ’ ἐν τῷ δευτέρῳ διεκέκριτο τῷ λόγῳ. Ἐνέργεια γὰρ ἤδη· τὸ δὲ δύναμις πάντων. Ἀλλὰ τίς ὁ τρόπος τῆς δυνάμεως; Οὐ γὰρ ὡς ἡ ὕλη δυνάμει λέγεται, ὅτι δέχεται· πάσχει γάρ· ἀλλ’ οὗτος ἀντιτεταγμένως τῷ ποιεῖν. Πῶς οὖν ποιεῖ ἃ μὴ ἔχει; Οὐ γὰρ ὡς ἔτυχε· μηδ’ ἐνθυμηθεὶς ὃ ποιήσει, ποιήσει ὅμως. Εἴρηται μὲν οὖν, ὅτι, εἴ τι ἐκ τοῦ ἑνός, ἄλλο δεῖ παρ’ αὐτό· ἄλλο δὲ ὂν οὐχ ἕν· τοῦτο γὰρ ἦν ἐκεῖνο. Εἰ δὲ μὴ ἕν, δύο δέ, ἀνάγκη ἤδη καὶ πλῆθος εἶναι· καὶ γὰρ ἕτερον καὶ ταὐτὸν ἤδη καὶ ποιὸν καὶ τὰ ἄλλα. Καὶ ὅτι μὲν δὴ μὴ ἓν τὸ ἐκείνου, δεδειγμένον ἂν εἴη· ὅτι δὲ πλῆθος καὶ πλῆθος τοιοῦτον, οἷον ἐν τῷ μετ’ αὐτὸ θεωρεῖται, ἀπορῆσαι ἄξιον· καὶ ἡ ἀνάγκη δὲ τοῦ μετ’ αὐτὸ ἔτι ζητητέα.

16 Ὅτι μὲν οὖν δεῖ τι εἶναι τὸ μετὰ τὸ πρῶτον, ἀλλαχοῦ εἴρηται, καὶ ὅλως, ὅτι δύναμίς ἐστι καὶ ἀμήχανος δύναμις, καὶ τοῦτο, ὅτι ἐκ τῶν ἄλλων ἁπάντων πιστωτέον, ὅτι μηδέν ἐστι μηδὲ τῶν ἐσχάτων, ὃ μὴ δύναμιν εἰς τὸ γεννᾶν ἔχει. Ἐκεῖνα δὲ νῦν λεκτέον, ὡς, ἐπειδὴ ἐν τοῖς γεννωμένοις οὐκ ἔστι πρὸς τὸ ἄνω, ἀλλὰ πρὸς τὸ κάτω χωρεῖν καὶ μᾶλλον εἰς πλῆθος ἰέναι, καὶ ἡ ἀρχὴ ἑκάστων ἁπλουστέρα ἢ αὐτά. Κόσμον τοίνυν τὸ ποιῆσαν αἰσθητὸν οὐκ ἂν εἴη κόσμος αἰσθητὸς αὐτό, ἀλλὰ νοῦς καὶ κόσμος νοητός· καὶ τὸ πρὸ τούτου τοίνυν τὸ γεννῆσαν αὐτὸ οὔτε νοῦς οὔτε κόσμος νοητός, ἁπλούστερον δὲ νοῦ καὶ ἁπλούστερον κόσμου νοητοῦ. Οὐ γὰρ ἐκ πολλοῦ πολύ, ἀλλὰ τὸ πολὺ τοῦτο ἐξ οὐ πολλοῦ· εἰ γὰρ καὶ αὐτὸ πολύ, οὐκ ἀρχὴ τοῦτο, ἀλλ’ ἄλλο πρὸ τούτου. Συστῆναι οὖν δεῖ εἰς ἓν ὄντως παντὸς πλήθους ἔξω καὶ ἁπλότητος ἡστινοσοῦν, εἴπερ ὄντως ἁπλοῦν. Ἀλλὰ πῶς τὸ γενόμενον ἐξ αὐτοῦ λόγος πολὺς καὶ πᾶς, τὸ δὲ ἦν δηλονότι οὐ λόγος; Εἰ δὲ μὴ τοῦτο ἦν, πῶς οὖν οὐκ ἐκ λόγου λόγος; Καὶ πῶς τὸ ἀγαθοειδὲς ἐξ ἀγαθοῦ; Τί γὰρ ἔχον ἑαυτοῦ ἀγαθοειδὲς λέγεται; Ἆρ’ ἔχον τὸ κατὰ τὰ αὐτὰ καὶ ὡσαύτως; Καὶ τί ταῦτα πρὸς τὸ ἀγαθόν; Τὸ γὰρ ὡσαύτως ζητοῦμεν ὂν τῶν ἀγαθῶν. Ἢ πρότερον ἐκεῖνο, οὗ μὴ ἐξίστασθαι δεήσει, ὅτι ἀγαθόν· εἰ δὲ μή, βέλτιον ἀποστῆναι. Ἆρ’ οὖν τὸ ζῆν ὡσαύτως μένοντα ἐπὶ τούτου ἑκουσίως; Εἰ οὖν ἀγαπητὸν τούτῳ τὸ ζῆν, δῆλον ὅτι οὐδὲν ζητεῖ· ἔοικε τοίνυν διὰ τοῦτο τὸ ὡσαύτως, ὅτι ἀρκεῖ τὰ παρόντα. Ἀλλὰ πάντων ἤδη παρόντων τούτῳ ἀγαπητὸν τὸ ζῆν καὶ δὴ οὕτω παρόντων, οὐχ ὡς ἄλλων ὄντων αὐτοῦ. Εἰ δ’ ἡ πᾶσα ζωὴ τούτῳ καὶ ζωὴ ἐναργής, καὶ τελεία πᾶσα ἐν τούτῳ ψυχὴ καὶ πᾶς νοῦς, καὶ οὐδὲν αὐτῷ οὔτε ζωῆς οὔτε νοῦ ἀποστατεῖ. Αὐτάρκης οὖν ἑαυτῷ καὶ οὐδὲν ζητεῖ· εἰ δὲ μηδὲν ζητεῖ, ἔχει ἐν ἑαυτῷ ὃ ἐζήτησεν ἄν, εἰ μὴ παρῆν. Ἔχει οὖν ἐν ἑαυτῷ τὸ ἀγαθὸν ἢ τοιοῦτον ὄν, ὃ δὴ ζωὴν καὶ νοῦν εἴπομεν, ἢ ἄλλο τι συμβεβηκὸς τούτοις. Ἀλλ’ εἰ τοῦτο τὸ ἀγαθόν, οὐδὲν ἂν εἴη ἐπέκεινα τούτων. Εἰ δὲ ἔστιν ἐκεῖνο, δηλονότι ζωὴ πρὸς ἐκεῖνο τούτῳ ἐξημμένη ἐκείνου καὶ τὴν ὑπόστασιν ἔχουσα ἐξ ἐκείνου καὶ πρὸς ἐκεῖνο ζῶσα· ἐκεῖνο γὰρ αὐτοῦ ἀρχή. Δεῖ τοίνυν ἐκεῖνο ζωῆς εἶναι κρεῖσσον καὶ νοῦ· οὕτω γὰρ ἐπιστρέψει πρὸς ἐκεῖνο καὶ τὴν ζωὴν τὴν ἐν αὐτῷ, μίμημά τι τοῦ ἐν ἐκείνῳ ὄντος, καθὸ τοῦτο ζῇ, καὶ τὸν νοῦν τὸν ἐν τούτῳ, μίμημά τι τοῦ ἐν ἐκείνῳ ὄντος, ὅ τι δήποτέ ἐστι τοῦτο.

17 Τί οὖν ἐστι κρεῖττον ζωῆς ἐμφρονεστάτου καὶ ἀπταίστου καὶ ἀναμαρτήτου καὶ νοῦ πάντα ἔχοντος καὶ ζωῆς πάσης καὶ νοῦ παντός; Ἐὰν οὖν λέγωμεν «τὸ ποιῆσαν ταῦτα», καὶ πῶς ποιῆσαν; Καί, μὴ φανῇ τι κρεῖττον, οὐκ ἄπεισιν ὁ λογισμὸς ἐπ’ ἄλλο, ἀλλὰ στήσεται αὐτοῦ. Ἀλλὰ δεῖ ἀναβῆναι διά γε ἄλλα πολλὰ καὶ ὅτι τούτῳ τὸ αὔταρκες ἐκ πάντων ἔξω ἐστίν· ἕκαστον δὲ αὐτῶν δηλονότι ἐνδεές· καὶ ὅτι ἕκαστον [τοῦ αὐτοῦ ἑνὸς] μετείληφε καὶ μετέχει 〈τοῦ αὐτοῦ〉 ἑνός, οὐκ αὐτὸ ἕν. Τί οὖν τὸ οὗ μετέχει, ὃ ποιεῖ αὐτὸ καὶ εἶναι καὶ ὁμοῦ τὰ πάντα; Ἀλλ’ εἰ ποιεῖ ἕκαστον εἶναι καὶ τῇ ἑνὸς παρουσίᾳ αὔταρκες τὸ πλῆθος αὐτοῦ καὶ αὐτός, δηλονότι ποιητικὸν οὐσίας καὶ αὐταρκείας ἐκεῖνο αὐτὸ οὐκ ὂν οὐσία, ἀλλ’ ἐπέκεινα ταύτης καὶ ἐπέκεινα αὐταρκείας. Ἀρκεῖ οὖν ταῦτα λέγοντας ἀπαλλαχθῆναι; Ἢ ἔτι ἡ ψυχὴ ὠδίνει καὶ μᾶλλον. Ἴσως οὖν χρὴ αὐτὴν ἤδη γεννῆσαι ἀίξασαν πρὸς αὐτὸ πληρωθεῖσαν ὠδίνων. Οὐ μὴν ἀλλὰ πάλιν ἐπᾳστέον, εἴ ποθέν τινα πρὸς τὴν ὠδῖνα ἐπῳδὴν εὕροιμεν. Τάχα δὲ καὶ ἐκ τῶν ἤδη λεχθέντων, εἰ πολλάκις τις ἐπᾴδοι, γένοιτο. Τίς οὖν ὥσπερ καινὴ ἐπῳδὴ ἄλλη; Ἐπιθέουσα γὰρ πᾶσι τοῖς ἀληθέσι καὶ ὧν μετέχομεν ἀληθῶν ὅμως ἐκφεύγει, εἴ τις βούλοιτο εἰπεῖν καὶ διανοηθῆναι, ἐπείπερ δεῖ τὴν διάνοιαν, ἵνα τι εἴπῃ, ἄλλο καὶ ἄλλο λαβεῖν· οὕτω γὰρ καὶ διέξοδος· ἐν δὲ πάντη ἁπλῷ διέξοδος τίς ἐστιν; Ἀλλ’ ἀρκεῖ κἂν νοερῶς ἐφάψασθαι· ἐφαψάμενον δέ, ὅτε ἐφάπτεται, πάντη μηδὲν μήτε δύνασθαι μήτε σχολὴν ἄγειν λέγειν, ὕστερον δὲ περὶ αὐτοῦ συλλογίζεσθαι. Τότε δὲ χρὴ ἑωρακέναι πιστεύειν, ὅταν ἡ ψυχὴ ἐξαίφνης φῶς λάβῃ· τοῦτο γάρ—[τοῦτο τὸ φῶσ]—παρ’ αὐτοῦ καὶ αὐτός· καὶ τότε χρὴ νομίζειν παρεῖναι, ὅταν ὥσπερ θεὸς ἄλλος [ὅταν] εἰς οἶκον καλοῦντός τινος ἐλθὼν φωτίσῃ· ἢ μηδ’ ἐλθὼν οὐκ ἐφώτισεν. Οὕτω τοι καὶ ψυχὴ ἀφώτιστος ἄθεος ἐκείνου· φωτισθεῖσα δὲ ἔχει, ὃ ἐζήτει, καὶ τοῦτο τὸ τέλος τἀληθινὸν ψυχῇ, ἐφάψασθαι φωτὸς ἐκείνου καὶ αὐτῷ αὐτὸ θεάσασθαι, οὐκ ἄλλου φωτί, ἀλλ’ αὐτό, δι’ οὗ καὶ ὁρᾷ. Δι’ οὗ γὰρ ἐφωτίσθη, τοῦτό ἐστιν, ὃ δεῖ θεάσασθαι· οὐδὲ γὰρ ἥλιον διὰ φωτὸς ἄλλου. Πῶς ἂν οὖν τοῦτο γένοιτο; Ἄφελε πάντα.

V. 3 (49). О познающих Ипостасях и том, что по ту сторону^*

1 Должен ли тот, кто мыслит себя, быть сложным, чтобы чем-то одним в себе мыслить другое и таким образом, что называется, мыслить себя; [должны ли мы предполагать, что] всецело простое не способно обратиться к себе и понять себя? Или же не только составленное имеет силу себя мыслить?¹ То, что называется мыслящим себя, поскольку оно составлено, благодаря тому что нечто одно в нем мыслит иные [части] (как и в чувственном восприятии мы схватываем свою форму и иное, относящееся к телесной природе), не имеет, пожалуй, истинного мышления себя; ибо не всё оно в таких обстоятельствах будет познано, ведь мыслящее другие части, в этом случае, не будет мыслить себя, и потому [это мыслящее себя благодаря составленности] окажется не тем, что мы ищем, не тем, что мыслит себя, но одна вещь будет мыслить другую. Следовательно, должно полагать, что простое мыслит себя, должно, если это возможно, рассмотреть — как это происходит, или же вовсе отказаться от мнения, что мышление себя существует. Отказаться же от этого мнения едва ли полностью возможно, поскольку из этого отказа последует множество нелепостей; если мы не дадим самомышления душе, это не будет совершенной нелепостью, но не давать мышление себя уму, полагать, что он знает иные вещи, но не знает и не понимает себя — вот что всецело нелепо.² Такое сознание внешнего принадлежит не уму, но чувствам или, если хочешь, рассудку или мнению; прилично будет рассмотреть: имеет ли ум знание о вещах внешних, или же нет; очевидно, ум будет знать то, что умопостигаемо. Будет ли он тогда знать только умопостигаемые предметы или также и себя — как того, кто знает их? И [если допустить первое] будет ли он знать таким образом, что он знает только умопостигаемые предметы, но не знает того, кто их знает? Не будет ли он, зная то, что он знает умопостигаемое, знать также и того, кто их знает? Должно рассмотреть: каким образом и до каких пределов простирается самопознание ума.³

2 Прежде всего, должно исследовать душу: давать ли ей знание себя? Должно выяснить, что есть то в ней, что знает, и каким образом оно знает. Мы можем сразу же сказать, что ее чувственность чувственна только относительно внешнего, поскольку даже если будет ощущаться нечто внутри тела, то оно будет все равно вне способности восприятия [т. е. даже состояния тела воспринимаются всегда как некий предмет, нечто внешнее, и поэтому нет восприятия восприятия]; дело обстоит таким образом так же и потому, что она воспринимает нечто в теле благодаря своим собственным действиям; разумная сила души [рассудок] производит свое суждение из образов воображения, присутствующих в чувственных восприятиях, соединяя и разделяя их; что же касается того, что приходит к душе от Ума, то она взирает, так сказать, на их отпечатки и имеет тождественную им силу. Рассудок непрерывно углубляет свое понимание, узнавая новое и приспособляя только что возникшие отпечатки к тем, что уже давно были наличии в нем: это и есть то, что нам следует назвать «припоминанием» души. Останавливается ли, простершись до сих пор, ум души, или оборачивается к себе и знает себя? Последнее, конечно, должно быть отнесено к уму. Тогда, если мы дадим знание себя этой части души, сказав, что она и есть ум, мы должны будем исследовать: чем она отличается от высшего Ума; но если мы не дадим ей этого, то путем рассудка придем к тому Уму и рассмотрим, что значит «самому знать себя». Если же мы придаем способность к самомышлению и этому низшему уму, то будем вынуждены рассматривать разницу между самомышлением того и другого; ибо если ее нет, то уже эта часть души и есть чистый Ум.⁴ Обращена ли эта рассуждающая часть души к себе? Отнюдь нет. Она сознаёт отпечатки, приходящие к ней с обеих сторон. Мы должны исследовать: как она сознаёт.

3 Итак, восприятие видит человека и передает его отпечаток рассудку. Что же говорит он? Он не может сказать ничего больше, но знает только это и останавливается на этом, если не спрашивает себя: «Кто это?» — в том случае, если он встречал этого человека раньше, и не говорит, пользуясь памятью, что это Сократ. И если он разворачивает его форму в подробности, он разделяет то, что дала ему фантазия [воображение]; и если он говорит, что Сократ благ, то высказывает только то, что знает благодаря чувственным восприятиям; но то, что он говорит о нем [т. е. то, что он благ], исходит уже от говорящего, ибо каноном блага обладает именно он. Но как он в себе обладает благом? А так, что он сам благовиден, и получил силы к восприятию такого рода вещей благодаря просвещению Ума: поскольку рассудок есть чистая часть души, постольку он и принимает след Ума, нисходящий в него. Но почему рассудок не есть ум, как и все то в душе, что имеет начало в чувстве? Потому что то, что есть в рассудке, должно быть душой, и всё это суть дело мыслящей силы. Но почему мы не даем этой части мышления себя [, почему мы не называем чистое cogito собой] и не успокаиваемся на этом? Потому что мы предоставили этой части созерцать внешнее и занимать себя на этом поприще множеством дел; [лишь] ум должен рассматривать то, что его, и то, что в нем. А что если кто-нибудь скажет: что мешает этой части рассматривать относящееся к ней посредством иной силы? — Он ищет уже не рассуждающую силу, но чистый Ум. Что же мешает чистому Уму быть в душе? Ничто не мешает. Не собираемся ли мы сказать, что Ум принадлежит душе? Нет, он не принадлежит душе, отвечаем мы, но в то же время мы говорим, что он — наш ум; будучи чем-то иным, нежели рассудок, тем, что вознесено к горнему, он все равно наш, даже если не со-числяется частям души. Или же так: наш и не наш, потому что мы им и пользуемся, и не пользуемся (рассудком же пользуемся всегда): он наш, когда мы пользуемся им, и не наш, когда мы им не пользуемся. Но что значит пользоваться? Может быть, становиться им и говорить, как он? Нет, но быть в согласии с ним, ибо мы сами не есть Ум: мы оказываемся в согласии с ним благодаря той разумной силе [в нас], которая первой воспринимает его. Мы воспринимаем через восприятия, даже если мы сами и не есть воспринимаемое нами — не таким ли же образом мы обладаем и рассуждением? Разве мы мыслим не через Ум?⁵ Нет, мы сами есть то, о чем мы рассуждаем; мы сами полагаем мыслимые предметы в деятельности рассудка: это и есть мы. Предметы, положенные деятельностями Ума, полагаются свыше, как и предметы, возникающие из восприятий — снизу; то, что есть мы, то, что принадлежит собственно нашей душе, расположено между двух сил: лучшей и худшей, худшей — от чувственного, лучшей — от Ума. Вообще, не вызывает сомнений, что ощущение есть то, что принадлежит нам, ибо мы всегда ощущаем, но это отнюдь не бесспорно относительно Ума, потому что мы не всегда используем его, потому что он отделен; он отделен, потому что сам не склоняется к нам, скорее, мы сами взираем на него, в горнее. Восприятия суть наши вестники, но Ум — наш государь.⁶

4 Мы сами царствуем, когда пребываем в согласии с ним; а мы можем быть в согласии с ним двояко: во-первых, благодаря обладанию некими его начертаниями, подобными законам, что запечатлены в нас, и во-вторых, как если бы мы были наполнены им или были способны видеть, и в нас присутствовало бы опытное познание Ума. Мы познаем самих себя благодаря знанию других вещей, осуществляющемуся посредством такого видения: или узнавая это видение согласно познающей силе, и самой этой силой, или становясь им; так что двойствен человек, знающий себя: одно познаёт природу рассуждения, относящуюся к душе, другое возвышается над этим и знает себя согласно Уму, поскольку становится им; благодаря тому, что Ум мыслит самого себя, он [т. е. возвысившийся до Ума человек] мыслит себя уже не человеком, но ставшим всецело иным существом, и увлекает себя в Высшее, возводя Туда только лучшую часть своей души, которая одна только и способна окрылиться к мышлению,⁷ чтобы удержать в себе всё Там увиденное. Но, в самом деле, разве нет такого рассудка, который, мысля дискурсивно, знал бы, что он — мыслящий дискурсивно рассудок, и что он обретает познание внешних вещей и судит о том, о чем судит, и что он руководствуется теми внутренними правилами, которые им получены от Ума, который есть лучшее, чем он сам, который уже не ищет, но всецело обладает? Разве он не знает, что он есть, зная каков он и какова его деятельность? Следовательно, если он говорит, что он от Ума, второй после Ума, образ Ума, имеет в себе всё как начертания, как и Там есть тот, кто начертал, и тот, кто был начертан, и если все это так, то разве знающий себя подобным образом остановится на этом, разве не будем использовать мы другую силу, видя Ум, который знает себя, разве не будем обладать мы частью Ума, поскольку [эта другая сила] принадлежит нам, а мы — ей, разве познаем мы таким образом Ум и самих себя? Это необходимо, если мы знаем, что значит для Ума «знать самого себя». Человек действительно становится Умом, когда позволяет всему другому, тому, что [сейчас] принадлежит ему, отойти от него, и взирает на Ум умом и на себя — собой, т. е. видит так, как и Ум видит себя.

5 Видит ли тогда он себя так, что одна часть видит другую? Но тогда получается, что одно было бы видящим, другое — видимым, и это не было бы знанием себя. Почему бы и нет, если Ум настолько подобочастен, что видящий никак не отличен от видимого? Таким образом, видя свою часть, которая ему тождественна, он видит себя, поскольку нет никакого отличия видящего от видимого. Но прежде всего, нелепа сама эта его делимость на части: ибо как он будет делиться? Не случайным же образом; но кто будет делящий? Созерцающий или созерцаемый? Как созерцающий узнает себя в созерцаемом, если он полагает себя именно как созерцающий? Созерцающего нет в созерцаемом. Зная себя подобным образом, он будет знать себя как созерцаемого, но не как созерцающего; так что он не будет знать себя совершенно, как целое, поскольку то, что он видел, он видел как созерцаемое, а не как созерцающее; так он будет видеть иное, но не себя. Возможно, он добавит что-то от себя к тому, что созерцается, чтобы получить совершенное знание себя. Но если он прибавит то, что уже созерцалось, то вместе с тем присоединит и ныне видимое. Если тогда созерцаемые вещи суть в созерцании, то, возможно, они будут в созерцании отпечатками, и тогда созерцающий не будет иметь в созерцании самих вещей; но если он будет иметь сами вещи, то он будет иметь их не как результаты разделения себя, но созерцающий и обладающий будут прежде саморазделения. Но если это так, то созерцание должно быть тем же самым, что и созерцаемое, и Ум тем же, что и умопостигаемое, поскольку если они не будут тождественны, то не будет и истины; ибо, в противном случае, тот, кто должен обладать истинно сущими вещами, будет обладать лишь отпечатками, отличными от самих сущих вещей, а это — не-истина. Ибо истина не должна быть истиной чего-то иного, но быть тем, что она говорит. Значит, таким образом, Ум и умопостигаемое — одно, это — Сущее, и первое Сущее, это — первый Ум, обладающий истинно сущими или, лучше сказать, тождественный с ними. Но если мышление и умопостигаемое едины, то почему мыслящий будет мыслить себя? Ибо из того, что мышление охватывает мыслимое, или даже ему тождественно, не следует того, что Ум может ясно мыслить себя. Но если мышление и мыслимое тождественны, поскольку мыслимое есть нечто действительное, — ибо оно, конечно, не что-то возможное, не не-мыслимое, не отделенное от жизни, так что и жизнь, и мышление в нем не извне, как, скажем, в камне или в чем-либо бездушном, — постольку мыслимое есть первичная сущность. Тогда, если умопостигаемое есть энергия, и первая энергия, нечто в высшей степени прекрасное и открытое, то оно есть мышление, и сущностное мышление, ибо оно в высшей степени истинно; но то мышление, что существует первично, и первично умно, будет первым Умом; так как этот Ум не будет умом в возможности, дело не будет обстоять так, что он есть одно, а его мышление — иное, поскольку его сущность опять бы оказалась лишь в возможности. Тогда, если он действителен, и его сущность действительна, то он [Ум] един и тождествен со своей действительностью; но сущее и умопостигаемое тоже едины с действительностью. Все они суть одно: Ум, мышление и умопостигаемое. Следовательно, если мышление Ума есть умопостигаемое, и умопостигаемое есть сам Ум, то Ум будет мыслить себя, поскольку он будет мыслить мышлением, которое есть он сам, и будет мыслить умопостигаемое, которое также есть он сам. Он будет мыслить себя и потому, что умопостигаемое есть он сам — то, что мыслит он в своем мышлении, и что есть он сам.

6 Итак, учение показало, что есть нечто мыслящее себя в собственном и первичном смысле. Мышление осуществляется в душе иным способом, но в Уме — преимущественным. Ибо душа мыслит себя как относящуюся к иному, но Ум мыслит себя как себя: и кто он, и что он, его мышление исходит из его природы и направлено на себя. Ибо, видя сущие вещи, он видит себя, видя же, пребывает в действительности, и его действительность есть он сам: ибо Ум и мышление — одно; он мыслит целое целым, а не одной частью другую. Но открыл ли Логос то, что обладает энергией, внушающей веру? Нет, это необходимо, но не требует веры, ибо необходимость — в Уме, а вера — в душе. Похоже [будучи здесь], мы стремимся более уверить себя [в чем-либо], нежели созерцать истину чистым Умом. Ибо до тех пор, пока мы были наверху, в природе Ума, мы были удовлетворены, и действительно видели и мыслили всё собранное в одном; ибо был Ум, мыслящий и говорящий о себе, и душа была безмолвна и шла вместе с деятельностью Ума. Но поскольку мы опять возникли здесь, в душе мы ищем уже некой веры, как если бы хотели созерцать в образе первообраз. Возможно, мы должны учить нашу душу, как Ум созерцает себя, учить, что в душе есть то, что каким-то образом умно, поскольку мы утверждаем, что она обладает рассуждением, и этим наименованием показываем, что она есть какой-то ум, или что имеет силу благодаря Уму и от Ума.⁸ Этой части души, следовательно, свойственно знать, что она знает то, что видит, и знает, что говорит. Если бы она была тем, что говорит, то, таким образом, знала бы себя. Но поскольку то, о чем она говорит, — горнее, или приходит Оттуда, откуда и она сама, то душа, мысля, встречается с горним и умопостигаемым, ибо она сама есть логос, и принимает [мысля] родственное себе, и приспособляет это к следам [Ума] в себе, и таким образом знает себя. Следовательно, мы перемещаемся в образ истинного Ума, который был тождествен истинно умопостигаемому, сущностно и первично сущему, ибо невозможно Уму, будучи таковым [истинным Умом], быть вне себя, так что если он в самом деле есть в себе и вместе с собой, и есть тот, кто есть, если он есть Ум (ибо не может быть какого-то неумного ума), то его знание необходимо сопребывает с ним, — и поскольку он есть в себе, то не имеет никакой другой сущности и никакого другого дела, но только быть Умом. Ведь он, конечно же, не практический ум, поскольку практический ум смотрит вовне и не пребывает в себе, но имеет познание о вещах внешних, а потому если бы он был всецело практическим, то не необходимо бы познавал себя. Ум же не практический — чистый Ум — не имеет никаких порывов, не будучи ничем напряжен; тем, что он направлен на себя, показывает, что его знание себя — это знание не возможное, но необходимое. Да и чем другим могла бы быть его жизнь, будучи свободной от практических дел и существуя в Уме?

7 «Но Ум созерцает Бога» — можем сказать мы. Однако, если кто-нибудь допустит, что он знает Бога, то будет вынужден согласиться, что знает также и себя. Ибо тогда уже он будет знать всё, что имеет от Бога: и что Он дает ему, и что есть Его сила. Но изучая и зная это, Ум тем самым будет знать себя, поскольку сам Ум есть один из даров Бога или, лучше сказать, все Его дары. Если, в таком случае, он будет знать Его, изучая Его Его же силами, он будет знать себя, поскольку он происходит Оттуда, поскольку он — приемлющий то, что может принять;⁹ если же Ум не может видеть Его ясно, поскольку, возможно, его видение есть его видимое, тем более тогда он останется видеть себя и знать себя, если его видение есть его бытие видимым. Что еще могли бы мы дать Уму? — Безмолвие, клянусь Дием! Но безмолвие Ума не есть его экстаз, безмолвие Ума есть достижение свободы от других деятельностей: также дело обстоит и у других [живых существ], которые достигают безмолвия от других: они сохраняют свою собственную деятельность, в особенности если их бытие не возможно, но действительно. Бытие Ума, следовательно, есть энергия, но нет ничего, на что она была бы направлена, значит, она направлена на себя. Значит, Ум мыслит себя ради себя, направляя в себя же свою энергию, ибо если нечто происходит из него, то он [всё равно] есть в себе, и направлен на себя. Значит, в первую очередь, он должен быть в себе, а потом уже в ином или в чем-то происшедшем от него и ему уподобленном, как, например, и огонь должен быть первично в себе и иметь действительность огня, чтобы он мог оставит свой след в ином. Опять же, Ум есть некая энергия в себе; что же касается души, то она одной своей частью направлена к Уму, и есть, так сказать, внутри него, внешняя же Уму ее часть направлена на внешнее. Одной своей частью она направлена к тому, от чего произошла, другая же ее часть, даже в своем неподобии, уподобляема Уму, даже здесь, в своих делах и творениях, ибо ее деяния подобны созерцаниям, а творя, она творит эйдосы, которые [присутствуют в творчестве] как разрозненные умозрения, так что все вещи суть следы мышления и Ума, происходящие согласно своему архетипу и подражающие ему: ближайшие — в большей мере, отдаленные же сохраняют лишь некий смутный его образ.¹⁰

8 Но что же за умопостигаемое видит Ум; каковым он видит себя? Что касается умопостигаемого, то отнюдь не должно его искать как некий цвет или фигуру в телах, ибо оно есть прежде, нежели есть всё это: если логосы в семенах, которые производят цвета и фигуры, сами их не имеют, то тем более естественно невидимы и умопостигаемые. Логосы и то, что обладает ими, имеют одну природу, подобно тому как логосы в семенах и душа, которая обладает ими. Но душа не видит того, чем она обладает, поскольку сама не порождает их, но есть, как и логосы, [лишь] эйдол. Однако то, откуда она приходит, есть нечто чистое, истинное и первичное, относящееся к себе и благодаря себе существующее; но этот [эйдол], если он не относится к иному и не существует в ином, [вообще никак] не присутствует; «свойственно ибо образу, поскольку он относится к иному, возникать в ином»,¹¹ если он не находится в зависимости от того, чей он образ; поэтому он [эйдол] и не видит, что в нем недостаточно света; если же видит, то видит не себя, но иное и осуществившееся в ином. Однако в умопостигаемом мире дело не обстоит таким образом, ибо видение и видимое там тождественны, и видимое подобно видению, и видение — видимому. Кто же говорит, [что и здесь] налично подобие? [Здесь есть] видящий, и именно Ум и есть этот видящий. Поскольку и внизу зрение есть свет, лучше сказать, объединено со светом и есть видящий свет, ибо видит цвета; но в умопостигаемом видение осуществляется не через иное, но через себя, потому что там нет ничего внешнего. Значит, Ум светом видит свет не через иное. Свет видит иной свет и, следовательно, свет видит себя. Этот свет светит в душе, просвещая ее, делая ее умной, т. е. уподобляя себе, горнему свету. Если теперь ты представишь [свет в своей душе] как след света, приходящего в душу, и еще более прекрасного, великого и чистого, то, пожалуй, подойдешь близко к природе Ума и умопостигаемого. И опять, это просвещение дает душе более ясную, не порождающую жизнь; в противоположность отворачиванию души от себя, ее рассеянию, [божественный свет] делает душу принимающей с любовью ту славу, которая в нем; это, конечно, не чувственная жизнь, ибо чувства направлены вовне и воспринимают внешнее; но тот, кто воспринял тот свет истины [подлинно] сущих, взирает на вещи, лучше которых нет ничего среди вещей видимых. Таким образом, у души остается возможность воспринимать умную жизнь, след жизни Ума: ибо Там — истинно сущие. Жизнь и деятельность¹² Ума есть первый свет, первично сияющий из себя и в себе, просвещающий и просвещаемый разом, истинно умопостигаемое, мыслящий и предмет мысли, видимое благодаря себе и не нуждающееся для этого ни в чем ином, кроме того, кто может видеть; самодостаточное в своем видении, ибо сам Ум и есть видящий; и наше познание Ума осуществляется той [высшей] силой, так что знание об Уме приходит к нам через сам Ум; в противном случае, откуда бы взялась у нас возможность говорить о нем? Ум таков, что воспринимает [схватывает] себя более ясно, мы же [постигаем Ум] через него самого; благодаря таким рассуждениям и наша душа была возвращена к нему, рассматривая себя как образ Ума, как и свою жизнь — отражением и подобием его жизни; когда душа мыслит Ум, она становится боговидной и умовидной; и если кто-нибудь спрашивает: каков же есть тот совершенный и всеобщий Ум, который первично знает себя, — то он, в первую очередь, должен возникнуть в Уме, или дать возможность осуществиться в себе энергии Ума, которая сама покажет его обладающим вещами, о которых он имел память; так что только через саму душу, которая есть образ Ума, можно как-то увидеть Ум; через душу, которая настолько более совершенна в своем подобии [нежели любые чувственные вещи], насколько мыслящая ее часть может уподобиться Уму.

9 Тогда, вполне возможно, что тот, кто стремится познать, что есть Ум, должен знать душу и наиболее божественную ее часть. А это может произойти следующим образбм: если ты отделишь тело от человека (и, очевидно, от себя самого), и, затем, душу, формирующую тело, совершенно удалив и чувственное восприятия, и желания, и страсти, и весь остальной вздор,¹³ который столь сильно склоняет к смертному, то оставшееся и будет тем, что мы называем образом Ума, сохранившим его свет, подобный свету Солнца, который вне сферической величины [солнечного тела] светит окрест него и из него. Кто-нибудь может не согласиться с тем, что свет, который вокруг Солнца существует сам по себе, тот свет, который и движется от него, и остается вокруг него, поскольку какой-то иной свет исходит и из иного, всегда продвигаясь вперед через то, что лежит перед ним, до тех пор пока не достигает нас на земле. Но всякий свет, в том числе и находящийся вокруг Солнца, полагается [нами] в ином, так как мы не допускаем пустой протяженности после Солнца, [не допускаем пространства] лишенного тела. Душа тоже, подобно свету, возникла вокруг Ума, зависит от него и не пребывает ни в чем ином, но находится вокруг него, не имея никакого места [помимо него], поскольку не имеет его и Он. Так, свет Солнца находится в воздухе, но та Душа чиста, и любая другая такая же [чистая] душа видит ее посредством себя же. Душа должна умозаключить, что есть Ум, отталкиваясь от рассмотрения себя; Ум же о себе уже не умозаключает, ибо он всегда присутствует в себе, мы же [пребываем в себе] только будучи в нем, так как наша жизнь разделена, и суть многие жизни; но Ум не нуждается в другой жизни или жизнях; жизнь, которую он дает, он дает другим, не себе, ибо он отнюдь не нуждается в худшем и не дает себе меньше; обладая всем, он [не нуждается в обладании] следами [истинно сущего, обладая] первично сущими, или, лучше сказать, не обладая, но будучи ими. Но если кто-нибудь не может схватить эту высшую душу, которая мыслит чисто, пусть возьмет душу, создающую мнения, и восходит от нее. Если же не способен даже к этому, то пусть возьмет то в нас, что получает эйдосы, еще более запутанное в пространственную протяженность, и ощущение само по себе вместе со всеми своими силами, которые суть уже в эйдосах. Если кто-нибудь желает, пусть опустится до души рождающей и до того, что она творит; и тогда оттуда, от этих последних эйдосов, пусть, опять же, восходит к [эйдосам] последним в противоположном смысле, или, лучше сказать, к первым сущим.

10 Об этом достаточно сказано. Если бы там [в Уме] были только вещи сотворенные, там не было бы последних сущих, но там первичные сущие есть творящие сущие, и именно благодаря тому, что они творящие, они первичные. Следовательно, творящее и первичное должно быть вместе и разом, и оба должны быть единым; если это будет не так, то будет нужда в ином [в чем это будет так]. Что же? Неужели опять нет нужды в том, что запредельно Уму? Или это есть сам Ум? Что же? Разве Он [тот, кто по ту сторону Ума] не видит себя? Нет, Он не нуждается в зрении.
Но это мы обсудим позднее. Теперь же вновь скажем, — ибо наше исследование касается отнюдь не случайных предметов¹⁴ — мы должны повторить, что Ум нуждается в видении себя, или, лучше сказать, в обладании видением себя, во-первых, потому что он — множествен, и тогда, поскольку он относится к иному, он должен быть видящим, и видящим то другое, и его видение есть его сущность; ибо существование чего-то иного есть необходимое условие видения; ни в чем другом оно [видение] не нуждается. Следовательно, должно быть более, чем одно, чтобы существовало видение, [кроме того:] видение и видимое должны совпадать, и видимое само по себе должно быть некой всеобщей множественностью. Ибо то, что всецело едино, не имеет ничего, на что была бы направлена его деятельность, поскольку оно всецело «свободно и уединенно»¹⁵ и будет существовать всецело неподвижно. Ибо если оно будет действовать, то будут иное и иное, но если бы не было иного и иного, то что бы его творило? Куда бы [творчество тогда] продвигалось? Следовательно, то, что действует, должно или действовать на иное, или быть множественным, если оно активно в себе. Если же вещь не собирается продвигаться к иному, она будет покоиться; но если она всецело покойна, она не будет мыслить. Значит, мыслящий, когда мыслит, должен быть двойственным, и либо одна его часть должна быть внешней другой, либо обе должны быть тождественными, и мышление должно быть или всегда в инаковости, или по необходимости в тождестве; и в собственном смысле мыслимое должно быть относительно мыслящего и тождественным, и иным. И опять же, каждая из мыслимых вещей и все эти вещи должны выражать собой как тождественность, так и инаковость;¹⁶ что, в противном случае, будет мыслить мыслящий, если не будет иного и иного? Ведь если каждое [мыслимое] есть логос, то логос множествен; он приходит к познанию себя, будучи глазом, имеющим многие части, или будучи предметом, имеющим многие цвета, ибо если он станет сосредоточивать внимание на чем-то едином и бес-частном, то не сможет этого сделать, ибо что он сможет о нем сказать, или что понять? Ибо если абсолютно бес-частное должно говорить о себе, то оно должно, в первую очередь, сказать: что оно не есть; так что и таким тоже образом оно [мышление] должно быть многим, чтобы быть единым. Значит, когда оно говорит: «Я есть это», — то если оно будет иметь в виду нечто другое, нежели себя, «это», то будет лгать, но если оно скажет о случайном своем [свойстве], то оно скажет, что оно — много, или же скажет: «Я есмь есть я есмь» или «я есть я». Да, говоря «я и это», мышление было только двумя вещами. Но, возможно [чтобы высказать эту сентенцию], ему уже необходимо быть многим, поскольку если есть две вещи, то должно быть и определенное их различие, и число уже, и многие другие вещи. Следовательно, мыслящий должен брать иное и иное, и мыслимое в постигаемом должно быть разнообразным; в противном случае, не будет мышления, но только касание и некое осязание, лишенное речи и мысли. Это будет прежде-мышление, поскольку Ум еще не возник, и прикасающийся не мыслит. Но мыслящий не должен сам оставаться простым, и особенно настолько, насколько он мыслит себя: ибо [мысля себя] он удваивает себя, даже если его понимание безмолвно. [Единому], в самом деле, нет нужды поднимать вокруг Себя суматоху [мышления], ибо что, мысля Себя, Он мог бы узнать? То, что Он есть, есть в Нем, прежде чем Ум мыслит. Ибо знание есть некая желающая тоска [вызванная недостаточностью], что-то вроде открытия исследователя. Но то, что всецело различно, остается собой благодаря себе и не ищет ничего, кроме себя, но то, что разворачивает себя, должно быть и многим.

11 Потому и этот множественный Ум, когда желает мыслить то, что по ту сторону, мыслит себя самого, как единого, но в желании постичь Его [Единого] в Его простоте, он нисходит во всегдашнее схватывание иного, производящего в нем множественность; так что он движим к Нему не как Ум, но как взгляд, еще без [видения], и [как только он становится видящим Его] он уходит в обладание той множественностью, которую этот взгляд производит; [в начале] желаемое налично в нем только как неопределенный образ воображения, [потом] он приходит к схватыванию иного, которое в нем производит множественность, ибо [взгляд], конечно же, имеет в себе отпечаток видимого, иначе ему не возникнуть в Едином. Но этот отпечаток становится многим вне Единого: таким вот образом Ум знает Единое, видит Его и, в силу этого, становится видящим взглядом; он есть уже Ум, когда обладает [видением Единого], и обладает им именно как Ум; перед этим же он есть только стремление и ничего не запечатлевающий взгляд. Так этот Ум имеет непосредственное восприятие Единого: в самом схватывании Его он становится Умом; он всегда нуждается в Едином, становясь сразу же и Умом, и сущностью, и мышлением [всякий раз], когда он мыслит: ибо прежде [мышления этого Ума] не было ни мышления, ибо оно не обладало умопостигаемым, ни Ума, поскольку он еще не мыслил. Но то, что прежде них, есть начало их, однако не как содержащееся в них [имманентное им]: ибо имманентно не то, от чего, но то, из чего. Но то, от чего [присхо-дят] все отдельные вещи, само не есть отдельная вещь, но иное всем вещам; Оно [это Первоначало] не есть одно из всех, но прежде всех вещей, так что Оно прежде и Ума; Оно прежде Ума также и потому, что, конечно же, все вещи есть в Уме; и если то, что приходит после Него [т. е. Ум], имеет [в себе] порядок [бытия] всех вещей, то и поэтому Оно прежде всех вещей. Оно не должно быть одной из вещей, прежде которых Оно есть, и ты не должен называть Его ни Умом, ни даже Благом, и если Благо обозначает единое всех вещей, то это не Оно; если же то, что прежде всех вещей, то пусть именуется таким образом. Если Ум есть Ум, потому что множествен и мыслит себя, если мышление исходит от Ума и есть некое внутреннее его обстоятельство, делающее его множественным, тогда то, что всецело просто, то, что первее всех вещей, должно быть по ту сторону Ума. Конечно, если Единое будет мыслить, то будет не по ту сторону Ума, но самим Умом; но если бы Оно было Умом, то само было бы множественно.

12 Но что мешает Ему быть таким [умопостигаемым] образом множественным, поскольку Он есть одна сущность? Ибо множественность [Ума] — это не множественность составленных, но множественность энергий. Однако, если Его энергии не есть сущности, если Он в них переходит от возможности к действительности, то Он будет [уже] не множествен, а не несовершенен, прежде чем не станет действительным в сущности. И если Его сущность есть энергия, и Его энергия множественна, тогда Его сущность столь велика, сколь и множественность. Однако, мы предоставляем это Уму, которому придается мышление себя, но ни в коем случае не Началу всех вещей. Должно Единому, от которого происходит многое, существовать прежде многого, ибо во всех числовых рядах единое — первое. Но скажут: в числовых рядах это так [однако и только в них], поскольку последовательность числа есть результат составления; почему же в ряду сущих существует необходимость быть, как в числовом ряду, чему-то единому, от которого происходит многое? Однако, если это не так, многие будут отделены друг от друга, и каждое будет приходить в соединение и по случайности, и отъи-нуду. Но они скажут, что энергии происходят из единого Ума, который прост,¹⁷ тем самым утверждая, что нечто простое существует прежде энергий. Тогда, конечно же, они всегда будут утверждать, что энергии существуют вечно и суть ипостаси; но, будучи ипостасями, они будут иными Тому, от Кого произошли, поскольку Он остается простым, но то, что происходит от Него, множественно в себе и от Него зависит. Если же эти энергии начинают существовать, поскольку их начало начинает деятельность с определенного [смыслового] момента, тогда множественность будет присутствовать в самом их начале, даже если они — первичные энергии, производящие вторичное; и они [перипатетики] допускают, что то, что прежде них, то, что существует в себе, пребывает [но не действует и не становится]; тем самым они все равно уступают энергии тому вторичному, которое само появилось из энергий:¹⁸ ибо если предшествующее энергиям есть одно, то энергии, происходящие из него, — другое, поскольку они не произошли из его деятельности [т. е. не были выработаны с участием рассуждающего рассудка и свободного выбора]. Если это не так, Ум не будет первой энергией; поскольку же дело не обстоит подобным образом, что Единый желает возникновения Ума, и в результате этого он возникает, дело не обстоит и так, что желание есть нечто посредствующее между Единым и порожденным Умом; ибо если бы это случилось, то Единый был бы несовершенен, ибо желание желало бы того, чего Он не имеет; а так как нельзя допустить, что одним Он обладает, а другим нет, то Его порыв ни к чему не может быть направлен. Но ясно, что если нечто возникло после Него, то оно возникло «в то время, когда Он пребывал в свойственном Ему состоянии». Значит, должно, чтобы нечто иное могло возникнуть, Единому сохранить полное безмолвие в Себе; в противном случае, Он будет двигать до того, как есть движение, и мыслить прежде наличия мышления, или же Его первая энергия — Ум — будет несовершенна, поскольку она будет только [беспредметным] порывом. Но для чего Ему стремиться, как если бы Ему чего-то недоставало? Если мы будем говорить согласно логосу, мы будем утверждать, что первая энергия, которая, так сказать, истекла из Него, как свет от Солнца, есть Ум и всецелая умопостигаемая природа, но что Он сам, оставаясь на вершине умопостигаемого, царствует [над ним]; Он не отчуждает от Себя исходящую явленность — иначе мы сотворим иной свет, прежде света [Ума], — но Он вечно светит, пребывая неизменным сверх умопостигаемого. То, что приходит от Него, не отсечено от Него, но и не тождественно Ему, оно не есть что-то вроде не-сущего или слепого, но суть видящее и знающее себя, и есть первый знающий. Но Единое как по ту сторону Ума, так и по ту сторону знания, и как никоим образом ни в чем не нуждается, так не нуждается и в том, чтобы знать; познание есть во второй природе [т. е. в Уме]; познание есть нечто единое, но [Первоначало] есть Единое без нечто; ибо если Оно есть нечто единое, оно не может быть Самим Единым; ибо «само» прежде «нечто».

13 Поэтому [Первоначало] истинно неизреченно; ибо всё, что бы ты не сказал о Нем, ты будешь говорить о «чем-то». Но сказать, что Оно есть «по ту сторону всех вещей, по ту сторону высшего величия Ума», — это единственная из всех истинная речь о Нем; эта речь не называет Его имени, но утверждает, что Он не есть нечто [одно] из всех, что «нет Ему имени»,¹⁹ потому что ничто [не может быть высказано] относительно Него, но мы только пытаемся, насколько это возможно, обозначить Его для себя. Но говоря, что Он не обладает ни чувственным восприятием Себя, ни сознанием Себя, ни знанием Себя, мы сталкиваемся с трудностями, и мы должны принять близко к сердцу, что в самом произнесении этих слов мы совершаем поворот в противоположном направлении [т. е. отворачиваемся от Него]. Поскольку мы делаем Его многим, когда делаем Его предметом знания и знанием [пусть даже знанием отрицательным], и давая Ему мышление, мы делаем Его нуждающимся в мышлении. Даже если бы мышление было в Нем, мыслить было бы для Него излишеством. Ибо, вообще говоря, мышление, кажется, есть сознание [букв.: «со-ощущение»] целого, когда многие части сходятся вместе в одном и том же существе, когда некто сам мыслит себя, себя в собственном смысле мыслящего [и, значит, себе тождественного]: каждая единичная часть [в мыслящем] есть только он сам, и ничего не ищет [вовне]; но если имеет место мышление чего-то внешнего, мышление будет нуждающимся, и не будет мышлением в собственном смысле слова. Однако то, что всецело просто и самодостаточно, ни в чем не нуждается; то, что вторично самодостаточно, нуждается в себе — это и есть тот, кто нуждается в мышлении себя. Нуждающееся в себе достигает [совершенства] самодостаточности благодаря бытию целым, чья достаточность возникает из всех его частей; он [нуждается в себе], соприсутствует себе и к себе же склоняется, поскольку сознание [со-ощущение] есть знание [ощущение] чего-то многого, о чем свидетельствует и само слово. Первичное же мышление направлено внутрь Ума, который, очевидно, множествен. Ибо даже если он скажет только: «Я есть сущий», он скажет это как открывший нечто о себе, и скажет это весьма правдоподобно, ибо сущий — множествен. Если бы он сосредоточился на себе, как [абсолютно] простой, и сказал: «Я есть сущий», — то он ничего бы не достиг [не назвал] своей речью — ни себя, ни существования. Ибо Ум называет [своим внутренним Словом] не что-то существующее подобное камню, но — истинно существующее, он изрекает одним словом многие вещи.²⁰ Поскольку его бытие (а оно есть само существенное бытие, не то, которое имеет лишь след сущего и которое не может быть даже названо сущим, потому что оно есть его след и образ первообраза) содержит в себе многие вещи. Неужели же каждая из этих вещей не будет Умом помыслена? Если ты хочешь понять «отрешенность и безмолвие»²¹ Первоначала, ты не будешь мыслить; но само бытие множественно в себе, и если ты скажешь о чем-либо ином, то оно [это иное] уже имеет бытие. Если же это так, если есть нечто простейшее всего остального, то оно не будет обладать мышлением себя, поскольку если будет обладать им, то благодаря своей множественности [которой нет]. Следовательно, Первоначало не есть мышление и нет мышления Первоначала.

14 Как же мы говорим о Нем? В самом деле, мы говорим о Нем, но не достигаем Его словом, не имея ни знания, ни мышления Его.²² Почему же мы тогда говорим о Нем, если [никоим образом] Его не имеем? Не обстоит ли дело так, что не имея Его в знании, мы не имеем Его совершенно? Мы имеем Его таким образом, что говорим о Нем, но не называем Его. Ибо мы говорим, что Он не есть, но не говорим, что Он есть, так что мы говорим о Нем, [исходя] из того, что позднее Его. Ничто не мешает нам обладать Им, даже если мы не будем говорить о Нем. Но как боговдохновенные люди знают своего бога до такой степени, что имеют в себе нечто большее себя и не знают, что это, и чем они одержимы, и кого называют, как те, в чьих словах есть некое знание бога, который их движет,²³ отличное, однако, от движущего их бога, — так же и мы [философы] относительно Единого, когда имеем свой ум чистым, тот внутренний ум, дающий сущность и иное, относящееся к этой сфере; сам же Он не как эти [умопостигаемые содержания], но лучше того, что мы называем «сущее», Он — больше и величественнее сказанного о Нем, Он — лучше слова, лучше ума, лучше знания; Он предлагает нам всё это, но не есть всё это Сам.

15 Но почему же Он производит все эти вещи? Благодаря тому, что имеет их, или благодаря тому, что не имеет? Как мог бы Он дать то, чего не имеет? А если имеет, то не прост; если же не имеет, то как пришла от Него множественность? Можно было бы допустить, что Он дает от Себя нечто одно и простое, хотя все равно остается возможность исследовать: как оно могло изойти из всецело Единого. Можно было бы сказать, [что они исходят от Него] как озарение от света; но как могли бы изойти многие вещи? Теперь, то, что изошло от Него, Ему не тождественно и, тем более, не лучше Его; ибо что может превосходить Единое и, вообще говоря, быть по ту сторону Единого? Значит, оно [исшедшее] должно быть худшим, более нуждающимся. Что же, тогда, есть более нуждающееся, чем Единое? Это — не-единое, значит — многое; и все равно оно устремлено к Единому, и следовательно, есть едино-многое.²⁴ Ибо все, что не есть Единое, сохраняется Единым в бытии, и есть то, что есть благодаря Ему; ибо если оно не станет каким-либо образом единым, пусть даже составленным из многих частей, то не сможет быть даже тем, о чем говорится «само».²⁵ И если о каждой отдельной вещи возможно сказать, что она есть, то возможно это только благодаря тому, что каждая из них есть единое, и тем самым она сама. Но то, что уже не имеет в себе многих частей, уже не участвует в Едином, но есть само Единое; это Единое не относится к чему-то иному, поскольку это то Единое, от которого все иные вещи как-то получают свое единство, одни — в большей степени, поскольку они ближе, другие — в меньшей, поскольку они дальше. То, что приходит непосредственно после Него, делает ясным, что оно [воистину] непосредственно после Него, поскольку его множественность есть единое, сущее повсюду; поскольку хотя это и множественность, но тождественная себе и никоим образом не делимая, ибо [Ум есть] все вещи вместе:²⁶ ведь каждая из вещей, которые приходят от него [т. е. от Ума], пока она участвует в жизни, есть едино-многое, поскольку не может раскрыть себя как единое-всё. Но [Ум] раскрывает себя как единое-всё, потому что приходит после Начала, ибо Начало есть существенно Единое и истинно Единое. Но тот, что приходит после Начала, неким образом сжат [букв.: «придавлен»] Единым, он есть все вещи в их участии в Едином, каждая и все его части есть сразу всё и одно. Что, в таком случае, значит «все вещи»? — Все вещи, началом которых является Единое. Но почему Единое должно быть началом всех вещей? Не потому ли, что [как Начало] сохраняет их в бытии и делает каждую из них существующей? Да, именно потому, что Оно наделяет их ипостасийным бытием. Но почему так происходит? Потому, вероятно, что Оно имеет их в Себе прежде [того, как они начали самостоятельно существовать]. Но уже сказано, что таким образом Оно будет множественно. Значит, Единое имеет их неразличенными: они различаются во вторичном, в Логосе. Ибо Логос уже есть энергия; но Единое есть сила [возможность] всех вещей. Но каким образом Оно есть возможность? Не так, как говорится, что материя есть в возможности, ибо она принимает [формы], ибо претерпевает [действия]; этот способ ее бытия полностью противоположен творчеству [Первоначала].²⁷ Как же тогда Единое творит то, чего не имеет? Не случайно ведь [Оно творит их] и не обдумывая, что будет творить, но все равно будет творить. Теперь, уже было сказано, что если что-нибудь приходит от Единого, оно должно быть чем-то от Него отличным, неединым, ибо если бы оно было единым, оно было бы тем Единым. Если же оно не едино, но двойственно, оно необходимо должно также быть многим, ибо оно уже и иное, и тождественное, и обладает качеством и всем остальным.²⁸ То, что происходящее от Единого не едино, можно считать доказанным; но что есть множественность, и такая множественность, которая созерцается в том, что приходит после Единого, — это затруднение, заслуживающее внимания; необходимость происхождения чего-то после Единого все еще остается предметом нашего исследования.

16 Уже было где-то сказано, что должно быть что-то после Первого, что, вообще говоря, это — сила, и безыскусная сила,²⁹ и что это из всего другого наиболее достоверное, ибо нет ничего среди сущих, даже среди вещей самых низших, что не обладало бы породитель-ной силой. Теперь должно сказать об этом следующее: поскольку вещам рожденным невозможно распространяться вверх, но только вниз, и все более сходить во множественность, то начало каждого [вида] вещей проще, чем сами вещи. Следовательно, то, что производит чувственный космос, само не может быть чувственным космосом, но должно быть Умом и умопостигаемым космосом; то, что прежде этого умопостигаемого мира, то, что его порождает, само не может быть Умом или умопостигаемым космосом, но проще Ума и проще умопостигаемого космоса. Поскольку многое не приходит от многого, а этот умопостигаемый космос множествен, то он приходит от того, что не-множественно; если бы оно было тоже множественно, то не было бы началом, и было бы иное прежде него. Должна быть, следовательно, собранность всех вещей в существенно Едином вне всякой множественности и простоты в обычном смысле этого слова, если Оно в самом деле существенно Единое. Но почему из Него порождается Логос, который множествен и есть всё, если Единое, очевидно, не есть Логос? Если это не так, почему Логос не возникает из Логоса [а из чего-то другого]? Почему благовидное происходит из Блага? И что он [Логос, Ум] имеет от Блага, благодаря чему называется благовидным? Есть ли это неизменность и самотождественность его бытия? Не таково ли его отношение к Благу? Мы ищем самотождественности [жизни], поскольку она есть одно из благ. [Это желание в его истине означает, что] мы ищем того, что прежде самотождественности [жизни], того, от чего с необходимостью не уходишь, поскольку оно — Благо; если же это не Оно, то лучшее — отступиться. Есть ли, в таком случае, [состояние обладания Благом] — самотождественная жизнь и добровольное пребывание в этом состоянии? Если жизнь принимает себя с любовью, то ясно, что ничего другого она не ищет; именно по этой причине самотождественно бытие Ума, и потому присутствующего для него достаточно. Жизнь Ума с любовью довольствуется собой, поскольку все вещи уже присутствуют в Уме, и присутствуют таким образом, что они суть иное, нежели Ум. Но если он [Ум] имеет всю жизнь, ясную и совершенную жизнь, тогда все души и все умы есть в нем, и ничто, принадлежащее жизни или уму, от него не отступает. Тогда он удовлетворен собой и ничего не ищет; но если он ничего не ищет, значит, имеет в себе то, что мог бы и искать, если бы оно не присутствовало. Следовательно, Ум имеет в себе Благо, которое есть или такая Жизнь и Ум, о которых мы говорили, или что-то другое, что случайно сопутствует им. Но если это будет Благом, то не будет ничего по ту сторону Жизни и Ума. А если Оно — по ту сторону, тогда ясно, что жизнь Ума направлена к Нему и зависит от Него, и имеет свою ипостась из Него, и ради Него живет, ибо Оно есть начало Ума. Следовательно, должно быть что-то лучшее, нежели Жизнь и Ум, и они оба должны быть повернуты к Нему: и Жизнь, которая в Уме, есть некое подражание той Жизни, которая существует [в Едином], и Ум есть Ум, как некое подражание тому, что Ум есть в Едином, чем бы Ум ни был в Нем.

17 Что, в таком случае, лучше, нежели мудрейшая жизнь, не падшая и безгрешная, что лучше Ума, который содержит все вещи, — Жизни всего и Ума всего? Если мы скажем: «То, что сотворило их», то, хорошо, а как сотворило? Лучшее — не явлено,³⁰ и наше рассуждение не восходит к Другому, оставаясь в Уме. Есть много причин, почему должно нам восходить выше, особенно же то, что самодостаточность Ума, самодостаточное бытие составленного из всех вещей, — приходит к нему извне; каждая из его составляющих, очевидно, — нуждающаяся; и поскольку каждая из них имела часть в Едином и продолжает участвовать в Нем, постольку Ум не есть само Единое. Что, в таком случае, есть то, в чем он участвует, и что делает его существующим, и вместе с ним — все вещи? Если Оно делает каждую отдельную вещь существующей, если, благодаря присутствию Единого в Уме, сам Ум и множество отдельных вещей в нем самодостаточны, ясно, что Оно, поскольку Оно есть творческая причина сущностей и их самодостаточности, не есть сущность, но по ту сторону сущности и самодостаточности.
Достаточно ли этого? Сказав это, не следует ли остановиться? Нет, еще более страдает моя душа родовыми муками. Возможно, она уже достигла того момента, когда должна родить, переполнившись мукой страстного влечения к Единому. Мы должны спеть иное заклинание, если сможем найти где-нибудь то, что уменьшит ее страдания. Возможно, [этот магический напев] содержится в уже сказанном, и нужно только спеть его еще и еще. Чем же новым заклясть ее? Душа бежит выше всех истин, но все равно потеряет все, что знает, если пожелает высказать их или об этих истинах рассуждать; ибо дискурсивное мышление для того, чтобы высказать истину, берет одно за другим: таков описательный метод; но как можно описать всецелую простоту? Достаточно умного прикосновения; но когда это произошло, и это прикосновение длится, нет ни времени, ни возможности говорить, лишь позднее возможно умозаключать об этом. Позднее должно уже верить в то, что ты видел, когда душа внезапно схватила свет:³¹ ибо свет — от Него и Он. Мы полагаем, что [в момент умного озарения] присутствует Он, как и другой бог, когда его призывают в свой дом, приходит, давая нам свет; ибо если бы Он не приходил, мы не были бы осиянны. Лишенная Света душа не имеет Единого Богом [букв.: «безбожна Единым»], когда же имеет [от Него] просвещение, имеет то, что искала; это есть истинное завершение души: коснуться Его Света, видеть Его благодаря себе, не благодаря иному свету, но благодаря тому, через который и осуществляется видение. Она должна видеть тот Свет благодаря тому, что она просвещена им: ибо мы видим свет Солнца благодаря иному, нежели его собственный, свету. Как же это может быть? Отбрось всё!