ΠΕΡΙ ΑΡΙΘΜΩΝ

1 Ἆρ’ ἐστὶ τὸ πλῆθος ἀπόστασις τοῦ ἑνὸς καὶ ἡ ἀπειρία ἀπόστασις παντελὴς τῷ πλῆθος ἀνάριθμον εἶναι, καὶ διὰ τοῦτο κακὸν [εἶναι] ἡ ἀπειρία καὶ ἡμεῖς κακοί, ὅταν πλῆθος; Καὶ γὰρ πολὺ ἕκαστον, ὅταν ἀδυνατοῦν εἰς αὐτὸ νεύειν χέηται καὶ ἐκτείνηται σκιδνάμενον· καὶ πάντη μὲν στερισκόμενον ἐν τῇ χύσει τοῦ ἑνὸς πλῆθος γίνεσθαι, οὐκ ὄντος τοῦ ἄλλο πρὸς ἄλλο μέρος αὐτοῦ ἑνοῦντος· εἰ δέ τι γένοιτο ἀεὶ χεόμενον μένον, μέγεθος γίνεται. Ἀλλὰ τί δεινὸν τῷ μεγέθει; Ἢ εἰ ᾐσθάνετο, ἦν ἄν· ἀφ’ ἑαυτοῦ γὰρ γινόμενον καὶ ἀφιστάμενον εἰς τὸ πόρρω ᾐσθάνετο. Ἕκαστον γὰρ οὐκ ἄλλο, ἀλλ’ αὑτὸ ζητεῖ, ἡ δ’ ἔξω πορεία μάταιος ἢ ἀναγκαία. Μᾶλλον δέ ἐστιν ἕκαστον, οὐχ ὅταν γένηται πολὺ ἢ μέγα, ἀλλ’ ὅταν ἑαυτοῦ ᾖ· ἑαυτοῦ δ’ ἐστὶ πρὸς αὐτὸ νενευκός. Ἡ δὲ ἔφεσις ἡ πρὸς τὸ οὕτως μέγα ἀγνοοῦντός ἐστι τὸ ὄντως μέγα καὶ σπεύδοντος οὐχ οὗ δεῖ, ἀλλὰ πρὸς τὸ ἔξω· τὸ δὲ πρὸς αὐτὸ τὸ ἔνδον ἦν. Μαρτύριον δὲ τὸ γενόμενον μεγέθει, εἰ μὲν ἀπηρτημένον, ὡς ἕκαστον τῶν μερῶν αὐτοῦ εἶναι, ἐκεῖνα εἶναι ἕκαστα, ἀλλ’ οὐκ αὐτὸ τὸ ἐξ ἀρχῆς· εἰ δ’ ἔσται αὐτό, δεῖ τὰ πάντα μέρη πρὸς ἕν· ὥστε εἶναι αὐτό, ὅταν ἀμῃγέπῃ ἕν, μὴ μέγα, ᾖ. Γίνεται τοίνυν διὰ μὲν τὸ μέγεθος, καὶ ὅσον ἐπὶ τῷ μεγέθει ἀπολλύμενον αὐτοῦ· ὅ τι δὲ ἔχει ἕν, ἔχει ἑαυτό. Καὶ μὴν τὸ πᾶν μέγα καὶ καλόν. Ἢ ὅτι οὐκ ἀφείθη φυγεῖν εἰς τὴν ἀπειρίαν, ἀλλὰ περιελήφθη ἑνί· καὶ καλὸν οὐ τῷ μέγα, ἀλλὰ τῷ καλῷ· καὶ ἐδεήθη τοῦ καλοῦ, ὅτι ἐγένετο μέγα. Ἐπεὶ ἔρημον ὂν τοῦτο ὅσῳ μέγα, τόσῳ ἂν κατεφάνη αἰσχρόν· καὶ οὕτω τὸ μέγα ὕλη τοῦ καλοῦ, ὅτι πολὺ τὸ δεόμενον κόσμου. Μᾶλλον οὖν ἄκοσμον τὸ μέγα καὶ μᾶλλον αἰσχρόν.

2 Τί οὖν ἐπὶ τοῦ λεγομένου ἀριθμοῦ τῆς ἀπειρίας; Ἀλλὰ πρῶτον πῶς ἀριθμός, εἰ ἄπειρος; Οὔτε γὰρ τὰ αἰσθητὰ ἄπειρα, ὥστε οὐδὲ ὁ ἐπ’ αὐτοῖς ἀριθμός, οὔτε ὁ ἀριθμῶν τὴν ἀπειρίαν ἀριθμεῖ· ἀλλὰ κἂν διπλάσια ἢ πολλαπλάσια ποιῇ, ὁρίζει ταῦτα, κἂν πρὸς τὸ μέλλον ἢ τὸ παρεληλυθὸς λαμβάνῃ ἢ καὶ ὁμοῦ, ὁρίζει ταῦτα. Ἆρ’ οὖν οὐχ ἁπλῶς ἄπειρος, οὕτω δέ, ὥστε ἀεὶ ἐξεῖναι λαμβάνειν; Ἢ οὐκ ἐπὶ τῷ ἀριθμοῦντι τὸ γεννᾶν, ἀλλ’ ἤδη ὥρισται καὶ ἕστηκεν. Ἢ ἐν μὲν τῷ νοητῷ ὥσπερ τὰ ὄντα οὕτω καὶ ὁ ἀριθμὸς ὡρισμένος ὅσος τὰ ὄντα. Ἡμεῖς δὲ ὡς τὸν ἄνθρωπον πολλὰ ποιοῦμεν ἐφαρμόζοντες πολλάκις καὶ τὸ καλὸν καὶ τὰ ἄλλα, οὕτω μετὰ τοῦ εἰδώλου ἑκάστου καὶ εἴδωλον ἀριθμοῦ συναπογεννῶμεν, καὶ ὡς τὸ ἄστυ πολλαπλασιοῦμεν οὐχ ὑφεστὸς οὕτως, τὸν αὐτὸν τρόπον καὶ τοὺς ἀριθμοὺς πολυπλασίους ποιοῦμεν· καὶ εἰ τοὺς χρόνους δὲ ἀριθμοῖμεν, ἀφ’ ὧν ἔχομεν ἀριθμῶν ἐπάγομεν ἐπὶ τοὺς χρόνους μενόντων ἐν ἡμῖν ἐκείνων.

3 Ἀλλὰ τὸ ἄπειρον δὴ τοῦτο πῶς ὑφέστηκεν ὂν ἄπειρον; Ὃ γὰρ ὑφέστηκε καὶ ἔστιν, ἀριθμῷ κατείληπται ἤδη. Ἀλλὰ πρότερον, εἰ ἐν τοῖς οὖσιν ὄντως πλῆθος, πῶς κακὸν τὸ πλῆθος; Ἢ ὅτι ἥνωται τὸ πλῆθος καὶ κεκώλυται πάντη πλῆθος εἶναι ἓν ὂν πλῆθος. Καὶ διὰ τοῦτο δὲ ἐλαττοῦται τοῦ ἑνός, ὅτι πλῆθος ἔχει, καὶ ὅσον πρὸς τὸ ἓν χεῖρον· καὶ οὐκ ἔχον δὲ τὴν φύσιν ἐκείνου, ἀλλὰ ἐκβεβηκός, ἠλάττωται, τῷ δ’ ἑνὶ παρ’ ἐκείνῳ τὸ σεμνὸν ἔχει, καὶ ἀνέστρεψε δὲ τὸ πλῆθος εἰς ἓν καὶ ἔμεινεν. Ἀλλ’ ἡ ἀπειρία πῶς; Ἡ γὰρ οὖσα ἐν τοῖς οὖσιν ἤδη ὥρισται, ἢ εἰ μὴ ὥρισται, οὐκ ἐν τοῖς οὖσιν, ἀλλ’ ἐν τοῖς γινομένοις ἴσως, ὡς καὶ 〈ἐν〉 τῷ χρόνῳ. Ἢ κἂν ὁρισθῇ, τούτῳ γε ἄπειρος· οὐ γὰρ τὸ πέρας, ἀλλὰ τὸ ἄπειρον ὁρίζεται· οὐ γὰρ δὴ ἄλλο τι μεταξὺ πέρατος καὶ ἀπείρου, ὃ τὴν τοῦ ὅρου δέχεται φύσιν. Τοῦτο δὴ τὸ ἄπειρον φεύγει μὲν αὐτὸ τὴν τοῦ πέρατος ἰδέαν, ἁλίσκεται δὲ περιληφθὲν ἔξωθεν. Φεύγει δὲ οὐκ εἰς τόπον ἄλλον ἐξ ἑτέρου· οὐ γὰρ οὐδ’ ἔχει τόπον· ἀλλ’ ὅταν ἁλῷ, ὑπέστη τόπος. Διὸ οὐδὲ τὴν λεγομένην κίνησιν αὐτῆς τοπικὴν θετέον οὐδέ τινα ἄλλην τῶν λεγομένων αὐτῇ παρ’ αὐτῆς ὑπάρχειν· ὥστε οὐδ’ ἂν κινοῖτο. Ἀλλ’ οὐδ’ ἕστηκεν αὖ· ποῦ γὰρ τοῦ ποῦ ὕστερον γενομένου; Ἀλλ’ ἔοικεν ἡ κίνησις αὐτῆς τῆς ἀπειρίας οὕτω λέγεσθαι, ὅτι μὴ μένει. Ἆρ’ οὖν οὕτως ἔχει, ὡς μετέωρος εἶναι ἐν τῷ αὐτῷ, ἢ αἰωρεῖσθαι ἐκεῖσε καὶ δεῦρο; Οὐδαμῶς· ἄμφω γὰρ πρὸς τὸν αὐτὸν τόπον κρίνεται, τό τε μετέωρον οὐ παρεγκλῖνον πρὸς τὸν αὐτὸν τόπον καὶ τὸ παρεγκλῖνον. Τί ἂν οὖν τις ἐπινοήσειεν αὐτήν; Ἢ χωρίσας τὸ εἶδος τῇ διανοίᾳ. Τί οὖν νοήσει; Ἢ τὰ ἐναντία ἅμα καὶ οὐ τὰ ἐναντία· καὶ γὰρ μέγα καὶ σμικρὸν νοήσει—γίνεται γὰρ ἄμφω—καὶ ἑστὼς καὶ κινούμενον—καὶ γὰρ ταῦτα γίνεται. Ἀλλὰ πρὸ τοῦ γίνεσθαι δῆλον, ὅτι οὐδέτερον ὡρισμένως· εἰ δὲ μή, ὥρισας. Εἰ οὖν ἄπειρος καὶ ταῦτα ἀπείρως καὶ ἀορίστως, φαντασθείη γ’ ἂν ἑκάτερα. Καὶ προσελθὼν ἐγγὺς μὴ ἐπιβάλλων τι πέρας ὥσπερ δίκτυον ὑπεκφεύγουσαν ἕξεις καὶ οὐδὲ ἓν εὑρήσεις· ἤδη γὰρ ὥρισας. Ἀλλ’ εἴ τῳ προσέλθοις ὡς ἑνί, πολλὰ φανεῖται· κἂν πολλὰ εἴπῃς, πάλιν αὖ ψεύσῃ· οὐκ ὄντος γὰρ ἑκάστου ἑνὸς οὐδὲ πολλὰ τὰ πάντα. Καὶ αὕτη ἡ φύσις αὐτῆς καθ’ ἕτερον τῶν φαντασμάτων κίνησις, καί, καθὸ προσῆλθεν ἡ φαντασία, στάσις. Καὶ τὸ μὴ δύνασθαι δι’ αὐτῆς αὐτὴν ἰδεῖν, κίνησις ἀπὸ νοῦ καὶ ἀπολίσθησις· τὸ δὲ μὴ ἀποδρᾶναι ἔχειν, εἴργεσθαι δὲ ἔξωθεν καὶ κύκλῳ καὶ μὴ ἐξεῖναι προχωρεῖν, στάσις ἂν εἴη· ὥστε μὴ μόνον ἐξεῖναι κινεῖσθαι λέγειν.

4 Περὶ δὲ τῶν ἀριθμῶν ὅπως ἔχουσιν ἐν τῷ νοητῷ σκεπτέον, πότερα ὡς ἐπιγινομένων τοῖς ἄλλοις εἴδεσιν ἢ καὶ παρακολουθούντων ἀεί· οἷον ἐπειδὴ τὸ ὂν τοιοῦτον οἷον πρῶτον αὐτὸ εἶναι, ἐνοήσαμεν μονάδα, εἶτ’ ἐπεὶ κίνησις ἐξ αὐτοῦ καὶ στάσις, τρία ἤδη, καὶ ἐφ’ ἑκάστου τῶν ἄλλων ἕκαστον. Ἢ οὐχ οὕτως, ἀλλὰ συνεγεννήθη ἑκάστῳ μονὰς μία, ἢ ἐπὶ μὲν τοῦ πρώτου ὄντος μονάς, ἐπὶ δὲ τοῦ μετ’ ἐκεῖνο, εἰ τάξις ἐστί, δυὰς ἢ καὶ ὅσον τὸ πλῆθος ἑκάστου, οἷον εἰ δέκα, δεκάς. Ἢ οὐχ οὕτως, ἀλλ’ αὐτὸς ἐφ’ ἑαυτοῦ ὁ ἀριθμὸς ἐνοήθη· καὶ εἰ οὕτως, πότερα πρότερος τῶν ἄλλων, ἢ ὕστερος. Ὁ μὲν οὖν Πλάτων εἰς ἔννοιαν ἀριθμοῦ τοὺς ἀνθρώπους ἐληλυθέναι εἰπὼν ἡμερῶν πρὸς νύκτας τῇ παραλλαγῇ, τῇ τῶν πραγμάτων ἑτερότητι διδοὺς τὴν νόησιν, τάχ’ ἂν τὰ ἀριθμητὰ πρότερον δι’ ἑτερότητος ποιεῖν ἀριθμὸν λέγοι, καὶ εἶναι αὐτὸν συνιστάμενον ἐν μεταβάσει ψυχῆς ἐπεξιούσης ἄλλο μετ’ ἄλλο πρᾶγμα καὶ τότε γίνεσθαι, ὅταν ἀριθμῇ ψυχή· τοῦτο δ’ ἐστίν, ὅταν αὐτὰ διεξίῃ καὶ λέγῃ παρ’ αὐτῇ ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο, ὡς, ἕως γε ταὐτόν τι καὶ μὴ ἕτερον μετ’ αὐτὸ νοεῖ, ἓν λεγούσης. Ἀλλὰ μὴν ὅταν λέγῃ «ἐν τῷ ἀληθινῷ ἀριθμῷ» καὶ τὸν ἀριθμὸν ἐν οὐσίᾳ, πάλιν αὖ ὑπόστασίν τινα ἂν ἀφ’ ἑαυτοῦ τοῦ ἀριθμοῦ λέγοι καὶ οὐκ ἐν τῇ ἀριθμούσῃ ὑφίστασθαι ψυχῇ, ἀλλὰ ἀνακινεῖσθαι ἐν ἑαυτῇ ἐκ τῆς περὶ τὰ αἰσθητὰ παραλλαγῆς τὴν ἔννοιαν τοῦ ἀριθμοῦ.

5 Τίς οὖν ἡ φύσις αὐτοῦ; Ἆρα παρακολούθημα καὶ οἷον ἐπιθεωρούμενον ἑκάστῃ οὐσίᾳ, οἷον ἄνθρωπος καὶ εἷς ἄνθρωπος, καὶ ὂν καὶ ἓν ὄν, καὶ τὰ πάντα ἕκαστα τὰ νοητὰ καὶ πᾶς ὁ ἀριθμός; Ἀλλὰ πῶς δυὰς καὶ τριὰς καὶ πῶς τὰ πάντα καθ’ ἓν καὶ ὁ τοιοῦτος ἀριθμὸς εἰς ἓν ἂν συνάγοιτο; Οὕτω γὰρ ἔσται πλῆθος μὲν ἑνάδων, εἰς ἓν δὲ οὐδεὶς παρὰ τὸ ἁπλοῦν ἕν· εἰ μή τις λέγοι, ὡς δυὰς μέν ἐστιν ἐκεῖνο τὸ πρᾶγμα, μᾶλλον δὲ τὸ ἐπὶ τῷ πράγματι θεωρούμενον, ὃ δύο ἔχει δυνάμεις συνειλημμένας οἷον σύνθετον εἰς ἕν. Ἢ οἵους ἔλεγον οἱ Πυθαγόρειοι, οἳ ἐδόκουν λέγειν ἀριθμοὺς ἐκ τοῦ ἀνάλογον, οἷον δικαιοσύνην τετράδα καὶ ἄλλον ἄλλως· ἐκείνως δὲ μᾶλλον τῷ πλήθει τοῦ πράγματος ἑνὸς ὄντος ὅμως καὶ τὸν ἀριθμὸν συζυγῆ, τοσοῦτον ἕν, οἷον δεκάδα. Καίτοι ἡμεῖς οὐχ οὕτω τὰ δέκα, ἀλλὰ συνάγοντες καὶ τὰ διεστῶτα δέκα λέγομεν. Ἢ οὕτω μὲν δέκα λέγομεν, ὅταν δὲ ἐκ πολλῶν γίνηται ἕν, δεκάδα, ὡς κἀκεῖ οὕτως. Ἀλλ’ εἰ οὕτως, ἆρ’ ἔτι ὑπόστασις ἀριθμοῦ ἔσται ἐπὶ τοῖς πράγμασιν αὐτοῦ θεωρουμένου; Ἀλλὰ τί κωλύει, φαίη ἄν τις, καὶ τοῦ λευκοῦ ἐπὶ τοῖς πράγμασι θεωρουμένου ὑπόστασιν τοῦ λευκοῦ ἐν τοῖς πράγμασιν εἶναι; Ἐπεὶ καὶ κινήσεως ἐπὶ τῷ ὄντι θεωρουμένης ὑπόστασις ἦν κινήσεως ἐν τῷ ὄντι οὔσης. [ὁ δ’ ἀριθμὸς οὐχ ὡς ἡ κίνησις] Ἀλλ’ ὅτι ἡ κίνησίς τι, οὕτως ἓν ἐπ’ αὐτῆς ἐθεωρήθη· 〈ὁ δ’ ἀριθμὸς οὐχ ὡς ἡ κίνησισ〉 λέγεται. Εἶτα καὶ ἡ τοιαύτη ὑπόστασις ἀφίστησι τὸν ἀριθμὸν τοῦ οὐσίαν εἶναι, συμβεβηκὸς δὲ μᾶλλον ποιεῖ. Καίτοι οὐδὲ συμβεβηκὸς ὅλως· τὸ γὰρ συμβεβηκὸς δεῖ τι εἶναι πρὸ τοῦ συμβεβηκέναι, κἂν ἀχώριστον ᾖ, ὅμως εἶναί τι ἐφ’ ἑαυτοῦ φύσιν τινά, ὡς τὸ λευκόν, καὶ κατηγορεῖσθαι κατ’ ἄλλου ἤδη ὂν ὃ κατηγορηθήσεται. Ὥστε, εἰ περὶ ἕκαστον τὸ ἓν καὶ οὐ ταὐτὸν τῷ ἀνθρώπῳ τὸ «εἷς ἄνθρωπος», ἀλλ’ ἕτερον τὸ ἓν τοῦ ἀνθρώπου καὶ κοινὸν τὸ ἓν καὶ ἐφ’ ἑκάστου τῶν ἄλλων, πρότερον ἂν εἴη τὸ ἓν τοῦ ἀνθρώπου καὶ ἑκάστου τῶν ἄλλων, ἵνα καὶ ὁ ἄνθρωπος καὶ ἕκαστον τῶν ἄλλων τύχῃ ἕκαστον τοῦ ἓν εἶναι. Καὶ πρὸ κινήσεως τοίνυν, εἴπερ καὶ ἡ κίνησις ἕν, καὶ πρὸ τοῦ ὄντος, ἵνα καὶ αὐτὸ τοῦ ἓν εἶναι τύχῃ· λέγω δὲ οὐ τὸ ἓν ἐκεῖνο, ὃ δὴ ἐπέκεινα τοῦ ὄντος φαμέν, ἀλλὰ καὶ τοῦτο τὸ ἓν ὃ κατηγορεῖται τῶν εἰδῶν ἑκάστου. Καὶ δεκὰς τοίνυν πρὸ τοῦ καθ’ οὗ κατηγορεῖται δεκάς· καὶ τοῦτο ἔσται αὐτοδεκάς· οὐ γὰρ δὴ ᾧ πράγματι ἐπιθεωρεῖται δεκὰς αὐτοδεκὰς ἔσται. Ἀλλ’ ἆρα συνεγένετο καὶ συνέστη τοῖς οὖσιν; Ἀλλ’ εἰ συνεγεννήθη ὡς μὲν συμβεβηκός, οἷον τῷ ἀνθρώπῳ ὑγίεια— δεῖ καὶ καθ’ αὑτὸ ὑγίειαν εἶναι. Καὶ εἰ ὡς στοιχεῖον δὲ συνθέτου τὸ ἕν, δεῖ πρότερον εἶναι ἓν αὐτὸ τὸ ἕν, ἵνα σὺν ἄλλῳ· εἶτα [εἰ πρότερον εἶναι] συμμιχθὲν ἄλλῳ τῷ γενομένῳ δι’ αὐτὸ ἓν ἐκεῖνο ποιήσει ψευδῶς ἕν, δύο ποιοῦν αὐτό. Ἐπὶ δὲ τῆς δεκάδος πῶς; Τί γὰρ δεῖ ἐκείνῳ τῆς δεκάδος, ὃ ἔσται διὰ τὴν τοσαύτην δύναμιν δεκάς; Ἀλλ’ εἰ εἰδοποιήσει αὐτὸ ὥσπερ ὕλην καὶ ἔσται παρουσίᾳ δεκάδος δέκα καὶ δεκάς, δεῖ πρότερον ἐφ’ ἑαυτῆς τὴν δεκάδα οὐκ ἄλλο τι οὖσαν ἢ δεκάδα μόνον εἶναι.

6 Ἀλλ’ εἰ ἄνευ τῶν πραγμάτων τὸ ἓν αὐτὸ καὶ ἡ δεκὰς αὐτή, εἶτα τὰ πράγματα τὰ νοητὰ μετὰ τὸ εἶναι ὅπερ ἐστὶ τὰ μὲν ἐνάδες ἔσονται, τὰ δὲ καὶ δυάδες καὶ τριάδες, τίς ἂν εἴη ἡ φύσις αὐτῶν καὶ πῶς συστᾶσα; Λόγῳ δὲ δεῖ νομίζειν τὴν γένεσιν αὐτῶν ποιεῖσθαι. Πρῶτον τοίνυν δεῖ λαβεῖν τὴν οὐσίαν καθόλου τῶν εἰδῶν, ὅτι ἐστὶν οὐχὶ νοήσαντος ἕκαστον τοῦ νενοηκότος, εἶτ’ αὐτῇ τῇ νοήσει τὴν ὑπόστασιν αὐτῶν παρασχομένου. Οὐ γάρ, ὅτι ἐνόησε τί ποτ’ ἐστὶ δικαιοσύνη, δικαιοσύνη ἐγένετο, οὐδ’ ὅτι ἐνόησε τί ποτ’ ἐστὶ κίνησις, κίνησις ὑπέστη. Οὕτω γὰρ ἔμελλε τοῦτο τὸ νόημα καὶ ὕστερον εἶναι τοῦ πράγματος αὐτοῦ τοῦ νοηθέντος—δικαιοσύνης αὐτῆς ἡ νόησις αὐτῆς—καὶ πάλιν αὖ ἡ νόησις προτέρα τοῦ ἐκ τῆς νοήσεως ὑποστάντος, εἰ τῷ νενοηκέναι ὑπέστη. Εἰ δὲ τῇ νοήσει τῇ τοιαύτῃ ταὐτὸν ἡ δικαιοσύνη, πρῶτον μὲν ἄτοπον μηδὲν εἶναι δικαιοσύνην ἢ τὸν οἷον ὁρισμὸν αὐτῆς· τί γάρ ἐστι τὸ νενοηκέναι δικαιοσύνην ἢ κίνησιν ἢ τὸ τί ἐστιν αὐτῶν λαβόντα; Τοῦτο δὲ ταὐτὸν τῷ μὴ ὑφεστῶτος πράγματος λόγον λαβεῖν, ὅπερ ἀδύνατον. Εἰ δέ τις λέγοι, ὡς ἐπὶ τῶν ἄνευ ὕλης τὸ αὐτό ἐστιν ἡ ἐπιστήμη τῷ πράγματι, ἐκείνως χρὴ νοεῖν τὸ λεγόμενον, ὡς οὐ τὴν ἐπιστήμην τὸ πρᾶγμα λέγει εἶναι οὐδὲ τὸν λόγον τὸν θεωροῦντα τὸ πρᾶγμα αὐτὸ τὸ πρᾶγμα, ἀλλὰ ἀνάπαλιν τὸ πρᾶγμα αὐτὸ ἄνευ ὕλης ὂν νοητόν τε καὶ νόησιν εἶναι, οὐχ οἵαν λόγον εἶναι τοῦ πράγματος οὐδ’ ἐπιβολὴν πρὸς αὐτό, ἀλλ’ αὐτὸ τὸ πρᾶγμα ἐν τῷ νοητῷ ὂν τί ἄλλο ἢ νοῦν καὶ ἐπιστήμην εἶναι. Οὐ γὰρ ἡ ἐπιστήμη πρὸς αὐτήν, ἀλλὰ τὸ πρᾶγμα ἐκεῖ τὴν ἐπιστήμην οὐ μένουσαν, οἵα ἐστὶν ἡ τοῦ ἐν ὕλῃ πράγματος, ἑτέραν ἐποίησεν εἶναι· τοῦτο δ’ ἐστὶν ἀληθινὴν ἐπιστήμην· τοῦτο δ’ ἐστὶν οὐκ εἰκόνα τοῦ πράγματος, ἀλλὰ τὸ πρᾶγμα αὐτό. Ἡ νόησις τοίνυν τῆς κινήσεως οὐ πεποίηκεν αὐτοκίνησιν, ἀλλ’ ἡ αὐτοκίνησις πεποίηκε τὴν νόησιν, ὥστε αὐτὴ ἑαυτὴν κίνησιν καὶ νόησιν· ἡ γὰρ κίνησις ἡ ἐκεῖ κἀκείνου νόησις, καὶ αὐτὸ δὲ κίνησις, ὅτι πρώτη—οὐ γὰρ ἄλλη πρὸ αὐτῆς— καὶ ἡ ὄντως, ὅτι μὴ συμβέβηκεν ἄλλῳ, ἀλλὰ τοῦ κινουμένου ἐνέργεια ὄντος ἐνεργείᾳ. Ὥστε αὖ καὶ οὐσία· ἐπίνοια δὲ τοῦ ὄντος ἑτέρα. Καὶ δικαιοσύνη δὲ οὐ νόησις δικαιοσύνης, ἀλλὰ νοῦ οἷον διάθεσις, μᾶλλον δὲ ἐνέργεια τοιάδε, ἧς ὡς ἀληθῶς καλὸν τὸ πρόσωπον καὶ οὔτε ἕσπερος 〈οὔτε ἑῷος οὕτω καλὰ〉 οὐδ’ ὅλως τι τῶν αἰσθητῶν, ἀλλ’ οἷον ἄγαλμά τι νοερόν, οἷον ἐξ αὑτοῦ ἑστηκὸς καὶ προφανὲν ἐν αὑτῷ, μᾶλλον δὲ ὂν ἐν αὑτῷ.

7 Ὅλως γὰρ δεῖ νοῆσαι τὰ πράγματα ἐν μιᾷ 〈φύσει〉 καὶ μίαν φύσιν πάντα ἔχουσαν καὶ οἷον περιλαβοῦσαν, οὐχ ὡς ἐν τοῖς αἰσθητοῖς ἕκαστον χωρίς, ἀλλαχοῦ ἥλιος καὶ ἄλλο ἄλλοθι, ἀλλ’ ὁμοῦ ἐν ἑνὶ πάντα· αὕτη γὰρ νοῦ φύσις· ἐπεὶ καὶ ψυχὴ οὕτω μιμεῖται καὶ ἡ λεγομένη φύσις, καθ’ ἣν καὶ ὑφ’ ἧς ἕκαστα γεννᾶται ἄλλο ἄλλοθι, αὐτῆς ὁμοῦ ἑαυτῇ οὔσης. Ὁμοῦ δὲ πάντων ὄντων ἕκαστον αὖ χωρίς ἐστιν· ἐνορᾷ δὲ αὐτὰ τὰ ἐν τῷ νῷ καὶ τῇ οὐσίᾳ ὁ [ἔχων] νοῦς οὐκ ἐπιβλέπων, ἀλλ’ ἔχων, οὐδὲ χωρίζων ἕκαστον· κεχώρισται γὰρ ἤδη ἐν αὐτῷ ἀεί. Πιστούμεθα δὲ πρὸς τοὺς τεθαυμακότας ἐκ τῶν μετειληφότων· τὸ δὲ μέγεθος αὐτοῦ καὶ τὸ κάλλος ψυχῆς ἔρωτι πρὸς αὐτό, καὶ τῶν ἄλλων τὸν εἰς ψυχὴν ἔρωτα διὰ τὴν τοιαύτην φύσιν καὶ τῷ ἔχειν ᾗ κατά τι ὡμοίωται. Καὶ γὰρ δὴ καὶ ἄτοπον εἶναί τι ζῷον καλὸν αὐτοζῴου μὴ θαυμαστοῦ τὸ κάλλος καὶ ἀφαύστου ὄντος. Τὸ δὴ παντελὲς ζῷον ἐκ πάντων ζῴων ὄν, μᾶλλον δὲ ἐν αὑτῷ τὰ πάντα ζῷα περιέχον καὶ ἓν ὂν τοσοῦτον, ὅσα τὰ πάντα, ὥσπερ καὶ τόδε τὸ πᾶν ἓν ὂν καὶ πᾶν τὸ ὁρατὸν περιέχον πάντα τὰ ἐν τῷ ὁρατῷ.

8 Ἐπειδὴ τοίνυν καὶ ζῷον πρώτως ἐστὶ καὶ διὰ τοῦτο αὐτοζῷον καὶ νοῦς ἐστι καὶ οὐσία ἡ ὄντως καί φαμεν ἔχειν καὶ ζῷα τὰ πάντα καὶ ἀριθμὸν τὸν σύμπαντα καὶ δίκαιον αὐτὸ καὶ καλὸν καὶ ὅσα ἄλλα τοιαῦτα—ἄλλως γὰρ αὐτοάνθρωπόν φαμεν καὶ ἀριθμὸν αὐτὸ καὶ δίκαιον αὐτό— σκεπτέον πῶς τούτων ἕκαστον καὶ τί ὄν, εἰς ὅσον οἷόν τέ τι εὑρεῖν περὶ τούτων. Πρῶτον τοίνυν ἀφετέον πᾶσαν αἴσθησιν καὶ νοῦν νῷ θεωρητέον καὶ ἐνθυμητέον, ὡς καὶ ἐν ἡμῖν ζωὴ καὶ νοῦς οὐκ ἐν ὄγκῳ, ἀλλ’ ἐν δυνάμει ἀόγκῳ, καὶ τὴν ἀληθινὴν οὐσίαν ἐκδεδυκέναι ταῦτα καὶ δύναμιν εἶναι ἐφ’ ἑαυτῆς βεβῶσαν, οὐκ ἀμενηνόν τι χρῆμα, ἀλλὰ πάντων ζωτικωτάτην καὶ νοερωτάτην, ἧς οὔτε ζωτικώτερον οὔτε νοερώτερον οὔτε οὐσιωδέστερον, οὗ τὸ ἐφαψάμενον ἔχει ταῦτα κατὰ λόγον τῆς ἐπαφῆς, τὸ μὲν ἐγγὺς ἐγγυτέρω, τὸ δὲ πόρρω πορρωτέρω. Εἴπερ οὖν ἐφετὸν τὸ εἶναι, τὸ μάλιστα ὂν μᾶλλον ὅ τε μάλιστα νοῦς, εἴπερ τὸ νοεῖν ὅλως· καὶ τὸ τῆς ζωῆς ὡσαύτως. Εἰ δὴ τὸ ὂν πρῶτον δεῖ λαβεῖν πρῶτον ὄν, εἶτα νοῦν, εἶτα τὸ ζῷον—τοῦτο γὰρ ἤδη πάντα δοκεῖ περιέχειν—ὁ δὲ νοῦς δεύτερον—ἐνέργεια γὰρ τῆς οὐσίας—οὔτ’ ἂν κατὰ τὸ ζῷον ὁ ἀριθμὸς εἴη—ἤδη γὰρ καὶ πρὸ αὐτοῦ καὶ ἓν καὶ δύο ἦν—οὔτε κατὰ τὸν νοῦν—πρὸ γὰρ αὐτοῦ ἡ οὐσία ἓν οὖσα καὶ πολλὰ ἦν.

9 Λείπεται τοίνυν θεωρεῖν, ποτέρα ἡ οὐσία τὸν ἀριθμὸν ἐγέννησε τῷ αὐτῆς μερισμῷ, ἢ ὁ ἀριθμὸς ἐμέρισε τὴν οὐσίαν· καὶ δὴ καὶ ἡ οὐσία καὶ κίνησις καὶ στάσις καὶ ταὐτὸν καὶ ἕτερον αὐτὰ τὸν ἀριθμὸν ἢ ὁ ἀριθμὸς ταῦτα. Ἀρχὴ δὲ τῆς σκέψεως· ἆρ’ οἷόν τε ἀριθμὸν εἶναι ἐφ’ ἑαυτοῦ ἢ δεῖ καὶ τὰ δύο ἐπὶ δυσὶ πράγμασι θεωρεῖσθαι καὶ τὰ τρία ὡσαύτως; Καὶ δὴ καὶ τὸ ἓν τὸ ἐν τοῖς ἀριθμοῖς; Εἰ γὰρ ἐφ’ ἑαυτοῦ ἄνευ τῶν ἀριθμητῶν δύναιτο εἶναι, πρὸ τῶν ὄντων δύναιτο ἂν εἶναι. Ἆρ’ οὖν καὶ πρὸ τοῦ ὄντος; Ἢ τοῦτο ἐατέον καὶ πρὸ ἀριθμοῦ ἐν τῷ παρόντι καὶ δοτέον ἀριθμὸν ἐξ ὄντος γίνεσθαι. Ἀλλ’ εἰ τὸ ὂν ἓν ὄν ἐστι καὶ τὰ [δύο] ὄντα δύο ὄντα ἐστί, προηγήσεται τοῦ τε ὄντος τὸ ἓν καὶ ὁ ἀριθμὸς τῶν ὄντων. Ἆρ’ οὖν τῇ ἐπινοίᾳ καὶ τῇ ἐπιβολῇ ἢ καὶ τῇ ὑποστάσει; Σκεπτέον δὲ ὧδε· ὅταν τις ἄνθρωπον ἕνα νοῇ καὶ καλὸν ἕν, ὕστερον δήπου τὸ ἓν νοεῖ ἐφ’ ἑκατέρῳ· καὶ δὴ καὶ ὅταν ἵππον καὶ κύνα, καὶ δὴ σαφῶς τὰ δύο ἐνταῦθα ὕστερον. Ἀλλ’ εἰ γεννῴη ἄνθρωπον καὶ γεννῴη ἵππον καὶ κύνα ἢ ἐν αὐτῷ ὄντας προφέροι καὶ μὴ κατὰ τὸ ἐπελθὸν μήτε γεννῴη μήτε προφέροι, ἆρ’ οὐκ ἐρεῖ· «εἰς ἓν ἰτέον καὶ μετιτέον εἰς ἄλλο ἓν καὶ δύο ποιητέον καὶ μετ’ ἐμοῦ καὶ ἄλλο ποιητέον;» Καὶ μὴν οὐδὲ τὰ ὄντα, ὅτε ἐγένετο, ἠριθμήθη· ἀλλ’ ὅσα ἔδει γενέσθαι δῆλον ἦν [ὅσα ἔδει]. Πᾶς ἄρα ὁ ἀριθμὸς ἦν πρὸ αὐτῶν τῶν ὄντων. Ἀλλ’ εἰ πρὸ τῶν ὄντων, οὐκ ἦν ὄντα. Ἢ ἦν ἐν τῷ ὄντι, οὐκ ἀριθμὸς ὢν τοῦ ὄντος—ἓν γὰρ ἦν ἔτι τὸ ὄν—ἀλλ’ ἡ τοῦ ἀριθμοῦ δύναμις ὑποστᾶσα ἐμέρισε τὸ ὂν καὶ οἷον ὠδίνειν ἐποίησεν αὐτὸν τὸ πλῆθος. Ἢ γὰρ ἡ οὐσία αὐτοῦ ἢ ἡ ἐνέργεια ὁ ἀριθμὸς ἔσται, καὶ τὸ ζῷον αὐτὸ καὶ ὁ νοῦς ἀριθμός. Ἆρ’ οὖν τὸ μὲν ὂν ἀριθμὸς ἡνωμένος, τὰ δὲ ὄντα ἐξεληλιγμένος ἀριθμός, νοῦς δὲ ἀριθμὸς ἐν ἑαυτῷ κινούμενος, τὸ δὲ ζῷον ἀριθμὸς περιέχων; Ἐπεὶ καὶ ἀπὸ τοῦ ἑνὸς γενόμενον τὸ ὄν, ὡς ἦν ἓν ἐκεῖνο, δεῖ αὐτὸ οὕτως ἀριθμὸν εἶναι· διὸ καὶ τὰ εἴδη ἔλεγον καὶ ἑνάδας καὶ ἀριθμούς. Καὶ οὗτός ἐστιν ὁ οὐσιώδης ἀριθμός· ἄλλος δὲ ὁ μοναδικὸς λεγόμενος εἴδωλον τούτου. Ὁ δὲ οὐσιώδης ὁ μὲν ἐπιθεωρούμενος τοῖς εἴδεσι καὶ συγγεννῶν αὐτά, πρώτως δὲ ὁ ἐν τῷ ὄντι καὶ μετὰ τοῦ ὄντος καὶ πρὸ τῶν ὄντων. Βάσιν δὲ ἔχει τὰ ὄντα ἐν αὐτῷ καὶ πηγὴν καὶ ῥίζαν καὶ ἀρχήν. Καὶ γὰρ τῷ ὄντι τὸ ἓν ἀρχὴ καὶ ἐπὶ τούτου ἐστὶν ὄν· σκεδασθείη γὰρ ἄν· ἀλλ’ οὐκ ἐπὶ τῷ ὄντι τὸ ἕν· ἤδη γὰρ ἂν εἴη ἓν πρὶν τυχεῖν τοῦ ἕν, καὶ ἤδη τὸ τυγχάνον τῆς δεκάδος δεκὰς πρὶν τυχεῖν τῆς δεκάδος.

10 Ἑστὼς οὖν τὸ ὂν ἐν πλήθει ἀριθμός, ὅτε πολὺ μὲν ἠγείρετο, παρασκευὴ δὲ οἷον ἦν πρὸς τὰ ὄντα καὶ προτύπωσις καὶ οἷον ἑνάδες τόπον ἔχουσαι τοῖς ἐπ’ αὐτὰς ἱδρυθησομένοις. Καὶ γὰρ καὶ νῦν «τοσοῦτον βούλομαί» φησι «πλῆθος χρυσοῦ ἢ οἰκιῶν». Καὶ ἓν μὲν ὁ χρυσός, βούλεται δὲ οὐ τὸν ἀριθμὸν χρυσὸν ποιῆσαι, ἀλλὰ τὸν χρυσὸν ἀριθμόν, καὶ τὸν ἀριθμὸν ἤδη ἔχων ἐπιθεῖναι ζητεῖ τοῦτον τῷ χρυσῷ, ὥστε συμβῆναι τῷ χρυσῷ τοσούτῳ γενέσθαι. Εἰ δὲ τὰ ὄντα μὲν ἐγίνετο πρὸ ἀριθμοῦ, ὁ δ’ ἀριθμὸς ἐπ’ αὐτοῖς ἐπεθεωρεῖτο τοσαῦτα κινηθείσης τῆς ἀριθμούσης φύσεως, ὅσα τὰ ἀριθμητά, κατὰ συντυχίαν ἦν ἂν τοσαῦτα καὶ οὐ κατὰ πρόθεσιν τοσαῦτα, ὅσα ἐστίν. Εἰ οὖν μὴ εἰκῆ τοσαῦτα, ὁ ἀριθμὸς αἴτιος προὼν τοῦ τοσαῦτα· τοῦτο δέ ἐστιν, ἤδη ὄντος ἀριθμοῦ μετέσχε τὰ γενόμενα τοῦ τοσαῦτα, καὶ ἕκαστον μὲν τοῦ ἓν μετέσχεν, ἵνα ἓν ᾖ. Ἔστι δὲ ὂν παρὰ τοῦ ὄντος, ἐπεὶ καὶ τὸ ὂν παρ’ αὑτοῦ ὄν, ἓν δὲ παρὰ τοῦ ἕν. Ἕκαστόν τε ἕν, εἰ ὁμοῦ πολλὰ ἦν τὸ ἓν τὸ ἐπ’ αὐτοῖς, ὡς τριὰς ἕν, καὶ τὰ πάντα ὄντα οὕτως ἕν, οὐχ ὡς τὸ ἓν τὸ κατὰ τὴν μονάδα, ἀλλ’ ὡς ἓν ἡ μυριὰς ἢ ἄλλος τις ἀριθμός. Ἐπεὶ καὶ ὁ λέγων ἤδη πράγματα μύρια γενόμενα, εἰ εἶπε μύρια ὁ ἀριθμῶν, οὐ παρ’ αὐτῶν φησι τὰ μύρια προσφωνεῖσθαι δεικνύντων ὥσπερ τὰ χρώματα αὐτῶν, ἀλλὰ τῆς διανοίας λεγούσης τοσαῦτα· εἰ γὰρ μὴ λέγοι, οὐκ ἂν εἰδείη, ὅσον τὸ πλῆθος. Πῶς οὖν ἐρεῖ; Ἢ ἐπιστάμενος ἀριθμεῖν· τοῦτο δέ, εἰ ἀριθμὸν εἰδείη· εἰδείη δ’ ἄν, εἰ εἴη ἀριθμός. Ἀγνοεῖν δὲ τὴν φύσιν ἐκείνην, ὅσα ἐστὶ τὸ πλῆθος, ἄτοπον, μᾶλλον δὲ ἀδύνατον. Ὥσπερ τοίνυν εἰ λέγοι τις ἀγαθά, ἢ τὰ παρ’ αὐτῶν τοιαῦτα λέγει, ἢ κατηγορεῖ τὸ ἀγαθὸν ὡς συμβεβηκὸς αὐτῶν. Καὶ εἰ τὰ πρῶτα λέγει, ὑπόστασιν λέγει τὴν πρώτην· εἰ δὲ οἷς συμβέβηκε τὸ ἀγαθόν, δεῖ εἶναι φύσιν ἀγαθοῦ, ἵνα καὶ ἄλλοις συμβεβήκῃ, ἢ τὸ αἴτιον τὸ πεποιηκὸς καὶ ἐν ἄλλῳ [δεῖ] εἶναι, ἢ αὐτοαγαθόν, ἢ γεγεννηκὸς τὸ ἀγαθὸν ἐν φύσει οἰκείᾳ. Οὕτως καὶ ἐπὶ τῶν ὄντων ὁ λέγων ἀριθμόν, οἷον δεκάδα, ἢ αὐτὴν ὑφεστῶσαν δεκάδα ἂν λέγοι, ἢ οἷς συμβέβηκε δεκὰς λέγων αὐτὴν δεκάδα ἀναγκάζοιτο ἂν τίθεσθαι ἐφ’ αὑτῆς οὐκ ἄλλο τι ἢ δεκάδα οὖσαν. Ἀνάγκη τοίνυν, εἰ τὰ ὄντα δεκάδα λέγοι, ἢ αὐτὰ δεκάδα εἶναι ἢ πρὸ αὐτῶν ἄλλην δεκάδα εἶναι οὐκ ἄλλο τι ἢ αὐτὸ τοῦτο δεκάδα εἶναι. Καθόλου τοίνυν δεκτέον, ὅτι πᾶν, ὅ τι περ ἂν κατ’ ἄλλου κατηγορῆται, παρ’ ἄλλου ἐλήλυθεν εἰς ἐκεῖνο ἢ ἐνέργειά ἐστιν ἐκείνου. Καὶ εἰ τοιοῦτον, οἷον μὴ ποτὲ μὲν παρεῖναι, ποτὲ δὲ μὴ παρεῖναι, ἀλλ’ ἀεὶ μετ’ ἐκείνου εἶναι, εἰ οὐσία ἐκεῖνο, οὐσία καὶ αὐτό, καὶ οὐ μᾶλλον ἐκεῖνο ἢ αὐτὸ οὐσία· εἰ δὲ μὴ οὐσίαν διδοίη, ἀλλ’ οὖν τῶν ὄντων καὶ ὄν. Καὶ εἰ μὲν δύναιτο τὸ πρᾶγμα ἐκεῖνο νοεῖσθαι ἄνευ τῆς ἐνεργείας αὐτοῦ, ἅμα μὲν εἶναι οὐδὲν ἧττον ἐκείνῳ, ὕστερον δὲ τῇ ἐπινοίᾳ τάττεσθαι παρ’ ἡμῶν. Εἰ δὲ μὴ παρεπινοεῖσθαι οἷόν τε ἄνευ ἐκείνου, οἷον ἄνθρωπον ἄνευ τοῦ ἕν, ἢ οὐχ ὕστερον αὐτοῦ, ἀλλὰ συνυπάρχον, ἢ πρότερον αὐτοῦ, ἵνα αὐτὸ δι’ ἐκεῖνο ὑπάρχῃ· ἡμεῖς δή φαμεν πρότερον τὸ ἓν καὶ τὸν ἀριθμόν.

11 Ἀλλ’ εἰ τὴν δεκάδα μηδὲν εἶναί τις λέγοι ἢ ἑνάδας τοσαύτας, εἰ μὲν τὴν ἑνάδα συγχωροῖ εἶναι, διὰ τί μίαν μὲν συγχωρήσει ἑνάδα εἶναι, τὰς δὲ δέκα οὐκέτι; Ὡς γὰρ ἡ μία τὴν ὑπόστασιν ἔχει, διὰ τί οὐ καὶ αἱ ἄλλαι; Οὐ γὰρ δὴ συνεζεῦχθαι δεῖ ἑνί τινι τῶν ὄντων τὴν μίαν ἑνάδα· οὕτω γὰρ οὐκέτι ἕκαστον τῶν ἄλλων ἓν εἴη. Ἀλλ’ εἰ δεῖ καὶ ἕκαστον τῶν ἄλλων ἓν εἶναι, κοινὸν τὸ ἕν· τοῦτο δὲ φύσις μία κατὰ πολλῶν κατηγορουμένη, ἣν ἐλέγομεν καὶ πρὸ τοῦ ἐν πολλοῖς θεωρεῖσθαι δεῖν καθ’ αὑτὴν ὑπάρχειν. Οὔσης δὲ ἑνάδος ἐν τούτῳ καὶ πάλιν ἐν ἄλλῳ θεωρουμένης, εἰ μὲν κἀκείνη ὑπάρχει, οὐ μία μόνον ἑνὰς τὴν ὑπόστασιν ἕξει καὶ οὕτως πλῆθος ἔσται ἑνάδων· εἰ δ’ ἐκείνην μόνην τὴν πρώτην, ἤτοι τῷ μάλιστα ὄντι συνοῦσαν ἢ τῷ μάλιστα ἑνὶ πάντη. Ἀλλ’ εἰ μὲν τῷ μάλιστα ὄντι, ὁμωνύμως ἂν αἱ ἄλλαι ἑνάδες καὶ οὐ συνταχθήσονται τῇ πρώτῃ, ἢ ὁ ἀριθμὸς ἐξ ἀνομοίων μονάδων καὶ διαφοραὶ τῶν μονάδων καὶ καθόσον μονάδες· εἰ δὲ τῷ μάλιστα ἑνί, τί ἂν δέοιτο τὸ μάλιστα ἕν, ἵνα ἓν ᾖ, τῆς μονάδος ταύτης; Εἰ δὴ ταῦτα ἀδύνατα, ἀνάγκη ἓν εἶναι οὐκ ἄλλο τι ὂν ἢ ἓν ψιλόν, ἀπηρημωμένον τῇ οὐσίᾳ αὐτοῦ πρὸ τοῦ ἕκαστον ἓν λεχθῆναι καὶ νοηθῆναι. Εἰ οὖν τὸ ἓν ἄνευ τοῦ πράγματος τοῦ λεγομένου ἓν κἀκεῖ ἔσται, διὰ τί οὐ καὶ ἄλλο ἓν ὑποστήσεται; Καὶ χωρὶς μὲν ἕκαστον πολλαὶ μονάδες, ἃ καὶ πολλὰ ἕν. Εἰ δ’ ἐφεξῆς οἷον γεννῴη ἡ φύσις, μᾶλλον δὲ γεννήσασα ἢ οὐ στᾶσα καθ’ ἓν ὧν ἐγέννα, οἷον συνεχῆ ἕνα ποιοῦσα, περιγράψασα μὲν καὶ στᾶσα θᾶττον ἐν τῇ προόδῳ τοὺς ἐλάττους ἀριθμοὺς ἀπογεννήσαι, εἰς πλέον δὲ κινηθεῖσα, οὐκ ἐπ’ ἄλλοις, ἀλλ’ ἐν αὐταῖς ταῖς κινήσεσι, τοὺς μείζους ἀριθμοὺς ὑποστήσαι· καὶ οὕτω δὴ ἑκάστοις ἀριθμοῖς ἐφαρμόσαι τὰ πλήθη ἕκαστα καὶ ἕκαστον τῶν ὄντων εἰδυῖαν, ὡς, εἰ μὴ ἐφαρμοσθείη ἕκαστον ἀριθμῷ ἑκάστῳ, ἢ οὐδ’ ἂν εἴη ἢ ἄλλο τι ἂν παρεκβὰν εἴη ἀνάριθμον καὶ ἄλογον γεγενημένον.

12 Ἀλλ’ εἰ καὶ τὸ ἓν καὶ τὴν μονάδα μὴ ὑπόστασιν λέγοι ἔχειν—οὐδὲν γὰρ ἕν, ὃ μὴ τὶ ἕν—πάθημα δέ τι τῆς ψυχῆς πρὸς ἕκαστον τῶν ὄντων, πρῶτον μὲν τί κωλύει, καὶ ὅταν λέγῃ ὄν, πάθημα λέγειν εἶναι τῆς ψυχῆς καὶ μηδὲν εἶναι ὄν; Εἰ δ’ ὅτι νύττει τοῦτο καὶ πλήττει καὶ φαντασίαν περὶ ὄντος ποιεῖ, νυττομένην καὶ φαντασίαν λαμβάνουσαν τὴν ψυχὴν καὶ περὶ τὸ ἓν ὁρῶμεν. Ἔπειτα πότερα καὶ τὸ πάθημα καὶ τὸ νόημα τῆς ψυχῆς ἓν ἢ πλῆθος ὁρῶμεν; Ἀλλ’ ὅταν λέγωμεν «μὴ ἕν», ἐκ μὲν τοῦ πράγματος αὐτοῦ οὐκ ἔχομεν τὸ ἕν—φαμὲν γὰρ οὐκ εἶναι ἐν αὐτῷ τὸ ἕν—ἔχομεν ἄρα ἕν, καὶ ἔστιν ἐν ψυχῇ ἄνευ τοῦ «τὶ ἕν». Ἀλλ’ ἔχομεν τὸ ἓν ἐκ τῶν ἔξωθεν λαβόντες τινὰ νόησιν καί τινα τύπον, οἷον ἐννόημα ἐκ τοῦ πράγματος. Οἱ μὲν γὰρ τῶν λεγομένων παρ’ αὐτοῖς ἐννοημάτων ἓν εἶδος τὸ τῶν ἀριθμῶν καὶ τοῦ ἑνὸς τιθέντες ὑποστάσεις ἂν τοιαύτας τιθεῖεν, εἴπερ τι τῶν τοιούτων ἐν ὑποστάσει, πρὸς οὓς περὶ αὐτῶν καιρίως ἂν λέγοιτο. Ἀλλ’ οὖν εἰ τοιοῦτον οἷον ὕστερον ἀπὸ τῶν πραγμάτων λέγοιεν γεγονέναι ἐν ἡμῖν πάθημα ἢ νόημα, οἷον καὶ τὸ τοῦτο καὶ τὸ τὶ καὶ δὴ καὶ ὄχλον καὶ ἑορτὴν καὶ στρατὸν καὶ πλῆθος—καὶ γὰρ ὥσπερ τὸ πλῆθος παρὰ τὰ πράγματα τὰ πολλὰ λεγόμενα οὐδέν ἐστιν οὐδ’ ἡ ἑορτὴ παρὰ τοὺς συναχθέντας καὶ εὐθυμουμένους ἐπὶ ἱεροῖς, οὕτως οὐδὲ τὸ ἓν μόνον τι καὶ ἀπηρημωμένον τῶν ἄλλων νοοῦντες, ὅταν λέγωμεν ἕν· πολλὰ δὲ καὶ ἄλλα τοιαῦτα εἶναι, οἷον καὶ δεξιὸν καὶ τὸ ἄνω καὶ τὰ ἀντικείμενα τούτοις· τί γὰρ ἂν εἴη πρὸς ὑπόστασιν ἐπὶ δεξιοῦ ἢ ὅτι μὲν ὡδί, ὁ δ’ ὡδὶ ἕστηκεν ἢ κάθηται; καὶ δὴ καὶ ἐπὶ τοῦ ἄνω ὡσαύτως, τὸ μὲν τοιαύτην θέσιν καὶ ἐν τούτῳ τοῦ παντὸς μᾶλλον, ὃ λέγομεν ἄνω, τὸ δὲ εἰς τὸ λεγόμενον κάτω—πρὸς δὴ τὰ τοιαῦτα πρῶτον μὲν ἐκεῖνο λεκτέον, ὡς ὑπόστασίς τις τῶν εἰρημένων ἐν ἑκάστῳ τούτων, οὐ μέντοι ἡ αὐτὴ [ἐπὶ πάντων] οὔτε αὐτῶν πρὸς ἄλληλα οὔτε πρὸς τὸ ἓν ἐπὶ πάντων. Χωρὶς μέντοι πρὸς ἕκαστον τῶν λεχθέντων ἐπιστατέον.

13 Τὸ δὴ ἀπὸ τοῦ ὑποκειμένου γενέσθαι τὴν νόησιν τοῦ ἑνός, τοῦ ὑποκειμένου καὶ τοῦ ἐν αἰσθήσει ἀνθρώπου ὄντος ἢ ἄλλου ὁτουοῦν ζῴου ἢ καὶ λίθου, πῶς ἂν εἴη εὔλογον, ἄλλου μὲν ὄντος τοῦ φανέντος—τοῦ ἀνθρώπου—ἄλλου δὲ καὶ οὐ ταὐτοῦ ὄντος τοῦ ἕν; Οὐ γὰρ ἂν καὶ ἐπὶ τοῦ μὴ ἀνθρώπου τὸ ἓν ἡ διάνοια κατηγοροῖ. Ἔπειτα, ὥσπερ ἐπὶ τοῦ δεξιοῦ καὶ τῶν τοιούτων οὐ μάτην κινουμένη, ἀλλ’ ὁρῶσα θέσιν διάφορον ἔλεγε τὸ ὡδί, οὑτωσί τι ἐνταῦθα ὁρῶσα λέγει ἕν· οὐ γὰρ δὴ κενὸν πάθημα καὶ ἐπὶ μηδενὶ τὸ ἓν λέγει. Οὐ γὰρ δὴ ὅτι μόνον καὶ οὐκ ἄλλο· καὶ γὰρ ἐν τῷ «καὶ οὐκ ἄλλο» ἄλλο ἓν λέγει. Ἔπειτα τὸ ἄλλο καὶ τὸ ἕτερον ὕστερον· μὴ γὰρ ἐρείσασα πρὸς ἓν οὔτε ἄλλο ἐρεῖ ἡ διάνοια οὔτε ἕτερον, τό τε «μόνον» ὅταν λέγῃ, ἓν μόνον λέγει· ὥστε τὸ ἓν λέγει πρὸ τοῦ «μόνον». Ἔπειτα τὸ λέγον, πρὶν εἰπεῖν περὶ ἄλλου «ἕν», ἐστὶν ἕν, καὶ περὶ οὗ λέγει, πρὶν εἰπεῖν ἢ νοῆσαί τινα περὶ αὐτοῦ, ἐστὶν ἕν· ἢ γὰρ ἓν ἢ πλείω ἑνὸς καὶ πολλά· καὶ εἰ πολλά, ἀνάγκη προϋπάρχειν ἕν. Ἐπεὶ καὶ ὅταν πλῆθος λέγῃ πλείω ἑνὸς λέγει· καὶ στρατὸν πολλοὺς ὡπλισμένους καὶ εἰς ἓν συντεταγμένους νοεῖ, καὶ πλῆθος ὂν οὐκ ἐᾷ πλῆθος εἶναι· ἡ διάνοια δῆλόν που καὶ ἐνταῦθα ποιεῖ ἡ διδοῦσα τὸ ἕν, ὃ μὴ ἔχει τὸ πλῆθος, ἣ ὀξέως τὸ ἓν τὸ ἐκ τῆς τάξεως ἰδοῦσα τὴν τοῦ πολλοῦ φύσιν συνήγαγεν εἰς ἕν· οὐδὲ γὰρ οὐδ’ ἐνταῦθα τὸ ἓν ψεύδεται, ὥσπερ καὶ ἐπὶ οἰκίας τὸ ἐκ πολλῶν λίθων ἕν· μᾶλλον μέντοι τὸ ἓν ἐπ’ οἰκίας. Εἰ οὖν μᾶλλον ἐπὶ τοῦ συνεχοῦς καὶ μᾶλλον ἐπὶ τοῦ μὴ μεριστοῦ, δῆλον ὅτι ὄντος τινὸς φύσεως τοῦ ἑνὸς καὶ ὑφεστώσης. Οὐ γὰρ οἷόν τε ἐν τοῖς μὴ οὖσι τὸ μᾶλλον εἶναι, ἀλλ’ ὥσπερ τὴν οὐσίαν κατηγοροῦντες καθ’ ἑκάστου τῶν αἰσθητῶν, κατηγοροῦντες δὲ καὶ κατὰ τῶν νοητῶν κυριώτερον κατὰ τῶν νοητῶν τὴν κατηγορίαν ποιούμεθα ἐν τοῖς οὖσι τὸ μᾶλλον καὶ κυριώτερον τιθέντες, καὶ τὸ ὂν μᾶλλον ἐν οὐσίᾳ καὶ αἰσθητῇ ἢ ἐν τοῖς ἄλλοις γένεσιν, οὕτω καὶ τὸ ἓν μᾶλλον καὶ κυριώτερον ἔν τε τοῖς αἰσθητοῖς αὐτοῖς διάφορον κατὰ τὸ μᾶλλον καὶ ἐν τοῖς νοητοῖς ὁρῶντες εἶναι—κατὰ πάντας τοὺς τρόπους εἰς ἀναφορὰν μέντοι ἑνὸς εἶναι φατέον. Ὥσπερ δὲ ἡ οὐσία καὶ τὸ εἶναι νοητὸν καὶ οὐκ αἰσθητόν ἐστι, κἂν μετέχῃ τὸ αἰσθητὸν αὐτῶν, οὕτω καὶ τὸ ἓν περὶ αἰσθητὸν μὲν ἂν κατὰ μετοχὴν θεωροῖτο, νοητὸν μέντοι καὶ νοητῶς ἡ διάνοια αὐτὸ λαμβάνει· ὥστε ἀπ’ ἄλλου ἄλλο νοεῖ, ὃ οὐχ ὁρᾷ· προῄδει ἄρα· εἰ δὲ προῄδει ὂν τόδε τι, ταὐτὸν τῷ ὄν. Καὶ ὅταν τι, ἓν αὖ λέγει· ὥσπερ ὅταν τινέ, δύο· καὶ ὅταν τινάς, πολλούς. Εἰ τοίνυν μηδέ τι νοῆσαι ἔστιν ἄνευ τοῦ ἓν ἢ τοῦ δύο ἤ τινος ἀριθμοῦ, πῶς οἷόν τε ἄνευ οὗ οὐχ οἷόν τέ τι νοῆσαι ἢ εἰπεῖν μὴ εἶναι; Οὗ γὰρ μὴ ὄντος μηδ’ ὁτιοῦν δυνατὸν νοῆσαι ἢ εἰπεῖν, λέγειν μὴ εἶναι ἀδύνατον. Ἀλλ’ οὗ χρεία πανταχοῦ πρὸς παντὸς νοήματος ἢ λόγου γένεσιν, προϋπάρχειν δεῖ καὶ λόγου καὶ νοήσεως· οὕτω γὰρ ἂν πρὸς τὴν τούτων γένεσιν παραλαμβάνοιτο. Εἰ δὲ καὶ εἰς οὐσίας ἑκάστης ὑπόστασιν—οὐδὲν γὰρ ὄν, ὃ μὴ ἕν—καὶ πρὸ οὐσίας ἂν εἴη καὶ γεννῶν τὴν οὐσίαν. Διὸ καὶ ἓν ὄν, ἀλλ’ οὐκ ὄν, εἶτα ἕν· ἐν μὲν γὰρ τῷ ὂν καὶ ἓν πολλὰ ἂν εἴη, ἐν δὲ τῷ ἓν οὐκ ἔνι τὸ ὄν, εἰ μὴ καὶ ποιήσειεν αὐτὸ προσνεῦσαν αὐτοῦ τῇ γενέσει. Καὶ τὸ «τοῦτο» δὲ οὐ κενόν· ὑπόστασιν γὰρ δεικνυμένην λέγει ἀντὶ τοῦ ὀνόματος αὐτοῦ καὶ παρουσίαν τινά, οὐσίαν ἢ ἄλλο τι τῶν ὄντων· ὥστε τὸ «τοῦτο» σημαίνοι ἂν οὐ κενόν τι οὐδ’ ἔστι πάθημα τῆς διανοίας ἐπὶ μηδενὶ ὄντι, ἀλλ’ ἔστι πρᾶγμα ὑποκείμενον, ὥσπερ εἰ καὶ τὸ ἴδιον αὐτοῦ τινος ὄνομα λέγοι.

14 Πρὸς δὲ τὰ κατὰ τὸ πρός τι λεχθέντα ἄν τις εὐλόγως λέγοι, ὡς οὐκ ἔστι τὸ ἓν τοιοῦτον οἷον ἄλλου παθόντος αὐτὸ μηδὲν παθὸν ἀπολωλεκέναι τὴν αὐτοῦ φύσιν, ἀλλὰ δεῖ, εἰ μέλλοι ἐκ τοῦ ἓν ἐκβῆναι, πεπονθέναι τὴν τοῦ ἑνὸς στέρησιν εἰς δύο ἢ πλείω διαιρεθέν. Εἰ οὖν ὁ αὐτὸς ὄγκος διαιρεθεὶς δύο γίνεται οὐκ ἀπολόμενος ὡς ὄγκος, δῆλον ὅτι παρὰ τὸ ὑποκείμενον ἦν ἐν αὐτῷ προσὸν τὸ ἕν, ὃ ἀπέβαλε τῆς διαιρέσεως αὐτὸ φθειράσης. Ὃ δὴ ὁτὲ μὲν τῷ αὐτῷ πάρεστιν, ὁτὲ δὲ ἀπογίνεται, πῶς οὐκ ἐν τοῖς οὖσι τάξομεν, ὅπου ἂν ᾖ; Καὶ συμβεβηκέναι μὲν τούτοις, καθ’ αὑτὸ δὲ εἶναι, ἔν τε τοῖς αἰσθητοῖς ὅταν φαίνηται ἔν τε τοῖς νοητοῖς, τοῖς μὲν ὑστέροις συμβεβηκός, ἐφ’ αὑτοῦ δὲ ἐν τοῖς νοητοῖς, τῷ πρώτῳ, ὅταν ἕν, εἶτα ὄν. Εἰ δέ τις λέγοι, ὡς καὶ τὸ ἓν μηδὲν παθὸν προσελθόντος ἄλλου αὐτῷ οὐκέτι ἕν, ἀλλὰ δύο ἔσται, οὐκ ὀρθῶς ἐρεῖ. Οὐ γὰρ τὸ ἓν ἐγένετο δύο, οὔτε ᾧ προσετέθη οὔτε τὸ προστεθέν, ἀλλ’ ἑκάτερον μένει ἕν, ὥσπερ ἦν· τὰ δὲ δύο κατηγορεῖται κατ’ ἀμφοῖν, χωρὶς δὲ τὸ ἓν καθ’ ἑκατέρου μένοντος. Οὔκουν τὰ δύο φύσει ἐν σχέσει καὶ ἡ δυάς. Ἀλλ’ εἰ μὲν κατὰ τὴν σύνοδον καὶ τὸ συνόδῳ εἶναι ταὐτὸν τῷ δύο ποιεῖν, τάχ’ ἂν ἦν ἡ τοιαύτη σχέσις τὰ δύο καὶ ἡ δυάς. Νῦν δὲ καὶ ἐν τῷ ἐναντίῳ πάθει θεωρεῖται πάλιν αὖ δυάς· σχισθέντος γὰρ ἑνός τινος γίνεται δύο· οὐ τοίνυν οὔτε σύνοδος οὔτε σχίσις τὰ δύο, ἵν’ ἂν ἦν σχέσις. Ὁ αὐτὸς δὲ λόγος καὶ ἐπὶ παντὸς ἀριθμοῦ. Ὅταν γὰρ σχέσις ᾖ ἡ γεννῶσά τι, ἀδύνατον τὴν ἐναντίαν τὸ αὐτὸ γεννᾶν, ὡς τοῦτο εἶναι τὸ πρᾶγμα τὴν σχέσιν. Τί οὖν τὸ κύριον αἴτιον; Ἓν μὲν εἶναι τοῦ ἓν παρουσίᾳ, δύο δὲ δυάδος, ὥσπερ καὶ λευκὸν λευκοῦ καὶ καλὸν καλοῦ καὶ δικαίου δίκαιον. Ἢ οὐδὲ ταῦτα θετέον εἶναι, ἀλλὰ σχέσεις καὶ ἐν τούτοις αἰτιατέον, ὡς δίκαιον μὲν διὰ τὴν πρὸς τάδε τοιάνδε σχέσιν, καλὸν δέ, ὅτι οὕτω διατιθέμεθα οὐδενὸς ὄντος ἐν αὐτῷ τῷ ὑποκειμένῳ οἵου διαθεῖναι ἡμᾶς οὐδ’ ἥκοντος ἐπακτοῦ τῷ καλῷ φαινομένῳ. Ὅταν τοίνυν ἴδῃς τι ἓν ὃ λέγεις, πάντως δήπου ἐστὶ καὶ μέγα καὶ καλὸν καὶ μυρία ἂν εἴη εἰπεῖν περὶ αὐτοῦ. Ὡς οὖν τὸ μέγα καὶ μέγεθός ἐστιν ἐν αὐτῷ καὶ γλυκὺ καὶ πικρὸν καὶ ἄλλαι ποιότητες, διὰ τί οὐχὶ καὶ τὸ ἕν; Οὐ γὰρ δὴ ποιότης μὲν ἔσται πᾶσα ἡτισοῦν, ποσότης δ’ ἐν τοῖς οὖσιν οὐκ ἔσται, οὐδὲ ποσότης μὲν τὸ συνεχές, τὸ δὲ διωρισμένον οὐκ ἔσται, καίτοι μέτρῳ τὸ συνεχὲς χρῆται τῷ διωρισμένῳ. Ὡς οὖν μέγα μεγέθους παρουσίᾳ, οὕτω καὶ ἓν ἑνὸς καὶ δύο δυάδος καὶ τὰ ἄλλα ὡσαύτως. Τὸ δὲ ζητεῖν πῶς μεταλαμβάνει κοινὸν πρὸς πάντων τῶν εἰδῶν τὴν ζητουμένην μετάληψιν. Φατέον δ’ ἐν μὲν τοῖς διῃρημένοις ἄλλως θεωρεῖσθαι τὴν δεκάδα [ἐνοῦσαν δεκάδα], ἐν δὲ τοῖς συνεχέσιν ἄλλως, ἐν δὲ ταῖς πολλαῖς εἰς ἓν τοσαύταις δυνάμεσιν ἄλλως· καὶ ἐν τοῖς νοητοῖς ἤδη ἀναβεβηκέναι· ἔτι δὲ ἐκεῖ μηκέτι ἐν ἄλλοις θεωρουμένους, ἀλλ’ αὐτοὺς ἐφ’ αὑτῶν ὄντας τοὺς ἀληθεστάτους ἀριθμοὺς εἶναι, αὐτοδεκάδα, οὐ δεκάδα τινῶν νοητῶν.

15 Πάλιν γὰρ ἐξ ἀρχῆς τούτων ἤδη λεχθέντων λέγωμεν τὸ μὲν ξύμπαν ὂν τὸ ἀληθινὸν ἐκεῖνο καὶ ὂν εἶναι καὶ νοῦν καὶ ζῷον τέλεον εἶναι, ὁμοῦ δὴ πάντα ζῷα εἶναι, οὗ δὴ τὸ ἓν ἑνί, ὡς ἦν αὐτῷ δυνατόν, μεμίμηται καὶ τόδε τὸ ζῷον τὸ πᾶν· ἔφυγε γὰρ ἡ τοῦ αἰσθητοῦ φύσις τὸ ἐκεῖ ἕν, εἴπερ καὶ ἔμελλεν αἰσθητὸν εἶναι. Ἀριθμὸν δὴ δεῖ αὐτὸν εἶναι σύμπαντα· εἰ γὰρ μὴ τέλεος εἴη, ἐλλείποι ἂν ἀριθμῷ τινι· καὶ εἰ μὴ πᾶς ἀριθμὸς ζῴων ἐν αὐτῷ εἴη, παντελὲς ζῷον οὐκ ἂν εἴη. Ἔστιν οὖν ὁ ἀριθμὸς πρὸ ζῴου παντὸς καὶ τοῦ παντελοῦς ζῴου. Ὁ μὲν δὴ ἄνθρωπος ἐν τῷ νοητῷ καὶ τὰ ἄλλα ζῷα καθό ἐστι, καὶ ᾗ ζῷον παντελές ἐστιν ἐκεῖνο. Καὶ γὰρ καὶ ὁ ἐνταῦθα ἄνθρωπος, ᾗ ζῷον, [τὸ πᾶν] μέρος αὐτοῦ· καὶ ἕκαστον, ᾗ ζῷον, ἐκεῖ ἐν ζῴῳ ἐστίν. Ἐν δὲ τῷ νῷ, καθόσον νοῦς, ὡς μὲν μέρη οἱ νοῖ πάντες καθ’ ἕκαστον· ἀριθμὸς δὲ καὶ τούτων. Οὐ τοίνυν οὐδ’ ἐν νῷ ἀριθμὸς πρώτως· ὡς δὲ ἐν νῷ, ὅσα νοῦ ἐνέργειαι· καὶ ὡς νοῦ, δικαιοσύνη καὶ σωφροσύνη καὶ αἱ ἄλλαι ἀρεταὶ καὶ ἐπιστήμη καὶ ὅσα νοῦς ἔχων νοῦς ἐστιν ὄντως. Πῶς οὖν οὐκ ἐν ἄλλῳ ἡ ἐπιστήμη; Ἢ ὅτι ἔστι ταὐτὸν καὶ ὁμοῦ ὁ ἐπιστήμων, τὸ ἐπιστητόν, ἡ ἐπιστήμη, καὶ τὰ ἄλλα ὡσαύτως· διὸ καὶ πρώτως ἕκαστον καὶ οὐ συμβεβηκὸς ἡ δικαιοσύνη, ψυχῇ δέ, καθόσον ψυχή, συμβεβηκός· δυνάμει γὰρ μᾶλλον ταῦτα, ἐνεργείᾳ δέ, ὅταν πρὸς νοῦν καὶ συνῇ. Μετὰ δὲ τοῦτο ἤδη τὸ ὄν, καὶ ἐν τούτῳ ὁ ἀριθμός, μεθ’ οὗ τὰ ὄντα γεννᾷ κινούμενον κατ’ ἀριθμόν, προστησάμενον τοὺς ἀριθμοὺς τῆς ὑποστάσεως αὐτῶν, ὥσπερ καὶ αὐτοῦ τὸ ἓν συνάπτον αὐτὸ τὸ ὂν πρὸς τὸ πρῶτον, οἱ δ’ ἀριθμοὶ οὐκέτι τὰ ἄλλα πρὸς τὸ πρῶτον· ἀρκεῖ γὰρ τὸ ὂν συνημμένον. Τὸ δὲ ὂν γενόμενον ἀριθμὸς συνάπτει τὰ ὄντα πρὸς αὐτό· σχίζεται γὰρ οὐ καθὸ ἕν, ἀλλὰ μένει τὸ ἓν αὐτοῦ· σχιζόμενον δὲ κατὰ τὴν αὐτοῦ φύσιν εἰς ὅσα ἠθέλησεν, εἶδεν εἰς ὅσα κατὰ τὸν ἀριθμὸν ἐγέννησεν ἐν αὐτῷ ἄρα ὄντα· ταῖς γὰρ δυνάμεσι τοῦ ἀριθμοῦ ἐσχίσθη καὶ τοσαῦτα ἐγέννησεν, ὅσα ἦν ὁ ἀριθμός. Ἀρχὴ οὖν καὶ πηγὴ ὑποστάσεως τοῖς οὖσιν ὁ ἀριθμὸς ὁ πρῶτος καὶ ἀληθής. Διὸ καὶ ἐνταῦθα μετὰ ἀριθμῶν ἡ γένεσις ἑκάστοις, κἂν ἄλλον ἀριθμὸν λάβῃ τι, ἢ ἄλλο γεννᾷ ἢ γίνεται οὐδέν. Καὶ οὗτοι μὲν πρῶτοι ἀριθμοί, ὡς ἀριθμητοί· οἱ δ’ ἐν τοῖς ἄλλοις ἤδη ἀμφότερα ἔχουσιν· ᾗ μὲν παρὰ τούτων, ἀριθμητοί, ᾗ δὲ κατὰ τούτους τὰ ἄλλα μετροῦσι, καὶ ἀριθμοῦντες τοὺς ἀριθμοὺς καὶ τὰ ἀριθμητά· τίνι γὰρ δέκα ἂν λέγοιεν ἢ τοῖς παρ’ αὐτοῖς ἀριθμοῖς;

16 Τούτους δή, οὕς φαμεν πρώτους ἀριθμοὺς καὶ ἀληθεῖς, ποῦ ἄν τις φαίη θείητε καὶ εἰς τί γένος τῶν ὄντων; Ἐν μὲν γὰρ τῷ ποσῷ δοκοῦσιν εἶναι παρὰ πᾶσι καὶ δὴ καὶ ποσοῦ μνήμην ἐν τῷ πρόσθεν ἐποιεῖσθε ἀξιοῦντες ὁμοίως [ἐν] τῷ συνεχεῖ καὶ τὸ διωρισμένον ἐν τοῖς οὖσι τιθέναι. Πάλιν τε αὖ λέγετε, ὡς πρώτων ὄντων οὗτοί εἰσιν οἱ ἀριθμοί, ἄλλους τε αὖ ἀριθμοὺς παρ’ ἐκείνους εἶναι λέγετε ἀριθμοῦντας. Πῶς οὖν ταῦτα διατάττεσθε, λέγετε ἡμῖν. Ἔχει γὰρ πολλὴν ἀπορίαν· ἐπεὶ καὶ τὸ ἓν τὸ ἐν τοῖς αἰσθητοῖς πότερα ποσόν τι ἢ πολλάκις μὲν τὸ ἓν ποσόν, αὐτὸ δὲ μόνον ἀρχὴ ποσοῦ καὶ οὐ ποσόν; Καὶ πότερα ἀρχὴ οὖσα συγγενὲς ἢ ἄλλο τι; Ταῦτα ἡμῖν πάντα δίκαιοι διασαφεῖν ἐστε. Λεκτέον οὖν ἀρξαμένοις ἐντεῦθεν περὶ τούτων, ὡς ὅταν μέν— πρῶτον δ’ ἐπὶ τῶν αἰσθητῶν ποιητέον τὸν λόγον—ὅταν τοίνυν ἄλλο μετ’ ἄλλου λαβὼν εἴπῃς δύο, οἷον κύνα καὶ ἄνθρωπον ἢ καὶ ἀνθρώπους δύο ἢ πλείους, δέκα εἰπὼν καὶ ἀνθρώπων δεκάδα, ὁ ἀριθμὸς οὗτος οὐκ οὐσία οὐδ’ ὡς ἐν αἰσθητοῖς, ἀλλὰ καθαρῶς ποσὸν καὶ μερίζον καθ’ ἕνα· καὶ τῆς δεκάδος ταύτης μέρη ποιῶν τὰ ἕνα ἀρχὴν ποιεῖς καὶ τίθεσαι ποσοῦ· εἷς γὰρ τῶν δέκα οὐχ ἓν καθ’ αὑτό. Ὅταν δὲ τὸν ἄνθρωπον αὐτὸν ἐφ’ ἑαυτοῦ λέγῃς ἀριθμόν τινα, οἷον δυάδα, ζῷον καὶ λογικόν, οὐχ εἷς ἔτι ὁ τρόπος ἐνταῦθα, ἀλλ’ ᾗ μὲν διεξοδεύεις καὶ ἀριθμεῖς, ποσόν τι ποιεῖς, ᾗ δὲ τὰ ὑποκείμενά ἐστι δύο καὶ ἑκάτερον ἕν, εἰ τὸ ἓν ἑκάτερον συμπληροῦν τὴν οὐσίαν καὶ ἡ ἑνότης ἐν ἑκατέρῳ, ἀριθμὸν ἄλλον καὶ οὐσιώδη λέγεις. Καὶ ἡ δυὰς αὕτη οὐχ ὕστερον οὐδὲ ὅσον λέγει μόνον ἔξωθεν τοῦ πράγματος, ἀλλὰ τὸ ἐν τῇ οὐσίᾳ καὶ συνέχον τὴν τοῦ πράγματος φύσιν. Οὐ γὰρ ποιεῖς ἀριθμὸν σὺ ἐνταῦθα ἐν διεξόδῳ ἐπιὼν πράγματα καθ’ αὑτὰ ὄντα οὐδὲ συνιστάμενα ἐν τῷ ἀριθμεῖσθαι· τί γὰρ ἂν γένοιτο εἰς οὐσίαν ἄλλῳ ἀνθρώπῳ μετ’ ἄλλου ἀριθμουμένῳ; Οὐδὲ γάρ τις ἑνάς, ὥσπερ ἐν χορῷ, ἀλλ’ ἡ δεκὰς αὕτη τῶν ἀνθρώπων ἐν σοὶ τῷ ἀριθμοῦντι τὴν ὑπόστασιν ἂν ἔχοι, ἐν δὲ τοῖς δέκα οὓς ἀριθμεῖς μὴ συντεταγμένοις εἰς ἓν οὐδὲ δεκὰς ἂν λέγοιτο, ἀλλὰ δέκα σὺ ποιεῖς ἀριθμῶν, καὶ ποσὸν τοῦτο τὸ δέκα· ἐν δὲ τῷ χορῷ καὶ ἔστι τι ἔξω καὶ ἐν τῷ στρατῷ. Πῶς δ’ ἐν σοί; Ἢ ὁ μὲν πρὸ τοῦ ἀριθμεῖν ἐγκείμενος ἄλλως· ὁ δ’ ἐκ τοῦ φανῆναι ἔξωθεν πρὸς τὸν ἐν σοὶ ἐνέργεια ἢ ἐκείνων ἢ κατ’ ἐκείνους, ἀριθμοῦντος ἅμα καὶ ἀριθμὸν γεννῶντος καὶ ἐν τῇ ἐνεργείᾳ ὑπόστασιν ποιοῦντος ποσοῦ, ὥσπερ καὶ ἐν τῷ βαδίζειν ὑπόστασίν τινος κινήσεως. Πῶς οὖν ἄλλως ὁ ἐν ἡμῖν; Ἢ ὁ τῆς οὐσίας ἡμῶν· μετέχουσά φησιν ἀριθμοῦ καὶ ἁρμονίας καὶ ἀριθμὸς αὖ καὶ ἁρμονία· οὔτε γὰρ σῶμά φησί τις οὔτε μέγεθος· ἀριθμὸς ἄρα ἡ ψυχή, εἴπερ οὐσία. Ὁ μὲν δὴ τοῦ σώματος ἀριθμὸς οὐσία, ὡς σῶμα, ὁ δὲ τῆς ψυχῆς οὐσίαι, ὡς ψυχαί. Καὶ δὴ ὅλως ἐπὶ τῶν νοητῶν, εἰ ἔστι τὸ ἐκεῖ ζῷον αὐτὸ πλείω, οἷον τριάς, αὕτη ἡ τριὰς οὐσιώδης ἡ ἐν τῷ ζῴῳ. Ἡ δὲ τριὰς ἡ μήπω ζῴου, ἀλλ’ ὅλως τριὰς ἐν τῷ ὄντι, ἀρχὴ οὐσίας. Εἰ δ’ ἀριθμεῖς ζῷον καὶ καλόν, ἑκάτερον μὲν ἕν, σὺ δὲ γεννᾷς ἀριθμὸν ἐν σοὶ καὶ ἐνεργεῖς ποσὸν καὶ δυάδα. Εἰ μέντοι ἀρετὴν τέτταρα λέγοις—καὶ τετράς ἐστί τις οἷον τὰ μέρη αὐτῆς εἰς ἕν—καὶ ἑνάδα τετράδα οἷον τὸ ὑποκείμενον, καὶ σὺ τετράδα ἐφαρμόττεις τὴν ἐν σοί.

17 Ὁ δὲ λεγόμενος ἄπειρος ἀριθμὸς πῶς; Πέρας γὰρ οὗτοι αὐτῷ διδόασιν οἱ λόγοι. Ἢ καὶ ὀρθῶς, εἴπερ ἔσται ἀριθμός· τὸ γὰρ ἄπειρον μάχεται τῷ ἀριθμῷ. Διὰ τί οὖν λέγομεν «ἄπειρος ὁ ἀριθμός»; Ἀρ’ οὖν ὥσπερ ἄπειρον λέγομεν γραμμήν—λέγομεν δὲ γραμμὴν ἄπειρον, οὐχ ὅτι ἐστί τις τοιαύτη, ἀλλ’ ὅτι ἔξεστιν ἐπὶ τῇ μεγίστῃ, οἷον τοῦ παντός, ἐπινοῆσαι μείζω—οὕτω καὶ ἐπὶ τοῦ ἀριθμοῦ; Γνωσθέντος γὰρ ὅσος ἐστὶν ἔστιν αὐτὸν διπλασίονα ποιῆσαι τῇ διανοίᾳ οὐκ ἐκείνῳ συνάψαντα. Τὸ γὰρ ἐν σοὶ μόνῳ νόημα καὶ φάντασμα πῶς ἂν τοῖς οὖσι προσάψαις; Ἢ φήσομεν ἄπειρον ἐν τοῖς νοητοῖς εἶναι γραμμήν; Ποσὴ γὰρ ἂν εἴη ἡ ἐκεῖ γραμμή· ἀλλ’ εἰ μὴ ποσή τις ἐν ἀριθμῷ, ἄπειρος ἂν εἴη. Ἢ τὸ ἄπειρον ἄλλον τρόπον, οὐχ ὡς ἀδιεξίτητον. Ἀλλὰ πῶς ἄπειρος; Ἢ ἐν τῷ λόγῳ τῆς αὐτογραμμῆς οὐκ ἔνι προσνοούμενον πέρας. Τί οὖν ἐκεῖ γραμμὴ καὶ ποῦ; Ὕστερον μὲν γὰρ ἀριθμοῦ· ἐνορᾶται γὰρ ἐν αὐτῇ τὸ ἕν· καὶ γὰρ ἀφ’ ἑνὸς καὶ πρὸς μίαν διάστασιν· ποσὸν δὲ τὸ τῆς διαστάσεως μέτρον οὐκ ἔχει. Ἀλλὰ ποῦ τοῦτο; Ἆρα μόνον ἐν ἐννοήσει οἷον ὁριστικῇ; Ἢ καὶ πρᾶγμα, νοερὸν μέντοι. Πάντα γὰρ οὕτως, ὡς καὶ νοερὰ καί πως τὸ πρᾶγμα. Καὶ δὴ καὶ περὶ ἐπιπέδου καὶ στερεοῦ καὶ πάντων τῶν σχημάτων, ποῦ καὶ ὅπως· οὐ γὰρ δὴ ἡμεῖς τὰ σχήματα ἐπινοοῦμεν. Μαρτυρεῖ δὲ τό τε τοῦ παντὸς σχῆμα πρὸ ἡμῶν καὶ τὰ ἄλλα, ὅσα φυσικὰ σχήματα ἐν τοῖς φύσει οὖσιν, ἃ δὴ ἀνάγκη πρὸ τῶν σωμάτων εἶναι ἀσχημάτιστα ἐκεῖ καὶ πρῶτα σχήματα. Οὐ γὰρ μορφαὶ ἐν ἄλλοις, ἀλλ’ αὐτὰ αὐτῶν ὄντα οὐκ ἐδεῖτο ἐκταθῆναι· τὰ γὰρ ἐκταθέντα ἄλλων. Πάντοτε οὖν σχῆμα ἓν ἐν τῷ ὄντι, διεκρίθη δὲ ἤτοι ἐν τῷ ζῴῳ ἢ πρὸ τοῦ ζῴου. Λέγω δὲ «διεκρίθη» οὐχ ὅτι ἐμεγεθύνθη, ἀλλ’ ὅτι ἕκαστον ἐμερίσθη πρὸς ἕκαστον, ὡς τὸ ζῷον, καὶ τοῖς σώμασιν ἐδόθη τοῖς ἐκεῖ, οἷον πυρί, εἰ βούλει, τῷ ἐκεῖ ἡ ἐκεῖ πυραμίς. Διὸ καὶ τοῦτο μιμεῖσθαι θέλει μὴ δυνάμενον ὕλης αἰτίᾳ καὶ τὰ ἄλλα ἀνάλογον, ὡς λέγεται περὶ τῶν τῇδε. Ἀλλ’ οὖν ἐν τῷ ζῴῳ καθ’ ὃ ζῷον ἢ ἐν τῷ νῷ πρότερον; Ἔστι μὲν γὰρ ἐν τῷ ζῴῳ· εἰ μὲν οὖν τὸ ζῷον περιεκτικὸν ἦν τοῦ νοῦ, ἐν τῷ ζῴῳ πρώτως, εἰ δὲ νοῦς κατὰ τὴν τάξιν πρότερος, ἐν νῷ. Ἀλλ’ εἰ ἐν τῷ ζῴῳ τῷ παντελεῖ καὶ ψυχαί, πρότερος νοῦς. Ἀλλὰ νοῦς φησιν ὅσα ὁρᾷ ἐν τῷ παντελεῖ ζῴῳ· εἰ οὖν ὁρᾷ, ὕστερος. Ἢ δυνατὸν τὸ «ὁρᾷ» οὕτως εἰρῆσθαι, ὡς ἐν τῇ ὁράσει τῆς ὑποστάσεως γινομένης· οὐ γὰρ ἄλλος, ἀλλὰ πάντα ἕν, καὶ ἡ νόησις δὲ ψιλὸν ἔχει σφαῖραν, τὸ δὲ ζῷον ζῴου σφαῖραν.

18 Ἀλλὰ γὰρ ὁ ἀριθμὸς ἐκεῖ ὥρισται· ἡμεῖς δ’ ἐπινοήσομεν πλείονα τοῦ προτεθέντος, καὶ τὸ ἄπειρον οὕτως ἀριθμούντων. Ἐκεῖ δ’ ἐπινοῆσαι πλέον οὐκ ἔστι τοῦ ἐπινοηθέντος· ἤδη γάρ ἐστιν· οὐδ’ ἐλείφθη τις οὐδὲ λειφθήσεται, ἵνα τις καὶ προστεθῇ αὐτῷ. Εἴη δ’ ἂν κἀκεῖ ἄπειρος, ὅτι οὐκ ἔστι μεμετρημένος· ὑπὸ τίνος γάρ; Ἀλλ’ ὅς ἐστι, πᾶς ἐστιν ἓν ὢν καὶ ὁμοῦ καὶ ὅλος δὴ καὶ οὐ περιειλημμένος πέρατί τινι, ἀλλ’ ἑαυτῷ ὢν ὅς ἐστι· τῶν γὰρ ὄντων ὅλως οὐδὲν ἐν πέρατι, ἀλλ’ ἔστι τὸ πεπερασμένον καὶ μεμετρημένον τὸ εἰς ἀπειρίαν κωλυθὲν δραμεῖν καὶ μέτρου δεόμενον· ἐκεῖνα δὲ πάντα μέτρα, ὅθεν καὶ καλὰ πάντα. Καὶ γὰρ, ᾗ ζῷον, καλόν, ἀρίστην τὴν ζωὴν ἔχον, οὐδεμιᾷ ζωῇ ἐλλεῖπον, οὐδ’ αὖ πρὸς θάνατον συμμιγῆ ἔχον τὴν ζωήν· οὐδὲν γὰρ θνητὸν οὐδ’ ἀποθνῆσκον· οὐδ’ αὖ ἀμενηνὴ ἡ ζωὴ τοῦ ζῴου αὐτοῦ, ἀλλ’ ἡ πρώτη καὶ ἐναργεστάτη καὶ τὸ τρανὸν ἔχουσα τοῦ ζῆν, ὥσπερ τὸ πρῶτον φῶς, ἀφ’ οὗ καὶ αἱ ψυχαὶ ζῶσί τε ἐκεῖ καὶ αἱ δεῦρο ἰοῦσαι κομίζονται. Οἶδε δὲ καὶ ὅτου χάριν ζῇ καὶ πρὸς ὃ ζῇ, ἀφ’ οὗ καὶ ζῇ· ἐξ οὗ γάρ, καὶ εἰς ὃ ζῇ. Ἡ δὲ πάντων φρόνησις καὶ ὁ πᾶς νοῦς ἐπὼν καὶ συνὼν καὶ ὁμοῦ ὢν ἀγαθώτερον αὐτὸ ἐπιχρώσας καὶ συγκερασάμενος φρόνησιν σεμνότερον αὐτοῦ τὸ κάλλος παρέχεται. Ἐπεὶ καὶ ἐνταῦθα φρόνιμος ζωὴ τὸ σεμνὸν καὶ τὸ καλὸν κατὰ ἀλήθειάν ἐστι, καίτοι ἀμυδρῶς ὁρᾶται. Ἐκεῖ δὲ καθαρῶς ὁρᾶται· δίδωσι γὰρ τῷ ὁρῶντι ὅρασιν καὶ δύναμιν εἰς τὸ μᾶλλον ζῆν καὶ μᾶλλον εὐτόνως ζῶντα ὁρᾶν καὶ γενέσθαι ὃ ὁρᾷ. Ἐνταῦθα μὲν γὰρ ἡ προσβολὴ καὶ πρὸς ἄψυχα ἡ πολλή, καὶ ὅταν πρὸς ζῷα, τὸ μὴ ζῶν αὐτῶν προβέβληται, καὶ ἡ ἔνδον ζωὴ μέμικται. Ἐκεῖ δὲ ζῷα πάντα καὶ ὅλα ζῶντα καὶ καθαρά· κἂν ὡς οὐ ζῷόν τι λάβῃς, ἐξέλαμψεν αὐτοῦ εὐθέως καὶ αὐτὸ τὴν ζωήν. Τὴν δὲ οὐσίαν ἐν αὐτοῖς διαβᾶσαν, ἀκίνητον εἰς μεταβολὴν παρέχουσαν αὐτοῖς τὴν ζωήν, καὶ τὴν φρόνησιν καὶ τὴν ἐν αὐτοῖς σοφίαν καὶ ἐπιστήμην θεασάμενος τὴν κάτω φύσιν ἅπασαν γελάσει τῆς εἰς οὐσίαν προσποιήσεως. Παρὰ γὰρ ταύτης μένει μὲν ζωή, μένει νοῦς, ἕστηκε δὲ ἐν αἰῶνι τὰ ὄντα· ἐξίστησι δὲ οὐδὲν οὐδέ τι τρέπει οὐδὲ παρακινεῖ αὐτό· οὐδὲ γὰρ ἔστι τι ὂν μετ’ αὐτό, ὃ ἐφάψεται αὐτοῦ· εἰ δέ τι ἦν, ὑπὸ τούτου ἂν ἦν. Καὶ εἰ ἐναντίον τι ἦν, ἀπαθὲς ἂν ἦν τοῦτο ὑπ’ αὐτοῦ τοῦ ἐναντίου· ὂν δὲ αὐτὸ οὐκ ἂν τοῦτο ἐποίησεν ὄν, ἀλλ’ ἕτερον πρὸ αὐτοῦ κοινόν, καὶ ἦν ἐκεῖνο τὸ ὄν· ὥστε ταύτῃ Παρμενίδης ὀρθῶς ἓν εἰπὼν τὸ ὄν· καὶ οὐ δι’ ἐρημίαν ἄλλου ἀπαθές, ἀλλ’ ὅτι ὄν· μόνῳ γὰρ τούτῳ παρ’ αὐτοῦ ἐστιν εἶναι. Πῶς ἂν οὖν τις τὸ ὂν παρ’ αὐτοῦ ἀφέλοιτο ἢ ὁτιοῦν ἄλλο, ὅσα ὄντος ἐνεργείᾳ καὶ ὅσα ἀπ’ αὐτοῦ; Ἕως γὰρ ἂν ᾖ, χορηγεῖ· ἔστι δ’ ἀεί· ὥστε κἀκεῖνα. Οὕτω δ’ ἐστὶν ἐν δυνάμει καὶ κάλλει μέγα, ὥστε θέλγειν καὶ τὰ πάντα ἀνηρτῆσθαι αὐτοῦ καὶ ἴχνος αὐτοῦ παρ’ αὐτοῦ ἔχοντα ἀγαπᾶν καὶ μετ’ αὐτοῦ τὸ ἀγαθὸν ζητεῖν· τὸ γὰρ εἶναι πρὸ ἐκείνου ὡς πρὸς ἡμᾶς. Καὶ ὁ πᾶς δὲ κόσμος οὗτος καὶ ζῆν καὶ φρονεῖν, ἵνα ᾖ, θέλει, καὶ πᾶσα ψυχὴ καὶ πᾶς νοῦς ὅ ἐστιν εἶναι· τὸ δὲ εἶναι αὔταρκες ἑαυτῷ.

VI. 6(34). О числах^*

1 Отступает ли множественность от Единого; есть ли беспредельность всецелое отступление в силу сво ей бесчисленной множественности, и потому есть ли она зло, насколько она беспредельность; и злы ли мы, когда множественны?¹ Каждая отдельная вещь множе ственна, когда неспособна направиться в себя, когда течет [из себя] и выступает из себя в рассеяние; когда она вполне лишается единства в своем истекании, она становится множеством, потому что ничто не объединяет одну ее часть с другой. Если же возникает то, что всегда пребывает растекшись, возникает величина. Но что страшного в величине? Если вещь воспринимает себя [внешними] чувствами, это опасно [для нее], ибо воспринимается нечто ставшее, ставшее вне себя и ушедшее далеко от себя. Ибо каждая вещь желает не иного, но себя, а внешний путь тщетен или необходим. Каждая вещь существует в большей степени не тогда, когда становится многой и великой, но когда она есть она сама, а это происходит тогда, когда она направлена на себя. Стремление быть великим таким [внешним] образом свойственно тому, кто не знает, что есть истинное величие и стремится не к тому, что должно, но ко внешнему; направленность же в себя [остается внутри]. Об этом свидетельствует то, что когда вещь становится [внешне] великой, то если это происходит благо даря разделению частей, она существует как каждая из своих частей, и все они существуют [по отдельности], но не существует изначальной вещи; если же она будет собой, то все ее части должны быть направлены к единому, так что сама она есть тогда, когда она как-то есть единое, а не [внешняя, пространственная] величина. Так, благодаря величине и насколько она зависит от величины, вещь уничтожает себя; но насколько она обладает единым, она обладает собой. Однако, [наша] Вселенная величественна и красива. Это потому что она не рассеялась в беспредельном, но очерчена единым; она красива не в силу своей величины, но в силу красоты; она нуждалась в красоте, поскольку стала великой. Если бы Вселенная оскудела красотой, она явилась бы безобразной во всем своем объеме; таким образом, величина — это материя красоты, потому что именно многое нуждалось в космизации [т. е. упорядочивании и украшении]. Поэтому величина, скорее, акосмична [чем космична], скорее, безобразна [нежели красива].

2 Что же сказать о называемом беспредельным числом?² И, прежде всего, как может быть число, если оно беспредельно? Поскольку чувственно воспринимаемые предметы не беспредельны, то не беспредельно и их число, и счисляющий не счисляет беспредельного числа; даже если он удваивает или умножает, он все равно ограничивает, и если относит [числа] к будущему или к прошлому, или к тому и другому сразу, — все равно ограничивает. Есть ли, в таком случае, беспредельность чисел не простая беспредельность, но состоящая в том, что мы всегда можем взять большее [число]? Нет, рождение чисел происходит не благодаря счисляющему, но [прежде счисления его результат] уже ограничен и установлен. Возможно, поскольку там есть определенные сущие, есть и определенное число сущих вещей — столькое, сколько их есть. Мы же делаем человека многократно многим, прилагая к нему и красоту, и иные [категории]; так, вместе с каждым из эйдолов мы про изводим и некий эйдос числа; как мы умножаем город, хоть он и не существует таковым [т. е. множественным] образом, тем же способом мы умножаем и числа;³ и если мы можем исчислить времена, то [чтобы это сделать] мы будем причислять к ним числа, которые уже имеем и которые пребывают внутри нас.

3 Но как может эта беспредельность ипостасийно существовать как беспредельное? Ибо то, что существует ипостасийно, и вообще существует, уже определено числом. Но прежде всего, если множественность существует в вещах сущностно сущих, то как множественность может быть злом? Множественность [не есть зло Там], поскольку объединена и не допущена быть абсолютной множественностью, будучи едино множественной. Благодаря этому наличию множественности, [Ум, или сущее,] меньше Единого и, на сколько оно сравнимо с Единым, хуже Его; а поскольку оно не обладает природой Единого, но было выведено из нее, то оно умалилось; оно имеет свою значимость благодаря единому в нем, и оно разворачивает свою множественность в единое и [благодаря этому] пребывает [, а не становится]. Но что же с беспредельностью? Если она существует в сущностях, то она уже ограничена, или, если она не была ограничена, она не существует в сущностях, но, возможно, — в вещах возникающих, как и во времени.⁴ Даже если она ограниче на, она существует благодаря беспредельности; ибо не предел, но беспредельное ограничивается; ибо нет, конечно, ничего среднего между пределом и беспредельным, которое принимает [в себя] природу границы. Это беспредельное само [в себе] бежит идеи предела, но улавливается внешними ограничениями. Оно не бежит из одного места в другое, ибо не имеет даже места, но когда оно уловляется, место обретает ипостасийное бытие. Следовательно, нельзя полагать, что то, что называется его движением, есть пространственное движение или вообще какая-либо именуемая форма движения; так что оно, пожалуй, не движется [ни в одном из известных смыслов]. Но, опять же, и не покоится, ибо где бы оно могло покоиться, если само это «где» возникнет позднее? Движение беспредельного, похоже, и означает [только то], что оно не пребывает [, но становится]. Существует ли оно, в таком случае, как что-то поднятое вверх над одним и тем же местом, или же оно носится туда и сюда? Никоим образом, и в том и в другом случае оно фиксировалось бы рассудком относительно одного и того же места, и как поднятое вверх и не склоняющееся, и как склоняющееся. Почему же оно [вообще] мыслится беспредельным? Потому что в мышлении [и мышлением] отделяется его эйдос. Что же, в таком случае, мыслится? Будут мыслиться противоположности и не-противоположности, ибо беспре дельное будет мыслиться и великим, и малым,⁵ так как оно становится и тем, и этим — и покоящимся, и движущимся, — ибо станет и таким, и таким. Но, очевидно, прежде чем стать [чем-либо и каким-либо], беспредельное никак не определено; в противном случае, оно будет определенным. Если же оно именно беспредельное, т. е. беспредельно и неопределенно беспредельное, то оно будет представляться и так, и так [и как угодно, и чем угодно]. Подошедший к нему близко и не набрасывающий на него, как сети, какого-либо предела, упустит его и не найдет никакого единого, [набросивший же] его ограничит [и тем самым, опять же, упустит само беспредельное]. Но если ты подойдешь к нему как к единому, оно явится многим, и ты скажешь, что оно множественно — и опять ошибешься. Ибо если каждая из его частей никоим образом не есть единое, то и все они не могут быть многим. Эта природа беспредельного в силу различия воображаемых образов представляется тебе движением, а благодаря приходу фантазии [в непосредственную близость к природе беспредельного] — покоем. Не возможность видеть его самого соз дает движение, исходящее от ума, и удаление [этого движения от ума и тождества], но то, что беспредельное не бежит, будучи оттеснено вовне и заключено в круге, будучи не в силах выйти [ни оттуда, ни из себя, — это составляет его] покой, так что можно сказать, что оно не только движется [, но и покоится].

4 Но мы должны рассмотреть, каким образом числа возникают в умопостигаемом: возникают ли они после других эйдосов или всегда сопутствуют им; например, поскольку сущее такое, какое оно есть первично, мы мыслим его монадой; тогда, поскольку из него происходят движение и покой, есть уже три, и есть число при каждом из иных [первичных родов]. Или же дело не обстоит так, и каждая из монад была рождена вместе с каждым [из родов]: при первом сущем была монада, при том, что после первого сущего, если есть последовательность, то — диада, и, вообще говоря, столькое [число], какова [наличная в каждый данный момент] множественность, например — декада, если их [т. е. первичных родов] десять. Или же дело не обстоит и таким образом, но число мыслимо само по себе; и если так, то какое число было раньше других, а какое позднее? Платон говорил, что человек приходит к идее числа благодаря смене дня и ночи; он придал мышление различию вещей; возможно, он говорил, что исчисленные [вещи] первичны, и число создается благодаря их ина-ковости, и что числа создаются в процессе перехода души, идущей от одного к другому, и возникают, когда душа счисляет:⁶ т. е. когда душа, минуя вещи, говорит в себе: «Это одна вещь, а то —другая», например, пока она мыслит что-то тождественное и не мыслит иное после этого, она говорит «одно» [и т. д.]. Но когда Платон говорит «в истинном числе» и говорит о числе в сущности,⁷ он говорит, опять же, о числе как некой ипостаси, существующей от себя, не получающей существования в счисляющей душе, и [это не противоречит тому,] что благодаря различию чувственных вещей душа пробуждает в себе понимание числа.

5 Что же, в таком случае, есть природа числа? Есть ли она что-то сопутствующее каждой сущности и созерцаемое в ней, как, например, человек и один человек,⁸ сущее и единое сущее — и так относительно всех умопостигаемых [содержаний] и всех чисел? Но как, в таком случае, [в умопостигаемом] есть диада и триада, как там существуют все те вещи, что существуют согласно единому, и как такое вот определение и такое вот определенное число могли бы сойтись вместе в едином? Ибо в этом случае была бы множественность генад [= единств], и ничто бы не пришло в единство, исключая простое единое; если только не скажет кто-нибудь, что диада и есть сама вещь или, лучше сказать, созерцается при той вещи, которая имеет положенными вместе две силы, как если бы они были соединены в одно. Возможно, числа существуют именно так, как о них говорили пифагорейцы, которым казалось [правильным] говорить о числах по аналогии:⁹ например, тетраду они называли справедливостью, и другие числа [мыслили] подобными способами; но таким образом число оказывалось сопряженным с множественностью вещи, которая все равно есть одно, столь многое одно, сколь, например, декада. Однако, мы не мыслим декаду таким образом, но сводим вместе [десять] разделенных вещей и говорим «десять». Таким именно образом мы говорим «десять»; но когда единство возникает из множества, мы говорим «декада», как и пифагорейцы [вариант прочтения: как и в случае с вещами умопостигаемого мира]. Но если дело обстоит именно так, то сохраняется ли ипостась числа, если оно только созерцается в вещах? Кто-нибудь может сказать: а что мешает ипостасийному бытию белизны в вещах, хотя она тоже только созерцается в них? Поскольку и движение было созерцаемо в сущем, и [однако же] была ипостась движения, сущего в вещах. [С числом дело не обстоит так же, как с движением,] но поскольку движение есть нечто, то таким способом единство и созерцается в нем; [но не так говорится о числе]. Такая ипостась [т. е. ипостась движения] лишена числа сущности и производит его, скорее, как случайное. Однако [число здесь] не всецело случайное, ибо случайное должно быть чем-то само по себе, прежде чем случиться с какой-либо вещью, и будь оно даже чем-то неотделимым, оно все равно есть что-то сущее само по себе, некая особая природа, как [например] белизна; оно приписывается чему-то другому уже тогда, когда есть чему приписываться. Так что если единое относится к каждой отдельной вещи, и один человек не то же самое, что человек, но «один» есть нечто иное, чем «человек», и это «одно» есть нечто общее, относящееся ко всем другим индивидуальным вещам, то «одно» будет прежде человека и иных отдельных вещей, чтобы и «человек», и каждая из иных вещей становились собой, будучи уже одним. Следовательно, единое прежде движения, ибо и движение есть [нечто] одно, и прежде сущего, чтобы сущее возникло, будучи одним. Есть Единое, которое, как мы говорим, «по ту сторону сущего»,¹⁰ но есть и другое единое, предицируемое каждому из эйдосов. Так и декада первее того, чему она предицируется, и это — сама декада [букв.: «самодекада»], поскольку вещь, которой она предицируется, не будет, конечно, самой декадой. Возникает ли тогда и существует ли это другое единое вместе с сущностями? Если бы оно порождалось только вместе с ними, оно было бы чем-то акцидентальным — как здоровье человека, но здоровье должно быть также чем-то в себе. Если единое есть как стихия составленного, то должно быть и предшествующее ему единое, которое само есть единое, чтобы быть ему [в составленном] вместе с иным; тогда, если единое смешается с иным, которое становится единым благодаря ему, то оно произведет ложное единое, производя [на самом деле] диаду. Но как обстоит дело с декадой? Почему нуждается в декаде то, что собирается быть декадой в силу такого вот количества? Если декада производит эйдос [десяти вещей, оформляя их] как материю, то вещь становится десяткой и декадой именно благодаря присутствию [самой] декады, и декада [как таковая] должна существовать прежде в себе и не быть ничем иным, но только декадой.

6 Но если само единое и сама декада существуют без вещей, тогда и умопостигаемые вещи, помимо того что они суть, будут некоторыми генадами, некоторыми декадами или триадами; что же тогда есть их природа и как она возникает? Должно полагать, что их рождение производится логосом. Тогда, во-первых, должно взять сущность эйдосов вообще: она существует не в силу того, что мыслящий мыслит каждый из них, — мышление не дает эйдосам ипостасей. Ведь справедливость возникла не потому, что кто-то помыслил справедливость; и не потому, что кто-то помыслил движение, возникло движение. В этом случае, с одной стороны, мышление будет позднее самой вещи, которая мыслится, т. е. мышление справедливости позднее самой справедливости; с другой стороны, мышление будет первее того, что существует как результат мышления, если оно получает ипостасийное бытие в результате мышления. Но если справедливость тождественна мышлению справедливости, то, в первую очередь, является нелепым утверждение, что справедливость есть что-то подобное определению справедливости,¹¹ ибо что иное есть мышление справедливости или движения, если не постижение [букв.: «схватывание»] того, что они есть? Это все равно что схватывание логоса несуществующего, существование которого невозможно. Но если кто-нибудь скажет, что «в нематериальных вещах знание и вещь тождественны»,¹² то должно понимать, что сказанное не обозначает ни того, что знание есть вещь, ни того, что логос [рассудок], созерцающий вещь, есть сама вещь; но наоборот: что вещь, будучи без материи, есть предмет мышления, но ни того мышления, которое есть логос вещи, а также и ни того, которое есть ее интеллектуальное постижение, но что сама вещь в умопостигаемом есть не что иное, как Ум и знание. Ибо знание не направлено на себя, но сама вещь Там [в горнем] порождает знание, которое не оказывается чем-то вроде знания материальной вещи, но есть что-то от него отличное, т. е. истинное знание: не образ вещи, но сама вещь. Итак, мышление движения не создает самого движения, но само движение создает мышление его, так что само движение делает себя движением и мышлением, ибо движение Там [в горнем] есть также мышление того [что движется и мыслит], и сама эта [движущаяся и мыслящая вещь] есть движение, поскольку оно первое движение и нет иного прежде него; это движение сущностно сущее, ибо не существует в ином как случайное, но есть действие сущего в действительности движимого предмета. Так что справедливость не есть мышление справедливости, но что-то вроде [внутреннего] расположения ума или, лучше сказать, энергия — такая энергия, что ее лицо «истинно прекрасно» и «ни утренняя, ни вечерняя звезда не прекрасны так»,¹³ ни вообще что-либо чувственное, но она подобна умному изваянию, как бы выставленному из себя и явленному в себе, лучше сказать, сущему в себе.

7 Вообще говоря, должно мыслить [умопостигаемые] вещи в одной природе, и одна природа содержит всех их и как бы охватывает; [в умопостигаемом мире] каждая вещь не вне другой вещи, не как в мире чувственном; Солнце — в одном месте, иное — в другом, но все вещи — в едином;¹⁴ ибо это природа Ума; и душа [мысля] подражает, таким образом, [природе Ума], и называемое природой, т. е. то, согласно чему и благодаря чему единичные вещи возникают одна — в одном месте, а другая — в другом, в то время как она есть все вещи в себе [, тоже подражает природе Ума]. Но хотя все вещи суть вместе, однако, и каждая по отдельности; Ум видит те вещи, что в Уме и в сущности, не потому что взирает на них, но потому что обладает ими; он не отделяет каждую из них от другой, поскольку в нем они уже вечно раздельны. Мы утверждаем здесь это ради тех, кто изумляется этому из-за своей причастности к этому: величию и красоте [умопостигаемой природы, постигаемым] благодаря любви души к ней [т. е. к этой природе] и благодаря любовному влечению других вещей к душе: это влечение вызвано качеством ее природы, наличием в ней чего-то, что уподобляет ее
Уму. Ибо было бы совершенной нелепостью, если бы было некое красивое живое существо, а само Живое Существо не было бы красиво удивительной и невыразимой красотой. Ум истинно есть «всесовершенное Живое Существо», составленное из всех живых существ, или, лучше сказать, охватывающее в себе все живые существа,¹⁵ столь великое единое, сколь велики все вещи; так что эта [умопостигаемая] Вселенная есть единое и всё видимое; она охватывает все вещи, что в видимом.

8 Тогда, поскольку есть первичное живое существо и, благодаря этому, оно есть само [всесовершенное] Живое Существо, и Ум, и сущность, сущностно сущая сущность, постольку мы утверждаем, что оно обладает и всеми живыми существами, и всем числом, и самой справедливостью, и красотой, и иными такими же вещами; [однако] иным образом говорится о самом человеке, самом числе и самой справедливости: должно рассмотреть, как каждое из них существует и что оно есть, насколько возможно исследовать эти вещи. Тогда, в первую очередь, следует отложить все чувственные восприятия и созерцать Ум умом, должно обратить внимание на то, что и в нас также есть жизнь и ум — не в объеме [т. е. не в нашем теле], но в бестелесной силе, и что истинная сущность обнажена [т. е. свободна] от подобных [т. е. объемных, телесных] вещей и есть сила, стоящая при себе, и не есть что-то безжизненное, но живейшее и умнейшее, так что нет ничего ни более живого, ни более умного, ни более сущностного; то, что соприкасается с [истинной Вселенной,] обладает теми же качествами, что и она — пропорционально близости касания: то, что ближе — в большей степени, то же, что дальше — в меньшей. Если бытие [как таковое] в самом деле есть предмет стремления, то наибольшее бытие наиболее желанно, и наибольший Ум [наиболее желанен], если мышление желанно вообще; то же самое относится и к жизни; тогда, если должно взять первичное сущее, поскольку оно существует первым, а затем Ум и потом [всесовершенное] Живое Существо, — ибо уже говорилось, что оно охватывает все вещи, — то Ум окажется вторичным, ибо он есть энергия сущности; в этом случае, число не будет на уровне [всесовершенно-го] Живого Существа, ибо и прежде него существуют и «один», и «два»; число не будет и на уровне Ума, ибо сущность прежде него была и едина, и множественна.

9 Остается тогда рассмотреть: порождает ли сущность число в силу своего разделения, или же число делит сущность [на части]; ибо или сущность, движение, покой, тождество и различие производят число, или число производит их.¹⁶ Начало нашего исследования будет следующее: может ли число существовать само по себе или «два» созерцаются в двух вещах, и таким же образом — «три». И есть ли единое среди чисел? Ибо оно может быть и при себе, без счисляемых вещей, и способно быть прежде сущих вещей. Способно ли оно быть прежде сущего? Должно оставить это, допустив, что единое существует прежде числа, а число возникает из сущего. Но если сущее есть единое сущее, и две сущие вещи есть именно две вещи, то единое будет принадлежать сущему, а число — сущим. Существует ли тогда число [только] в понятии или постижении его, или же оно существует и в своей ипостаси? Продолжим рассмотрение следующим образом: когда кто-нибудь мыслит одного человека, одну красивую вещь, — в каждом из случаев он, должно полагать, мыслит единое в последнюю очередь; и так же когда он мыслит коня и собаку, очевидно, что он мыслит «два» позднее их. Однако, если он производит человека, производит лошадь и собаку, или если они суть в нем и он полагает их вовне, то он не случайно производит их и не случайно полагает вовне; разве в этом случае он не скажет: «Должно идти к единому и переходить к иному единому, должно творить “два” и должно сотворить иное наряду со мной»? [Не нужно это понимать в том смысле, что] сущее было исчислено, когда оно возникло, но ясно, что сколько уже было сущих, столько и возникло. Всё число, следовательно, было прежде самих сущих. Но если прежде сущих, то не было и сущим. Число было в сущем, но не как число сущего — поскольку сущее было еще [только] единым, однако ипостасная сила числа разделила сущее и сотворила, так сказать, рождение множества. Ибо число будет или случайностью, или энергией, и [всесовершенное] Живое Существо, и Ум суть число. Не будет ли, в таком случае, сущее объединенным числом, а сущие — числом развернутым,
Ум — числом, движущимся в себе, и [всесовершенное] Живое Существо — числом объемлющим? Поскольку от Единого происходит сущее, то насколько то Единое есть одно, сущее должно быть числом: потому-то эйдо-сы и назывались [древними мыслителями] генадами и числами. Это сущностные числа, но другие, называемые монадическими, суть их эйдолы.¹⁷ Сущностные числа созерцаемы в эйдосах и участвуют в их рождении, первично же — число в сущем, вместе с сущим и прежде сущих. Сущие имеют свое основание в числе, оно их источник, корень и начало. Ибо Единое есть начало сущего, и при Нем оно есть сущее, иначе оно бы рассеялось; но Единое отнюдь не при сущем, ибо в этом случае сущее было бы единым до встречи с Единым; и то, что возникает как десять, было бы десятью прежде встречи с декадой.

10 Сущее, установленное во множественности, есть число, когда оно пробуждается как многое; число есть приуготовление для сущих вещей, их прообраз; число есть что-то подобное генадам, которые содержат место для того, что будет на них основано. Ибо и теперь говорят: «Я хочу иметь столько-то золота и домов». Золото есть одно [, а число — другое], и человек желает не число сделать золотым, но золото — числом: человек уже обладает числом и пытается приложить его к золоту, чтобы стало столько-то золота. Но если бы сущие возникали прежде числа, и число созерцалось бы в них как счисляющая природа, чье движение количественно определено количеством счисляемых предметов, то количественное определение сущих было бы случайным, и количество сущих вещей не определялось бы предшествующим их бытию положением [о том, что сущих должно быть именно столько-то]. Если же сущих столько, сколько есть, не по случайности, то число есть причина, в которой они предсуществуют как столькие, т. е. число уже существовало, когда вещи становились причастными «столькому», и каждая из вещей становилась причастной единому, чтобы быть одной вещью. Есть сущее от [истинно] сущего, поскольку само [истинно] сущее — от себя, и единое от Единого. Каждая вещь есть единое: не единое как монада, но как единое десяти тысяч или иного какого-нибудь числа. Если кто-нибудь говорит, что уже есть десять тысяч вещей и досчитывает до десяти тысяч, то он не утверждает, что о вещах было сказано, что их десять тысяч благодаря самим вещам, что они продемонстрировали свое количество сами, так же как демонстрируют цвета; нет, но это счисляющий рассудок говорит, что их столько, а если не скажет, то человек и не узнает, сколь много это множество. Но почему он говорит? Потому что умеет считать, а умеет считать — потому что знает число, а это может быть, только если число уже существует [к моменту счета]. Нелегко, а лучше сказать, невозможно, не зная природы числа, сказать — сколь много [что-либо]. Дело здесь обстоит так же, как когда кто-нибудь говорит о благих вещах: он либо говорит о них как о самих по себе благих, либо приписывает им благо как акциденцию. Если он говорит о первых [благах], то называет первую Ипостась; если же говорит о вещах, для которых благо случайно, то должна быть природа блага, чтобы оно могло возникать в других вещах; причина рождения блага в иных вещах должна быть или самим Благом, или чем-то, что породило благо в своей природе. Таким образом, и говорящий о числах в сущих вещах, например о декаде, будет говорить или о декаде, которая существует как декада, или о вещах, которых десять по случайности; он будет вынужден положить декаду существующей в себе [прежде этих вещей], существующей не как что-то иное, но как именно декада. Тогда, если кто-нибудь говорит, что есть десять вещей, необходимо или им самим быть декадой, или прежде них будет иная декада, которая будет ничем иным, нежели самой декадой. Вообще говоря, должно утверждать, что всё, что бы ни предицировалось чему-либо иному, приходит от чего-то иного или же есть энергия того, чему оно предицируется. И если оно не таково, что иногда оно присутствует, а иногда нет, но всегда есть вместе с вещью, и если эта вещь — сущность, оно также есть сущность, и не менее сущность, чем сама сущность есть сущность; если же не допустить, что оно сущность, все равно оно будет относиться к сущим вещам и будет существующим. Если вещь и может мыслиться без своей энергии, то от этого энергия отнюдь не меньше существует разом с вещью; она позднее вещи лишь в нашем понятии.

11 Но если кто-нибудь скажет, что декада есть не что иное, как столько-то генад, тогда если он согласен, что одна генада существует, — то почему не согласится и с тем, что существуют десять? Почему не будет ипостасей и других [генад]? Одно единство [генада?] не должно быть сопряжено с одним определенным сущим, поскольку каждое из других в этом случае не было бы единым. Но если каждое индивидуальное единое иных [сущих вещей] есть именно единое, то это единое — общее: это обозначает, что есть единая природа, приписываемая многим, о которой мы говорили, что она должна существовать в себе, прежде чем созерцаться во многих. Если, в таком случае, генада существует в этом [внутреннем единстве] и, опять же, созерцается в ином, и если это иное также существует, то не одна генада будет иметь ипостась, но будет множество генад; если же существует [только] то первое Единое, то генада будет со-существовать либо с тем, что в наибольшей степени существует, либо с тем, что есть в наибольшей степени всецело Единое. Если с тем, что в наибольшей степени существует, то другие генады будут генадами лишь по омонимии и не будут находиться на том же уровне, что и первая, или же число будет состоять из неподобных монад, и будут различия между монадами даже насколько они монады; если же будет сосуществовать с тем, что в наибольшей степени Единое, то почему это Единое в наибольшей степени будет нуждаться в монаде, чтобы ему быть Единым? Если это невозможно, тогда должно быть Единое, которое есть не что иное, как чистое Единое, отъединенное [от всего] в своей сущности, прежде чем каждое индивидуальное единое названо и помыслено. Тогда, если Единое [, взятое] без вещи, называемой единой, собирается быть [не только в себе, но] и в умопостигаемом, почему бы не обрести ипостась и иному единому [т. е. генаде]? Ведь взятое по отдельности, [каждое число] будет множеством монад, т. е. многим единым. Если же природа [первичного Единого] как бы рождает последовательность [чисел] или, лучше сказать, уже родила, и порожденное ею не стало существующим согласно Единому, но она создала непрерывное единое: порой вытягиваясь в своем продвижении из себя в охватывающую [это другое единое] границу и быстро останавливаясь — так она породила меньшие числа, когда же она двигалась по преимуществу не в иных вещах, но в своих собственных движениях — она наделила ипостасями большие числа; таким образом она приспособила отдельные множества и вещи к отдельным числам, зная, что если каждая отдельная вещь не будет связана с отдельным числом, то вещь вообще не будет существовать или выступит из себя и будет чем-то иным, будучи чем-то бесчисленным и алогическим.

12 Если же кто-нибудь говорит, что единое и монада не имеют ипостасийного бытия — ибо нет, дескать, единого, которое не было бы «чем-то единым», но единое есть некое претерпевание души, вызываемое каждой отдельной вещью, — то, в первую очередь, что мешает считать, что всякий раз, когда говорят «сущее», тоже называют лишь претерпевание души, а само по себе сущее есть ничто? Если [что-либо признаётся сущим,] потому что оно толкает, бьет и создает воображаемый образ сущего, то мы видим, что и в случае единого душа претерпевает толчок и схватывает воображаемый образ.¹⁸ Но сами эти претерпевания души и ее мысль видятся нами как единое или как многое? Когда мы говорим «не-единое», мы не имеем [т. е. не созерцаем] единого, происходящего из самой вещи, ибо мы говорим, что единого в ней нет, тем не менее [даже говоря «не единое»], мы имеем единое, и оно есть в душе без того, чтобы быть «чем-то единым». Мы обладаем единым, беря извне некое мышление и некий отпечаток, наподобие мысленного представления [= энноэмы], исходящей из вещи. Те, кто полагают идею единого и идею числа единым эйдосом того, что они познают, должны полагать такие ипостаси [т. е. единое и число] мысленными представлениями,¹⁹ если, в самом деле, что-то подобное существует ипостасийно; есть многое, что уместно было бы высказать против их воззрений на эти вещи. Они говорят, что такое претерпевание или такая мысль возникают в нас позднее вещей, как «вот это» или «нечто», как толпа, праздник, армия и множество, ибо таким именно образом возникает многое — от вещей и сверх вещей, называемых многими; и как праздник не будет существовать, если отделить его от людей, объединенных и радующихся в религиозной процессии, так и когда мы говорим «единое», мы не мыслим что-то одно, что-то отделенное от других вещей; есть много и других подобных содержаний, например, «верх», «право» и их противоположности; ибо что иное могло бы быть ипостасью правого, если не то, что кто-то стоит или сидит здесь или там? Точно так же дело обстоит и с верхом: верх обозначает определенное положение [, наблюдаемое] более всего в той части Вселенной, которую мы называем верхом, а иное [т. е. низ, наблюдается] в том, что мы называем низом. О таких словах должно прежде всего сказать, что в каждом из названных случаев имеется некая ипостась: не одна и та же во всех этих случаях, не одна и та же ни в их отношении друг к другу, ни в отношении всех их к единому. Так что должно рассмотреть каждый из этих случаев по отдельности.

13 Разве возможно разумно утверждать, что [наше] мышление единого происходит из подлежащего, из того, что суть чувственный человек или какое-либо другое живое существо, или даже камень, ибо одно — то, чем является человек, а другое [совсем не то же самое, что есть человек] есть это единое? В противном случае [если допустить, что мышление единого представляет собой абстракцию единства от какого-либо предмета], рассудок не мог бы предицировать единое тому, что не есть человек [или тот предмет, от которого единое было отвлечено]. Тогда, как в случае с правым и подобными [правому категориями], рассудок не подвигнется без причины, но поскольку видит различие положений, он говорит «здесь»; так же и в случае с единым, поскольку он видит нечто, он говорит «единое», ибо в этом случае не имеет место пустое претерпевание, и он не говорит «единое» о ничто. [Говоря «единое», рассудок не говорит,] что есть только это, а не иное, ибо говоря «не-иное», он называет иное единое. Тогда иное и различие — позднее, ибо не останавливаясь на едином, рассудок не может сказать «иное» или «другое»; и когда он говорит «только», он говорит «одно только», так что он говорит это «одно» прежде, чем говорит «только»; тогда то, что называется «единое», прежде чем оно сказывается как «единое» об ином, уже есть единое, и то, что называется единым, есть единое прежде, чем кто-либо подумает или скажет о нем; ибо оно [т. е. предмет высказывания] либо единое, либо что-то большее, чем единое — многое; если многое, то ему необходимо предшествует единое. Поскольку когда рассудок говорит «многое», он говорит «более, чем одно»; рассудок мыслит армию множеством воинов, соединенных в единый порядок, и не дозволяет существующему множеству быть [только] множеством; рассудок, дающий единое, которое не обладает множеством, проясняет [для себя, что оно не множественно], или же, видя единое, происходящее из [единого] порядка, возводит природу многого в единое; ибо единое отнюдь не ложно предициру-ется армии, равно как и дому, который один, но состоит из многих камней, хотя единое дома более едино, чем единое армии. В таком случае, если единое более едино в сознании и еще более — в неделимом, то ясно, что единое есть некая определенная природа, существующая ипостасно; ибо невозможно быть «большему» в вещах не-сущих, но мы предицируем сущность и каждой из чувственных вещей, и вещам умопостигаемым, однако последним — в преимущественном смысле; полагая «большее» и «преимущественный смысл» в сфере вещей сущностно сущих, мы полагаем также, что сущее [существует] более в сущности, даже в чувственной сущности, чем в иных родах; и как в этом случае, так и в случае с единым, мы видим [, что сущее и единое] различаются по степени [присутствия], т. е. существуют в чувственном менее, а в умопостигаемом — по преимуществу; мы должны утверждать, что существуя всеми способами, единое возвращается к себе. Так же как сущность и бытие умопостигаемы, а не чувственно воспринимаемы, но при этом чувственно воспринимаемые вещи участвуют в них, так же и единое в сфере чувственного созерцается благодаря причастности [чувственных вещей единому], однако и здесь рассудок схватывает единое как умопостигаемое и умопостигаемым способом; так что он мыслит иное, которого он не видит, от иного, которое видит; значит, он пред-знает [единое]. Но если он знает его как некое особенное сущее, значит, оно тождественно сущему. И когда рассудок говорит «нечто», он говорит «единое», так же как когда он говорит «некие» [в двойственном числе], он говорит, что есть два, и когда он говорит «некие» [во множественном числе], он говорит, что суть многие.²⁰ Тогда, если невозможно мыслить что-либо без единого или двух, или какого-либо определенного числа, то как может не существовать то, без чего невозможно ни мыслить, ни говорить? Невозможно сказать, что не есть то, не будь чего ты не смог бы ни мыслить, ни говорить. То, что повсюду необходимо для возникновения всякого предмета мысли и логоса, должно быть прежде логоса и мышления, ибо только таким образом может принимать участие в их возникновении. Поскольку если оно [т. е. то, что необходимо для возникновения, необходимо присутствует] в ипостаси каждой сущности, — ибо нет ничего, что не было бы единым, — оно существует прежде сущности и производит сущность. По этой причине есть и единое сущее, которое не есть сначала сущее, а потом единое; ибо в том, что сначала сущее, а потом единое, будет множество; но в том, что есть единое сущего, множество есть разве только в том смысле, что оно могло бы произвести его, если бы склонилось к творению. И «вот это» — не пустое слово, ибо оно называет некую явленную ипостась вместо имени, некое присутствие, сущность или что-то иное, принадлежащее вещам существующим; так что «вот это» не обозначает нечто пустое и не есть некое претерпевание рассудка, производимое вещами не существующими, но — вещами, подлежащими мышлению, как если бы называлось собственное имя вещи.

14 Кто-нибудь может добавить к вышесказанному, взглянув на вопрос с точки зрения отношения, что единое не принадлежит к разряду вещей, оставляющих свою природу: когда иное претерпевает, оно остается бесстрастным; но если иное собирается выйти из единого, оно должно претерпеть лишение единого благодаря разделению на два или более частей. Следовательно, если тот же самый объем [= масса] станет двумя, благодаря разделению, и не уничтожится как объем, ясно, что помимо подлежащего объема в нем было и единое, как что-то добавленное, которое и было утеряно, когда разделение уничтожило его [т. е. объем бывшего единым тела]. Как же можно не расположить в сфере сущих, где бы оно пребывало само по себе, то, что иногда присутствует в вещи, а иногда отсутствует в ней? Мы должны утверждать, что оно присутствует в вещах акцидентально, но существует само по себе, когда является и в умопостигаемых, и в чувственных вещах; для вещей позднейших оно случайно, но оно есть при себе в вещах первичных, когда дело обстоит так, что сначала — первое единое и затем — сущее. Если же кто-нибудь скажет, что единое, если к нему придет иное (пусть оно будет [другим] единым), претерпит, и уже не будет единым, но станет двумя, — такой человек скажет неправильно. Ибо не было единого, которое стало двумя, [ведь не было двумя] ни то, что добавили, ни то, к чему добавили, но каждый остается единым, как и был; «два» не предицируются обоим, единое же пребывает отдельно от каждого, которое остается тем, что оно есть. Следовательно, и [количественная] двойка, и диада не находятся по природе своей в категории отношения. Но если бы «два» были благодаря схождению вместе, и схождение вместе было бы тем же самым, что и творение двух, возможно, в этом случае «два» и диада были бы таким отношением. Однако диада, опять же, созерцается и в противоположном, претерпевающем, ибо когда одна вещь рассекается, то возникают две вещи, так что «два» не есть ни рассечение, ни схождение вместе, как было бы в случае, если бы оно было отношением. Данный аргумент применим ко всем числам. Ибо когда есть отношение, которое производит что-либо, невозможно противоположному отношению производить то же самое, притом и сама [производимая] вещь есть отношение. Что же, в таком случае, есть причина числа в собственном смысле? Вещь есть «одно» благодаря присутствию единого, и есть «два» благодаря присутствию диады, как она и бела — благодаря присутствию белизны, и красива — благодаря присутствию красоты, и справедлива — благодаря присутствию справедливости.²¹ В противном случае, должно будет отрицать существование этих вещей, но причиной их должны быть отношения; так справедливость, например, будет благодаря определенному отношению к определенным вещам, и красота — в силу того, что мы так расположены, и не будет ничего [красивого] в подлежащем, к которому мы расположены, и ничто не будет приходить извне к тому, что является прекрасным. Следовательно, когда ты видишь нечто, которое называешь единым, оно, конечно, велико и красиво, о нем можно сказать, что оно есть бесчисленное количество всего. Следовательно, как величина и величие суть в нем, так и сладость, и горечь, и другие качества; но почему в нем нет так же единого? Ибо, хотя в [частных] сущностях будут и не все качества, разве это может быть основанием отсутствия в них количества? Дело не будет обстоять так, что в них будут непрерывные количества, а дискретных не будет, поскольку непрерывное количество нуждается в дискретном как в [своей] мере. Следовательно, как вещь велика присутствием величия, так и единое [в вещи] — присутствием единого, и два — присутствием диады, и всё остальное точно так же. Но исследование о том, как вещь участвует в числе, сходно с исследованием о том, как осуществляется участие во всех эйдосах. Мы должны утверждать, что декада одним способом созерцается в вещах дискретных, и другим — в вещах непрерывных, и иными способами — во множестве объединенных сил этого числа; мы должны утверждать, что [мысля это] мы взошли в умопостигаемое, и что есть истинные числа, более не созерцаемые в других вещах, но существующие сами по себе, что есть сама декада, а не декада [десяти] умопостигаемых предметов.

15 Скажем опять о том, что уже было сказано, начиная сначала: всеобщее сущее и истинное сущее — оба есть сущие; есть Ум и всесовершенное Живое Существо, и все живые существа разом; здешнее вселенское живое существо подражает единству того [всесовершен-ного] Живого Существа, насколько ему позволяет его единство; ибо природа чувственного убежала от того единства, поскольку вознамерилась быть именно чувственной. Оно [всесовершенное Живое Существо] должно быть всем числом; поскольку будь оно несовершенным, оно было бы лишено какого-либо числа, и если бы какого-нибудь числа не было в нем, оно не было бы «все-совершенным Живым Существом». Число, следовательно, существует первее всех живых существ и «всесовер-шенного Живого Существа». Человек, конечно же, есть в умопостигаемом, и иные живые существа тоже, и поскольку дело обстоит так, умопостигаемое существует как всесовершенное Живое Существо,²² поскольку и здешний человек — в силу того, что Вселенная жива, — есть ее часть, и каждая вещь в ней есть живое существо и находится в тамошнем [всесовершенном] Живом Существе. И в Уме, насколько он есть Ум, все умы существуют как индивидуальности, как части, и есть число их. Тогда число существует первично даже не в Уме, но в Уме оно существует как число его энергий; как число Ума, оно — справедливость, благоразумие и другие добродетели, и знание, и все те вещи, благодаря обладанию которыми Ум есть существенно Ум. Но как может быть знание не в чем-то другом? А так, что знающий, познанный и знание есть [в Уме] одно и то же, всё вместе и разом, и точно так же дело обстоит и с остальными [умопостигаемыми содержаниями]; поэтому всё существующее первично, в том числе и справедливость, существует [в Уме] неслучайно: справедливость случайна для души, насколько она душа, ибо эти [умопостигаемые] вещи находятся в душе по преимуществу в возможное-ти, когда же душа направляется к Уму и действует вместе с Умом, они оказываются в действительности. Но сразу же за Умом [расположено] сущее и число в нем, и сущее вместе с числом производят сущие вещи; [так происходит] когда сущее движется согласно числу и устанавливает сами числа прежде их ипостасей, как Единое — прежде единого [объединенного], которое связывает себя с Первым (но числа более не связывают иные вещи с Первым, поскольку достаточно того, что само сущее связано с Ним). Но сущее, когда оно становится числом, связывает сущие вещи с собой (ибо оно раскалывается не в силу того, что оно есть единое, но, напротив, его единое пребывает); будучи расколото согласно своей природе в столь многое, сколь оно желает, оно видит — сколь многое было порождено им согласно числу, которое было в нем; ибо оно дробилось силами числа и производило столькое, сколькое было число. Следовательно, первое и истинное число есть начало и исток ипостаси сущностей.²³ Поэтому и здесь [в нашей Вселенной] возникновение каждой из вещей происходит при содействии чисел, и когда нечто берет иное число, оно производит иное, или вообще ничего не производит. Эти первые числа, как исчисленные, суть те же, что в иных вещах имеют и то, и другое: с одной стороны, они происходят от этих исчисленных чисел, с другой стороны, согласно исчисленным числам они измеряют другие вещи, исчисляя как числа, так и исчисленные вещи, ибо благодаря чему можно сказать «десять», если не благодаря самим числам?

16 Итак, есть числа, которые мы называем первыми и истинными; но вот кто-нибудь может спросить: «Где вы полагаете их, в каком из родов сущего? Всем кажется, что число [должно полагаться] в количестве, а количество ты полагаешь в том, что называл раньше,²⁴ провозглашая, что должно полагать дискретные числа, как и непрерывные в сущностях [т. е. число в количестве, а количество—в сущности]. С другой же стороны, ты говоришь, что это числа первых сущих, и, опять же, утверждаешь, что Там [в горнем] есть и другие, счисляющие числа помимо этих. Так скажи же нам, как ты всё это улаживаешь? Ибо здесь есть немалые трудности; так ли обстоит дело, что и единство, которое в чувственных вещах, есть [с одной стороны] или некое количество, или многократно повторенное количественное единое, [а с другой стороны] само оно — только начало количества и не количественно? Принадлежит ли бытие начала [чисел] тому же роду [что и количественные числа], или же оно есть что-то иное? Проясни нам [, Плотин,] всё это».
Следует сказать, начиная отсюда, об этих [чувственных вещах], что когда (а мы должны начать именно с чувственных вещей) ты берешь одну вещь за другой и говоришь «два» — собака и человек, например, или два человека, — или больше, когда ты говоришь «десять» или «десяток людей», то это число не есть ни сущность, ни даже та сущность, что в чувственных вещах, но это число — чистое количество. [Точно также обстоит дело и] когда ты делишь вещь соответственно единому и создаешь части этой декады, и полагаешь единое началом количественного, поскольку имеет место единица, принадлежащая десятке, и она не есть единое в себе. Но когда ты говоришь, что человек в себе есть некое число (декада, например), т. е. живое и разумное [число], то сам способ [умозаключения] не будет един; поскольку же ты считаешь и исчисляешь, то создаешь нечто количественное, однако насколько [действительность, подлежащая твоему мышлению] есть два, и каждое из них есть одно, и если каждое [из этих двух] есть нечто восполняющее сущность, и единство есть в каждом, то ты говоришь об ином, сущностном числе. Эта декада не позднее [сущности], она не говорит о том, сколько внешнее, но о том, сколько то, что в сущности и [каким образом] оно удерживает в единстве природу вещи. Ибо здесь ты, конечно же, не создаешь число, переходя от одной самой по себе существующей вещи к другой, и не поставляешь их вместе, счисляя. Ибо что происходит в сущности человека, если ты, счисляя, прибавляешь к одному человеку другого? [Ничегошеньки не происходит]. Поскольку здесь нет единства такого же, как в хоре, но этот десяток человек будет иметь ипостась в тебе, счисляющем; однако, если бы те десять, которые ты счисляешь, не были организованы в одно, нельзя было бы даже говорить о десятке, но ты, счисляя, создаешь десять, и эти десять количественны; однако в хоре, как и в войске, есть нечто тебе внешнее. Как [число] есть в тебе? То [число], которое пребывало в тебе прежде счисления, есть иным образом; но то число, которое приходит от внешнего явления к числу в тебе, есть или энергия тех [чисел в тебе], или — некое число, согласное с ними; когда ты счисляешь и, вместе с тем, производишь число, то в этом действии ты делаешь действительным ипостасийное существование количества, так же как прогуливаясь [, ты приводишь в действительность] ипостась определенного движения. Что, в таком случае, сказать о числе, которое иным способом существует в нас? Это число нашей сущности, ибо Платон сказал, что поскольку [наша] сущность участвует в числе и гармонии,²⁵ она сама, опять же, — число и гармония; ибо он говорит, что она не есть тело или величина, следовательно, душа есть число,²⁶ если она — сущность. Число тела есть, конечно же, сущность [, данная] как тело, но число души есть сущность [, существующая тем же способом], как и сами души. Относительно умопостигаемых предметов вообще, если там есть живое существо, большее [в себе, чем одно], например, если оно триада, то эта триада в нем сущностна. Триада же, которая не относится к живому существу, но есть триада в сущих вещах вообще, она — начало сущности. Но если ты счисляешь живое и красивое, и каждое из них одно, то ты производишь число в себе и приводишь в действительность количество и диаду. Если, однако, ты говоришь, что добродетель есть тетрада (как такая, чьи части [объединены] в едином) и генада тетрады, как подлежащее, тогда ты приспосабливаешь к ней [т. е. к добродетели, которая есть простое единство] и тетраду, которая в тебе.

17 Но что сказать о называемом беспредельным числом?²⁷ Наши рассуждения придают ему предел. И это правильно, если оно, в самом деле, число, ибо беспредельное враждует с числом. Почему же мы говорим тогда: «число беспредельно»? Обстоит ли здесь дело так же, как и в случае, когда мы говорим, что беспредельна линия: мы говорим так не потому что есть такая линия, но потому что может быть линия еще длиннее, даже в случае, если берется линия длиной во Вселенную.²⁸ Узнав, сколь много [что-либо], можно удваивать [это количество], не связывая [это действие и его результат] с теми [первыми числами]. Ибо как ты можешь привязать мысль или образ воображения, которые суть только в тебе, к сущим вещам? Или ты собираешься сказать, что бесконечная линия существует в умопостигаемом? Поскольку [в противном случае] там была бы линия определенной величины; но если она не была бы определенной в числе, она была бы беспредельной. Или же ее беспредельность существует иным [не чувственным, не возможным только] образом, не как невозможность достигнуть конца? Но как, в таком случае, она беспредельна? Или же в понятии самой линии не мыслится никакого предела, заключенного в ней? Тогда, что есть линия Там [в умопостигаемом] и где именно она Там есть? Она, конечно, позднее числа, ибо в ней созерцается единое, и она [исходит] из единого и [простирается] на одно [определенное] расстояние; но она не имеет количественной меры этого расстояния. Но где она? Только ли в определяющем мышлении? Нет, она есть вещь, однако — умная вещь. Ибо всё тамошнее, как и линия, существует умно, и каким-то образом там есть вещи. И относительно поверхности и твердости [= объема], и всех фигур [мы должны спросить]: где они и как? Ибо не мы, конечно же, измышляем эти фигуры. Об этом свидетельствует фигура [здесь: по-греч. «схема»] космоса, которая была прежде нас, и другие естественные фигуры, существующие в природных вещах, которые должны существовать прежде тел, как не-фигурные фигуры в умопостигаемом и первичные фигуры. Они не суть формы в иных вещах, но поскольку они существуют относительно себя и принадлежат себе, у них нет необходимости простираться за свои пределы: протяженные же фигуры принадлежат иным вещам. Значит, фигура всегда есть одна в сущем, но она разделяется либо в [тамошнем всесовершенном] Живом Существе, либо прежде него. Я говорю «разделяется» не потому что она приобретает определенную величину, но потому что она разделяется так, что каждая ее часть обретает отношение к каждой, как и в живом существе, и она придается тамошним телам, как, например, тамошнему огню, придается, если хочешь, там пирамида.²⁹ Потому и здешний огонь желает подражать тамошнему, хотя и не может из-за материи, и другие [стихии] аналогично, как о них и говорится. Но фигура есть в живом существе потому ли, что оно живое существо? Нет, прежде она есть в Уме. Конечно, она есть в живом существе; следовательно, если живое существо охвачено Умом, она будет первично в живом существе; но если Ум есть первый в порядке [сущих], то она в Уме. Однако, если во всесовершенном Живом Существе суть также и души, то Ум первичен. Но Платон говорит «столь много, сколь Ум видит в Живом Существе»,³⁰ значит, если Ум видит, то он [Ум] позднее [того, что видит]. Но, возможно, «видит» говорится здесь в том смысле, что ипостась живого существа возникает в видении, ибо Ум есть нечто иное, всё и одно; мышление обладает чистой сферой, но живое существо — сферой живых существ.

18 Однако, число, которое есть Там, ограничено; мы же мыслим некое число, большее, чем то, которое было прежде нас, и счисляем таким образом относящееся к нам беспредельное. Но невозможно Там помыслить большего, чем уже помыслено; ибо [сколь бы великое число ты ни помыслил, оно Там] уже есть; Там ни одно число не отсутствует, так что нельзя прибавить никакого числа. Однако, может быть, Там есть и беспредельное число — беспредельное, поскольку неизмеримое, ибо чем оно могло бы быть измерено? Но то, что оно есть, есть всё, будучи единым и всем вместе; не ограниченным каким-то внешним пределом, но тем, что оно само есть; ибо, вообще говоря, ни одна из истинно сущих вещей не существует во [внешних] пределах, но ограниченное и измеренное есть то, чему воспрепятствовали рассеяться в беспредельности, то, что нуждается в мере; но те [истинно] сущие вещи сами есть меры, и, следовательно, все они красивы. Ибо [тамошнее] живое существо красиво благодаря тому, что оно есть; благодаря этому оно обладает наилучшей жизнью, не лишено никакой жизни и, опять же, не имеет никакой жизни, смешанной со смертью, ибо ничто Там не тленно и не смертно; нет Там, опять же, вялой бессильной жизни, но — первая и яснейшая, чистейшая в своей жизненности жизнь, как первичный свет, которым и от которого Там живут души и который души, идущие вниз, приносят с собой. Та жизнь знает, почему живет и для чего живет: живет к тому, от чего исходит; ибо то, из чего, есть для нее то, во что. Разумение всех [существ] и весь Ум суть на ней [той жизни] и сопребыва-ют с ней, и, будучи вместе с ней, дают ей оттенок большей благости, и смешение с ней разумения делает ее красоту более величественной. Ведь даже здесь разумная жизнь значительна и поистине красива, хоть и видна смутно. Но Там она видима ясно, ибо дает видящему зрение и силу для большей жизни, и благодаря большей силе жизни — видение и становление тем, что видишь. Ибо здесь наше интуитивное понимание направлено, по большей мере, на вещи неодушевленные, и когда оно направлено на живые существа, оно останавливается на неживом в них, да и сама их внутренняя жизнь смешана [со смертью]. Но Там все суть живые существа, и все всецело живы и чисты; и если ты Там, тогда то, что не есть живое существо, — вот оно: прямо из себя блистает [своею жизнью]! Когда же ты созерцаешь сущность, проходящую сквозь них, дающую им жизнь, которая не движется в изменениях, созерцаешь разумение и мудрость, и знание, — ты смеешься над притязаниями низшей природы на сущностность. Ибо благодаря этой сущности пребывает жизнь, пребывает Ум и стоят в вечности сущие [вещи]; ничто не выходит за ее границы, ничто не изменяется в ней, ничто не потрясает ее, ибо нет ничего сущего после нее, которое бы касалось ее, а если бы и было что-то такое, то оно существовало бы благодаря ей. И если было что-то противоположное [этой сущности], то она ничего не претерпела от этого противоположного; однако, существуя сама, она не сделала это противоположное существующим, но [сотворила] некоторую другую общую причину прежде него, и это было сущее; так что был прав Парменид,³¹ сказавший, что сущее есть единое; оно не бесстрастно не по причине отсутствия иного, но потому что оно — Сущее; ибо только Сущее может существовать благодаря самому себе. Как кто-нибудь мог бы лишить [Единое] сущего или чего-нибудь другого, что существует как энергия Сущего и существует от себя? Ибо пока [Единое] есть, Оно наделяет бытием; а есть Оно вечно, и значит, вечно делает так. Велико, таким образом, [истинно сущее], велико в силе и красоте, так что очаровывает [прикоснувшихся к нему], и все вещи зависят от него и счастливы, имея [в себе] его след, и вслед за ним они ищут Благо; ибо сущее стоит перед Благом, если смотреть от нас. И весь этот космос желает жить и мыслить, чтобы быть, и вся душа, и весь ум желают быть тем, что [истинно сущее] уже есть; бытие же достаточно в себе.