ΠΕΡΙ ΤΟΥ ΝΟΗΤΟΥ ΚΑΛΛΟΥΣ

1 Ἐπειδή φαμεν τὸν ἐν θέᾳ τοῦ νοητοῦ κόσμου γεγενημένον καὶ τὸ τοῦ ἀληθινοῦ νοῦ κατανοήσαντα κάλλος τοῦτον δυνήσεσθαι καὶ τὸν τούτου πατέρα καὶ τὸν ἐπέκεινα νοῦ εἰς ἔννοιαν βαλέσθαι, πειραθῶμεν ἰδεῖν καὶ εἰπεῖν ἡμῖν αὐτοῖς, ὡς οἷόν τε τὰ τοιαῦτα εἰπεῖν, πῶς ἄν τις τὸ κάλλος τοῦ νοῦ καὶ τοῦ κόσμου ἐκείνου θεάσαιτο. Κειμένων τοίνυν ἀλλήλων ἐγγύς, ἔστω δέ, εἰ βούλει, 〈δύο〉 λίθων ἐν ὄγκῳ, τοῦ μὲν ἀρρυθμίστου καὶ τέχνης ἀμοίρου, τοῦ δὲ ἤδη τέχνῃ κεκρατημένου εἰς ἄγαλμα θεοῦ ἢ καί τινος ἀνθρώπου, θεοῦ μὲν Χάριτος ἤ τινος Μούσης, ἀνθρώπου δὲ μή τινος, ἀλλ’ ὃν ἐκ πάντων καλῶν πεποίηκεν ἡ τέχνη, φανείη μὲν ἂν ὁ ὑπὸ τῆς τέχνης γεγενημένος εἰς εἴδους κάλλος καλὸς οὐ παρὰ τὸ εἶναι λίθος—ἦν γὰρ ἂν καὶ ὁ ἕτερος ὁμοίως καλός—ἀλλὰ παρὰ τοῦ εἴδους, ὃ ἐνῆκεν ἡ τέχνη. Τοῦτο μὲν τοίνυν τὸ εἶδος οὐκ εἶχεν ἡ ὕλη, ἀλλ’ ἦν ἐν τῷ ἐννοήσαντι καὶ πρὶν ἐλθεῖν εἰς τὸν λίθον· ἦν δ’ ἐν τῷ δημιουργῷ οὐ καθόσον ὀφθαλμοὶ ἢ χεῖρες ἦσαν αὐτῷ, ἀλλ’ ὅτι μετεῖχε τῆς τέχνης. Ἦν ἄρα ἐν τῇ τέχνῃ τὸ κάλλος τοῦτο ἄμεινον πολλῷ· οὐ γὰρ ἐκεῖνο ἦλθεν εἰς τὸν λίθον τὸ ἐν τῇ τέχνῃ, ἀλλ’ ἐκεῖνο μὲν μένει, ἄλλο δὲ ἀπ’ ἐκείνης ἔλαττον ἐκείνου· καὶ οὐδὲ τοῦτο ἔμεινε καθαρὸν ἐν αὐτῷ, οὐδὲ οἷον ἐβούλετο, ἀλλ’ ὅσον εἶξεν ὁ λίθος τῇ τέχνῃ. Εἰ δ’ ἡ τέχνη ὅ ἐστι καὶ ἔχει τοιοῦτο ποιεῖ—καλὸν δὲ ποιεῖ κατὰ λόγον οὗ ποιεῖ—μειζόνως καὶ ἀληθεστέρως καλή ἐστι τὸ κάλλος ἔχουσα τὸ τέχνης μεῖζον μέντοι καὶ κάλλιον, ἢ ὅσον ἐστὶν ἐν τῷ ἔξω. Καὶ γὰρ ὅσῳ ἰὸν εἰς τὴν ὕλην ἐκτέταται, τόσῳ ἀσθενέστερον τοῦ ἐν ἑνὶ μένοντος. Ἀφίσταται γὰρ ἑαυτοῦ πᾶν διιστάμενον, εἰ ἰσχύς, ἐν ἰσχύι, εἰ θερμότης, ἐν θερμότητι, εἰ ὅλως δύναμις, ἐν δυνάμει, εἰ κάλλος, ἐν κάλλει. Καὶ τὸ πρῶτον ποιοῦν πᾶν καθ’ αὑτὸ κρεῖττον εἶναι δεῖ τοῦ ποιουμένου· οὐ γὰρ ἡ ἀμουσία μουσικόν, ἀλλ’ ἡ μουσική, καὶ τὴν ἐν αἰσθητῷ ἡ πρὸ τούτου. Εἰ δέ τις τὰς τέχνας ἀτιμάζει, ὅτι μιμούμεναι τὴν φύσιν ποιοῦσι, πρῶτον μὲν φατέον καὶ τὰς φύσεις μιμεῖσθαι ἄλλα. Ἔπειτα δεῖ εἰδέναι, ὡς οὐχ ἁπλῶς τὸ ὁρώμενον μιμοῦνται, ἀλλ’ ἀνατρέχουσιν ἐπὶ τοὺς λόγους, ἐξ ὧν ἡ φύσις. Εἶτα καὶ ὅτι πολλὰ παρ’ αὑτῶν ποιοῦσι καὶ προστιθέασι δέ, ὅτῳ τι ἐλλείπει, ὡς ἔχουσαι τὸ κάλλος. Ἐπεὶ καὶ ὁ Φειδίας τὸν Δία πρὸς οὐδὲν αἰσθητὸν ποιήσας, ἀλλὰ λαβὼν οἷος ἂν γένοιτο, εἰ ἡμῖν ὁ Ζεὺς δι’ ὀμμάτων ἐθέλοι φανῆναι.

2 Ἀλλ’ ἡμῖν ἀφείσθωσαν αἱ τέχναι· ὧν δὲ λέγονται τὰ ἔργα μιμεῖσθαι, τὰ φύσει κάλλη γινόμενα καὶ λεγόμενα, θεωρῶμεν, λογικά τε ζῷα καὶ ἄλογα πάντα καὶ μάλιστα ὅσα κατώρθωται αὐτῶν τοῦ πλάσαντος αὐτὰ καὶ δημιουργήσαντος ἐπικρατήσαντος τῆς ὕλης καὶ εἶδος ὃ ἐβούλετο παρασχόντος. Τί οὖν τὸ κάλλος ἐστὶν ἐν τούτοις; Οὐ γὰρ δὴ τὸ αἷμα καὶ τὰ καταμήνια· ἀλλὰ καὶ χρόα ἄλλη τούτων καὶ σχῆμα ἢ οὐδὲν ἤ τι ἄσχημον ἢ οἷον τὸ περιέχον ἁπλοῦν τι, οἷα ὕλη. Πόθεν δὴ ἐξέλαμψε τὸ τῆς Ἑλένης τῆς περιμαχήτου κάλλος, ἢ ὅσαι γυναικῶν Ἀφροδίτης ὅμοιαι κάλλει; Ἐπεὶ καὶ τὸ τῆς Ἀφροδίτης αὐτῆς πόθεν, ἢ εἴ τις ὅλως καλὸς ἄνθρωπος ἢ θεὸς τῶν ἂν εἰς ὄψιν ἐλθόντων ἢ καὶ μὴ ἰόντων, ἐχόντων δὲ ἐπ’ αὐτοῖς ὁραθὲν ἂν κάλλος; Ἆρ’ οὐκ εἶδος μὲν πανταχοῦ τοῦτο, ἧκον δὲ ἐπὶ τὸ γενόμενον ἐκ τοῦ ποιήσαντος, ὥσπερ ἐν ταῖς τέχναις ἐλέγετο ἐπὶ τὰ τεχνητὰ ἰέναι παρὰ τῶν τεχνῶν; Τί οὖν; Καλὰ μὲν τὰ ποιήματα καὶ ὁ ἐπὶ τῆς ὕλης λόγος, ὁ δὲ μὴ ἐν ὕλῃ, ἀλλ’ ἐν τῷ ποιοῦντι λόγος οὐ κάλλος, ὁ πρῶτος καὶ ἄυλος [ἀλλ’ εἰς ἓν] οὗτος; Ἀλλ’ εἰ μὲν ὁ ὄγκος ἦν καλός, καθόσον ὄγκος ἦν, ἐχρῆν τὸν λόγον, ὅτι μὴ ἦν ὄγκος, τὸν ποιήσαντα μὴ καλὸν εἶναι· εἰ δέ, ἐάν τε ἐν σμικρῷ ἐάν τε ἐν μεγάλῳ τὸ αὐτὸ εἶδος ᾖ, ὁμοίως κινεῖ καὶ διατίθησι τὴν ψυχὴν τὴν τοῦ ὁρῶντος τῇ αὐτοῦ δυνάμει, τὸ κάλλος οὐ τῷ τοῦ ὄγκου μεγέθει ἀποδοτέον. Τεκμήριον δὲ καὶ τόδε, ὅτι ἔξω μὲν ἕως ἐστίν, οὔπω εἴδομεν, ὅταν δὲ εἴσω γένηται, διέθηκεν. Εἴσεισι δὲ δι’ ὀμμάτων εἶδος ὂν μόνον· ἢ πῶς διὰ σμικροῦ; Συνεφέλκεται δὲ καὶ τὸ μέγεθος οὐ μέγα ἐν ὄγκῳ, ἀλλ’ εἴδει γενόμενον μέγα. Ἔπειτα ἢ αἰσχρὸν δεῖ τὸ ποιοῦν ἢ ἀδιάφορον ἢ καλὸν εἶναι. Αἰσχρὸν μὲν οὖν ὂν οὐκ ἂν τὸ ἐναντίον ποιήσειεν, ἀδιάφορον δὲ τί μᾶλλον καλὸν ἢ αἰσχρόν; Ἀλλὰ γάρ ἐστι καὶ ἡ φύσις ἡ τὰ οὕτω καλὰ δημιουργοῦσα πολὺ πρότερον καλή, ἡμεῖς δὲ τῶν ἔνδον οὐδὲν ὁρᾶν εἰθισμένοι οὐδ’ εἰδότες τὸ ἔξω διώκομεν ἀγνοοῦντες, ὅτι τὸ ἔνδον κινεῖ· ὥσπερ ἂν εἴ τις τὸ εἴδωλον αὐτοῦ βλέπων ἀγνοῶν ὅθεν ἥκει ἐκεῖνο διώκοι. Δηλοῖ δέ, ὅτι τὸ διωκόμενον ἄλλο καὶ οὐκ ἐν μεγέθει τὸ κάλλος, καὶ τὸ ἐν τοῖς μαθήμασι κάλλος καὶ τὸ ἐν τοῖς ἐπιτηδεύμασι καὶ ὅλως τὸ ἐν ταῖς ψυχαῖς· οὗ δὴ καὶ ἀληθείᾳ μᾶλλον κάλλος, ὅταν τῳ φρόνησιν ἐνίδῃς καὶ ἀγασθῇς οὐκ εἰς τὸ πρόσωπον ἀφορῶν—εἴη γὰρ ἂν τοῦτο αἶσχος—ἀλλὰ πᾶσαν μορφὴν ἀφεὶς διώκῃς τὸ εἴσω κάλλος αὐτοῦ. Εἰ δὲ μήπω σε κινεῖ, ὡς καλὸν εἰπεῖν τὸν τοιοῦτον, οὐδὲ σαυτὸν εἰς τὸ εἴσω βλέψας ἡσθήσῃ ὡς καλῷ. Ὥστε μάτην ἂν οὕτως ἔχων ζητοῖς ἐκεῖνο· αἰσχρῷ γὰρ καὶ οὐ καθαρῷ ζητήσεις· Διὸ οὐδὲ πρὸς πάντας οἱ περὶ τῶν τοιούτων λόγοι· εἰ δὲ καὶ σὺ εἶδες σαυτὸν καλόν, ἀναμνήσθητι.

3 Ἔστιν οὖν καὶ ἐν τῇ φύσει λόγος κάλλους ἀρχέτυπος τοῦ ἐν σώματι, τοῦ δ’ ἐν τῇ φύσει ὁ ἐν τῇ ψυχῇ καλλίων, παρ’ οὗ καὶ ὁ ἐν τῇ φύσει. Ἐναργέστατός γε μὴν ὁ ἐν σπουδαίᾳ ψυχῇ καὶ ἤδη προϊὼν κάλλει· κοσμήσας γὰρ τὴν ψυχὴν καὶ φῶς παρασχὼν ἀπὸ φωτὸς μείζονος πρώτως κάλλους ὄντος συλλογίζεσθαι ποιεῖ αὐτὸς ἐν ψυχῇ ὤν, οἷός ἐστιν ὁ πρὸ αὐτοῦ ὁ οὐκέτι ἐγγιγνόμενος οὐδ’ ἐν ἄλλῳ, ἀλλ’ ἐν αὐτῷ. Διὸ οὐδὲ λόγος ἐστίν, ἀλλὰ ποιητὴς τοῦ πρώτου λόγου κάλλους ἐν ὕλῃ ψυχικῇ ὄντος· νοῦς δὲ οὗτος, ὁ ἀεὶ νοῦς καὶ οὐ ποτὲ νοῦς, ὅτι μὴ ἐπακτὸς αὐτῷ. Τίνα ἂν οὖν εἰκόνα τις αὐτοῦ λάβοι; Πᾶσα γὰρ ἔσται ἐκ χείρονος. Ἀλλὰ γὰρ δεῖ τὴν εἰκόνα ἐκ νοῦ γενέσθαι, ὥστε μὴ δι’ εἰκόνος, ἀλλ’ οἷον χρυσοῦ παντὸς χρυσόν τινα δεῖγμα λαβεῖν, καὶ εἰ μὴ καθαρὸς εἴη ὁ ληφθείς, καθαίρειν αὐτὸν ἢ ἔργῳ ἢ λόγῳ δεικνύντας, ὡς οὐ πᾶν τοῦτό ἐστι χρυσός, ἀλλὰ τουτὶ τὸ ἐν τῷ ὄγκῳ μόνον· οὕτω καὶ ἐνταῦθα ἀπὸ νοῦ τοῦ ἐν ἡμῖν κεκαθαρμένου, εἰ δὲ βούλει, ἀπὸ τῶν θεῶν, οἷός ἐστιν ὁ ἐν αὐτοῖς νοῦς. Σεμνοὶ μὲν γὰρ πάντες θεοὶ καὶ καλοὶ καὶ τὸ κάλλος αὐτῶν ἀμήχανον· ἀλλὰ τί ἐστι δι’ ὃ τοιοῦτοί εἰσιν; Ἢ νοῦς, καὶ ὅτι μᾶλλον νοῦς ἐνεργῶν ἐν αὐτοῖς, ὥστε ὁρᾶσθαι. Οὐ γὰρ δή, ὅτι αὐτῶν καλὰ τὰ σώματα. Καὶ γὰρ οἷς ἔστι σώματα, οὐ τοῦτό ἐστιν αὐτοῖς τὸ εἶναι θεοῖς, ἀλλὰ κατὰ τὸν νοῦν καὶ οὗτοι θεοί. Καλοὶ δὴ ᾗ θεοί. Οὐ γὰρ δὴ ποτὲ μὲν φρονοῦσι, ποτὲ δὲ ἀφραίνουσιν, ἀλλ’ ἀεὶ φρονοῦσιν ἐν ἀπαθεῖ τῷ νῷ καὶ στασίμῳ καὶ καθαρῷ καὶ ἴσασι πάντα καὶ γινώσκουσιν οὐ τὰ ἀνθρώπεια, ἀλλὰ τὰ ἑαυτῶν τὰ θεῖα, καὶ ὅσα νοῦς ὁρᾷ. Τῶν δὲ θεῶν οἱ μὲν ἐν οὐρανῷ ὄντες—σχολὴ γὰρ αὐτοῖς—θεῶνται ἀεί, οἷον δὲ πόρρωθεν, τὰ ἐν ἐκείνῳ αὖ τῷ οὐρανῷ ὑπεροχῇ τῇ ἑαυτῶν κεφαλῇ. Οἱ δὲ ἐν ἐκείνῳ ὄντες, ὅσοις ἡ οἴκησις ἐπ’ αὐτοῦ καὶ ἐν αὐτῷ, ἐν παντὶ οἰκοῦντες τῷ ἐκεῖ οὐρανῷ— πάντα γὰρ ἐκεῖ οὐρανὸς καὶ ἡ γῆ οὐρανὸς καὶ θάλασσα καὶ ζῷα καὶ φυτὰ καὶ ἄνθρωποι, πᾶν οὐράνιον ἐκείνου τοῦ οὐρανοῦ—οἱ δὲ θεοὶ οἱ ἐν αὐτῷ οὐκ ἀπαξιοῦντες ἀνθρώπους οὐδ’ ἄλλο τι τῶν ἐκεῖ, ὅτι τῶν ἐκεῖ, πᾶσαν μὲν διεξίασι τὴν ἐκεῖ χώραν καὶ τὸν τόπον ἀναπαυόμενοι

4 —καὶ γὰρ τὸ ῥεῖα ζώειν ἐκεῖ—καὶ ἀλήθεια δὲ αὐτοῖς καὶ γενέτειρα καὶ τροφὸς καὶ οὐσία καὶ τροφή, καὶ ὁρῶσι τὰ πάντα, οὐχ οἷς γένεσις πρόσεστιν, ἀλλ’ οἷς οὐσία, καὶ ἑαυτοὺς ἐν ἄλλοις· διαφανῆ γὰρ πάντα καὶ σκοτεινὸν οὐδὲ ἀντίτυπον οὐδέν, ἀλλὰ πᾶς παντὶ φανερὸς εἰς τὸ εἴσω καὶ πάντα· φῶς γὰρ φωτί. Καὶ γὰρ ἔχει πᾶς πάντα ἐν αὑτῷ, καὶ αὖ ὁρᾷ ἐν ἄλλῳ πάντα, ὥστε πανταχοῦ πάντα καὶ πᾶν πᾶν καὶ ἕκαστον πᾶν καὶ ἄπειρος ἡ αἴγλη· ἕκαστον γὰρ αὐτῶν μέγα, ἐπεὶ καὶ τὸ μικρὸν μέγα· καὶ ἥλιος ἐκεῖ πάντα ἄστρα, καὶ ἕκαστον ἥλιος αὖ καὶ πάντα. Ἐξέχει δ’ ἐν ἑκάστῳ ἄλλο, ἐμφαίνει δὲ καὶ πάντα. Ἔστι δὲ καὶ κίνησις καθαρά· οὐ γὰρ συγχεῖ αὐτὴν ἰοῦσαν ὃ κινεῖ ἕτερον αὐτῆς ὑπάρχον· καὶ ἡ στάσις οὐ παρακινουμένη, ὅτι μὴ μέμικται τῷ μὴ στασίμῳ· καὶ τὸ καλὸν καλόν, ὅτι μὴ ἐν τῷ 〈μὴ〉 καλῷ. Βέβηκε δὲ ἕκαστος οὐκ ἐπ’ ἀλλοτρίας οἷον γῆς, ἀλλ’ ἔστιν ἑκάστῳ ἐν ᾧ ἐστιν αὐτὸ ὅ ἐστι, καὶ συνθεῖ αὐτῷ οἷον πρὸς τὸ ἄνω ἰόντι τὸ ὅθεν ἐστί, καὶ οὐκ αὐτὸς μὲν ἄλλο, ἡ χώρα δὲ αὐτοῦ ἄλλο. Καὶ γὰρ τὸ ὑποκείμενον νοῦς καὶ αὐτὸς νοῦς· οἷον εἴ τις καὶ τοῦτον τὸν οὐρανὸν τὸν ὁρώμενον φωτοειδῆ ὄντα τοῦτο τὸ φῶς τὸ ἐξ αὐτοῦ φῦναι νοήσειε τὰ ἄστρα. Ἐνταῦθα μὲν οὖν οὐκ ἐκ μέρους ἄλλο ἄλλου γίνοιτο ἄν, καὶ εἴη ἂν μόνον ἕκαστον μέρος, ἐκεῖ δὲ ἐξ ὅλου ἀεὶ ἕκαστον καὶ ἅμα ἕκαστον καὶ ὅλον· φαντάζεται μὲν γὰρ μέρος, ἐνορᾶται δὲ τῷ ὀξεῖ τὴν ὄψιν ὅλον, οἷον εἴ τις γένοιτο τὴν ὄψιν τοιοῦτος, οἷος ὁ Λυγκεὺς ἐλέγετο καὶ τὰ εἴσω τῆς γῆς ὁρᾶν τοῦ μύθου τοὺς ἐκεῖ αἰνιττομένου ὀφθαλμούς. Τῆς δὲ ἐκεῖ θέας οὔτε κάματός ἐστιν οὔτ’ ἐστὶ πλήρωσις εἰς τὸ παύσασθαι θεωμένῳ· οὔτε γὰρ κένωσις ἦν, ἵνα ἥκων εἰς πλήρωσιν καὶ τέλος ἀρκεσθῇ, οὔτε τὸ μὲν ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο, ἵνα ἑτέρῳ τῶν ἐν αὐτῷ τὰ τοῦ ἑτέρου μὴ ἀρέσκοντα ᾖ· ἄτρυτά τε τὰ ἐκεῖ. Ἀλλ’ ἔστι τὸ ἀπλήρωτον τῷ μὴ τὴν πλήρωσιν καταφρονεῖν ποιεῖν τοῦ πεπληρωκότος· ὁρῶν γὰρ μᾶλλον ὁρᾷ, καὶ καθορῶν ἄπειρον αὑτὸν καὶ τὰ ὁρώμενα τῇ ἑαυτοῦ συνέπεται φύσει. Καὶ ἡ ζωὴ μὲν οὐδενὶ κάματον ἔχει, ὅταν ᾖ καθαρά· τὸ δ’ ἄριστα ζῶν τί ἂν κάμοι; Ἡ δὲ ζωὴ σοφία, σοφία δὲ οὐ πορισθεῖσα λογισμοῖς, ὅτι ἀεὶ ἦν πᾶσα καὶ ἐλλείπουσα οὐδενί, ἵνα ζητήσεως δεηθῇ· ἀλλ’ ἔστιν ἡ πρώτη καὶ οὐκ ἀπ’ ἄλλης· καὶ ἡ οὐσία αὐτὴ σοφία, ἀλλ’ οὐκ αὐτός, εἶτα σοφός. Διὰ τοῦτο δὲ οὐδεμία μείζων, καὶ ἡ αὐτοεπιστήμη ἐνταῦθα πάρεδρος τῷ νῷ τῷ συμπροφαίνεσθαι, οἷον λέγουσι κατὰ μίμησιν καὶ τῷ Διὶ τὴν Δίκην. Πάντα γὰρ τὰ τοιαῦτα ἐκεῖ οἷον ἀγάλματα παρ’ αὐτῶν ἐνορώμενα, ὥστε θέαμα εἶναι ὑπερευδαιμόνων θεατῶν. Τῆς μὲν οὖν σοφίας τὸ μέγεθος καὶ τὴν δύναμιν ἄν τις κατίδοι, ὅτι μετ’ αὐτῆς ἔχει καὶ πεποίηκε τὰ ὄντα, καὶ πάντα ἠκολούθησε, καὶ ἔστιν αὐτὴ τὰ ὄντα, καὶ συνεγένετο αὐτῇ, καὶ ἓν ἄμφω, καὶ ἡ οὐσία ἡ ἐκεῖ σοφία. Ἀλλ’ ἡμεῖς εἰς σύνεσιν οὐκ ἤλθομεν, ὅτι καὶ τὰς ἐπιστήμας θεωρήματα καὶ συμφόρησιν νενομίκαμεν προτάσεων εἶναι· τὸ δὲ οὐδ’ ἐν ταῖς ἐνταῦθα ἐπιστήμαις. Εἰ δέ τις περὶ τούτων ἀμφισβητεῖ, ἐατέον ταύτας ἐν τῷ παρόντι. Περὶ δὲ τῆς ἐκεῖ ἐπιστήμης, ἣν δὴ καὶ ὁ Πλάτων κατιδών φησιν· οὐδ’ ἥτις ἐστὶν ἄλλη ἐν ἄλλῳ, ὅπως δέ, εἴασε ζητεῖν καὶ ἀνευρίσκειν, εἴπερ ἄξιοι τῆς προσηγορίας φαμὲν εἶναι—ἴσως οὖν βέλτιον ἐντεῦθεν τὴν ἀρχὴν ποιήσασθαι.

5 Πάντα δὴ τὰ γινόμενα, εἴτε τεχνητὰ εἴτε φυσικὰ εἴη, σοφία τις ποιεῖ, καὶ ἡγεῖται τῆς ποιήσεως πανταχοῦ σοφία. Ἀλλ’ εἰ δή τις κατ’ αὐτὴν τὴν σοφίαν ποιοῖ, ἔστωσαν μὲν αἱ τέχναι τοιαῦται. Ἀλλ’ ὁ τεχνίτης πάλιν αὖ εἰς σοφίαν φυσικὴν ἔρχεται, καθ’ ἣν γεγένηται, οὐκέτι συντεθεῖσαν ἐκ θεωρημάτων, ἀλλ’ ὅλην ἕν τι, οὐ τὴν συγκειμένην ἐκ πολλῶν εἰς ἕν, ἀλλὰ μᾶλλον ἀναλυομένην εἰς πλῆθος ἐξ ἑνός. Εἰ μὲν οὖν ταύτην τις πρώτην θήσεται, ἀρκεῖ· οὐκέτι γὰρ ἐξ ἄλλου οὖσα οὐδ’ ἐν ἄλλῳ. Εἰ δὲ τὸν μὲν λόγον ἐν τῇ φύσει, τούτου δὲ ἀρχὴν φήσουσι τὴν φύσιν, πόθεν ἕξει φήσομεν καὶ εἰ ἐξ ἄλλου ἐκείνου. Εἰ μὲν ἐξ αὑτοῦ, στησόμεθα· εἰ δὲ εἰς νοῦν ἥξουσιν, ἐνταῦθα ὀπτέον, εἰ ὁ νοῦς ἐγέννησε τὴν σοφίαν· καὶ εἰ φήσουσι, πόθεν; Εἰ δὲ ἐξ αὑτοῦ, ἀδύνατον ἄλλως ἢ αὐτὸν ὄντα σοφίαν. Ἡ ἄρα ἀληθινὴ σοφία οὐσία, καὶ ἡ ἀληθινὴ οὐσία σοφία, καὶ ἡ ἀξία καὶ τῇ οὐσίᾳ παρὰ τῆς σοφίας, καί, ὅτι παρὰ τῆς σοφίας, οὐσία ἀληθής. Διὸ καὶ ὅσαι οὐσίαι σοφίαν οὐκ ἔχουσι, τῷ μὲν διὰ σοφίαν τινὰ γεγονέναι οὐσία, τῷ δὲ μὴ ἔχειν ἐν αὐταῖς σοφίαν, οὐκ ἀληθιναὶ οὐσίαι. Οὐ τοίνυν δεῖ νομίζειν ἐκεῖ ἀξιώματα ὁρᾶν τοὺς θεοὺς οὐδὲ τοὺς ἐκεῖ ὑπερευδαίμονας, ἀλλ’ ἕκαστα τῶν λεγομένων ἐκεῖ καλὰ ἀγάλματα, οἷα ἐφαντάζετό τις ἐν τῇ σοφοῦ ἀνδρὸς ψυχῇ εἶναι, ἀγάλματα δὲ οὐ γεγραμμένα, ἀλλὰ ὄντα. Διὸ καὶ τὰς ἰδέας ὄντα ἔλεγον εἶναι οἱ παλαιοὶ καὶ οὐσίας.

6 Δοκοῦσι δέ μοι καὶ οἱ Αἰγυπτίων σοφοί, εἴτε ἀκριβεῖ ἐπιστήμῃ λαβόντες εἴτε καὶ συμφύτῳ, περὶ ὧν ἐβούλοντο διὰ σοφίας δεικνύναι, μὴ τύποις γραμμάτων διεξοδεύουσι λόγους καὶ προτάσεις μηδὲ μιμουμένοις φωνὰς καὶ προφορὰς ἀξιωμάτων κεχρῆσθαι, ἀγάλματα δὲ γράψαντες καὶ ἓν ἕκαστον ἑκάστου πράγματος ἄγαλμα ἐντυπώσαντες ἐν τοῖς ἱεροῖς τὴν ἐκεῖ οὐ διέξοδον ἐμφῆναι, ὡς ἄρα τις καὶ ἐπιστήμη καὶ σοφία ἕκαστόν ἐστιν ἄγαλμα καὶ ὑποκείμενον καὶ ἀθρόον καὶ οὐ διανόησις οὐδὲ βούλευσις. Ὕστερον δὲ ἀπ’ αὐτῆς ἀθρόας οὔσης εἴδωλον ἐν ἄλλῳ ἐξειλιγμένον ἤδη καὶ λέγον αὐτὸ ἐν διεξόδῳ καὶ τὰς αἰτίας, δι’ ἃς οὕτω, ἐξευρίσκον, ὡς τὸ καλῶς οὕτως ἔχοντος τοῦ γεγενημένου θαυμάσαι. Εἴ τις οἶδε, θαυμάσαι ἔφη τὴν σοφίαν, πῶς αὐτὴ αἰτίας οὐκ ἔχουσα τῆς οὐσίας, δι’ ἃς οὕτω, παρέχει τοῖς ποιουμένοις κατ’ αὐτήν. Τὸ καλῶς ἄρα οὕτως καὶ τὸ ἐκ ζητήσεως ἂν μόλις ἢ οὐδ’ ὅλως φανέν, ὅτι δεῖ οὕτως, εἴπερ τις ἐξεύροι, πρὸ ζητήσεως καὶ πρὸ λογισμοῦ ὑπάρχειν οὕτως· οἷον—λάβωμεν γὰρ ἐφ’ ἑνὸς μεγάλου ὃ λέγω, ὅπερ ἁρμόσει καὶ ἐπὶ πάντων—

7 τοῦτο δὴ τὸ πᾶν, ἐπείπερ συγχωροῦμεν παρ’ ἄλλου αὐτὸ εἶναι καὶ τοιοῦτον εἶναι, ἆρα οἰόμεθα τὸν ποιητὴν αὐτοῦ ἐπινοῆσαι παρ’ αὑτῷ γῆν καὶ ταύτην ἐν μέσῳ δεῖν στῆναι, εἶτα ὕδωρ καὶ ἐπὶ τῇ γῇ τοῦτο, καὶ τὰ ἄλλα ἐν τάξει μέχρι τοῦ οὐρανοῦ, εἶτα ζῷα πάντα καὶ τούτοις μορφὰς τοιαύτας ἑκάστῳ, ὅσαι νῦν εἰσι, καὶ τὰ ἔνδον ἑκάστοις σπλάγχνα καὶ τὰ ἔξω μέρη, εἶτα διατεθέντα ἕκαστα παρ’ αὑτῷ οὕτως ἐπιχειρεῖν τῷ ἔργῳ; Ἀλλ’ οὔτε ἡ ἐπίνοια δυνατὴ ἡ τοιαύτη—πόθεν γὰρ ἐπῆλθεν οὐπώποτε ἑωρακότι; —οὔτε ἐξ ἄλλου λαβόντι δυνατὸν ἦν ἐργάσασθαι, ὅπως νῦν οἱ δημιουργοὶ ποιοῦσι χερσὶ καὶ ὀργάνοις χρώμενοι· ὕστερον γὰρ καὶ χεῖρες καὶ πόδες. Λείπεται τοίνυν εἶναι μὲν πάντα ἐν ἄλλῳ, οὐδενὸς δὲ μεταξὺ ὄντος τῇ ἐν τῷ ὄντι πρὸς ἄλλο γειτονείᾳ οἷον ἐξαίφνης ἀναφανῆναι ἴνδαλμα καὶ εἰκόνα ἐκείνου εἴτε αὐτόθεν εἴτε ψυχῆς διακονησαμένης— διαφέρει γὰρ οὐδὲν ἐν τῷ παρόντι—ἢ ψυχῆς τινος. Ἀλλ’ οὖν ἐκεῖθεν ἦν σύμπαντα ταῦτα, καὶ καλλιόνως ἐκεῖ· τὰ γὰρ τῇδε καὶ μέμικται, καὶ οὐκ ἐκεῖνα μέμικται. Ἀλλ’ οὖν εἴδεσι κατέσχηται ἐξ ἀρχῆς εἰς τέλος, πρῶτον μὲν ἡ ὕλη τοῖς τῶν στοιχείων εἴδεσιν, εἶτ’ ἐπὶ εἴδεσιν εἴδη ἄλλα, εἶτα πάλιν ἕτερα· ὅθεν καὶ χαλεπὸν εὑρεῖν τὴν ὕλην ὑπὸ πολλοῖς εἴδεσι κρυφθεῖσαν. Ἐπεὶ δὲ καὶ αὕτη εἶδός τι ἔσχατον, πᾶν εἶδος· τὸ δὲ καὶ πάντα εἴδη· τὸ γὰρ παράδειγμα εἶδος ἦν· ἐποιεῖτο δὲ ἀψοφητί, ὅτι πᾶν τὸ ποιῆσαν καὶ οὐσία καὶ εἶδος· διὸ καὶ ἄπονος [καὶ οὕτως] ἡ δημιουργία. Καὶ παντὸς δὲ ἦν, ὡς ἂν πᾶν. Οὐ τοίνυν ἦν τὸ ἐμποδίζον, καὶ νῦν δὲ ἐπικρατεῖ καίτοι ἄλλων ἄλλοις ἐμποδίων γινομένων· ἀλλ’ οὐκ αὐτῇ οὐδὲ νῦν· μένει γὰρ ὡς πᾶν. Ἐδόκει δέ μοι, ὅτι καί, εἰ ἡμεῖς ἀρχέτυπα καὶ οὐσία καὶ εἴδη ἅμα καὶ τὸ εἶδος τὸ ποιοῦν ἐνταῦθα ἦν ἡμῶν οὐσία, ἐκράτησεν ἂν ἄνευ πόνων ἡ ἡμετέρα δημιουργία. Καίτοι καὶ ἄνθρωπος δημιουργεῖ εἶδος αὐτοῦ ἄλλο ὅ ἐστι γενόμενος· ἀπέστη γὰρ τοῦ εἶναι τὸ πᾶν νῦν ἄνθρωπος γενόμενος· παυσάμενος δὲ τοῦ ἄνθρωπος εἶναι μετεωροπορεῖ φησι καὶ πάντα τὸν κόσμον διοικεῖ· γενόμενος γὰρ τοῦ ὅλου τὸ ὅλον ποιεῖ. Ἀλλ’ οὗ χάριν ὁ λόγος, ὅτι ἔχεις μὲν σὺ αἰτίαν εἰπεῖν δι’ ἣν ἐν μέσῳ ἡ γῆ καὶ διὰ τί στρογγύλη καὶ ὁ λοξὸς διότι ὡδί· ἐκεῖ δὲ οὔ, διότι οὕτως ἐχρῆν, διὰ τοῦτο οὕτω βεβούλευται, ἀλλ’ ὅτι οὕτως ἔχει ὡς ἔστι, διὰ τοῦτο καὶ ταῦτα ἔχει καλῶς· οἷον εἰ πρὸ τοῦ συλλογισμοῦ τῆς αἰτίας τὸ συμπέρασμα, οὐ παρὰ τῶν προτάσεων· οὐ γὰρ ἐξ ἀκολουθίας οὐδ’ ἐξ ἐπινοίας, ἀλλὰ πρὸ ἀκολουθίας καὶ πρὸ ἐπινοίας· ὕστερα γὰρ πάντα ταῦτα, καὶ λόγος καὶ ἀπόδειξις καὶ πίστις. Ἐπεὶ γὰρ ἀρχή, αὐτόθεν πάντα ταῦτα καὶ ὧδε· καὶ τὸ μὴ ζητεῖν αἰτίας ἀρχῆς οὕτω καλῶς λέγεται, καὶ τῆς τοιαύτης ἀρχῆς τῆς τελείας, ἥτις ταὐτὸν τῷ τέλει· ἥτις δ’ ἀρχὴ καὶ τέλος, αὕτη τὸ πᾶν ὁμοῦ καὶ ἀνελλιπής.

8 Καλὸν οὖν πρώτως, καὶ ὅλον δὲ καὶ πανταχοῦ ὅλον, ἵνα μηδὲ μέρη ἀπολείπηται τῷ καλῷ ἐλλείπειν, τίς οὖν οὐ φήσει καλόν; Οὐ γὰρ δὴ ὃ μὴ ὅλον αὐτό, ἀλλ’ ὃ μέρος ἔχον ἢ μηδέ τι αὐτοῦ ἔχον. Ἢ εἰ μὴ ἐκεῖνο καλόν, τί ἂν ἄλλο; Τὸ γὰρ πρὸ αὐτοῦ οὐδὲ καλὸν ἐθέλει εἶναι· τὸ γὰρ πρώτως εἰς θέαν παρελθὸν τῷ εἶδος εἶναι καὶ θέαμα νοῦ τοῦτο καὶ ἀγαστὸν ὀφθῆναι. Διὸ καὶ Πλάτων, τοῦτο σημῆναι θέλων εἴς τι τῶν ἐνεργεστέρων ὡς πρὸς ἡμᾶς, ἀποδεξάμενον ποιεῖ τὸν δημιουργὸν τὸ ἀποτελεσθέν, διὰ τούτου ἐνδείξασθαι θέλων τὸ τοῦ παραδείγματος καὶ τῆς ἰδέας κάλλος ὡς ἀγαστόν. Πᾶν γὰρ τὸ κατὰ ἄλλο ποιηθὲν ὅταν τις θαυμάσῃ ἐπ’ ἐκεῖνο ἔχει τὸ θαῦμα, καθ’ ὅ ἐστι πεποιημένον. Εἰ δ’ ἀγνοεῖ ὃ πάσχει, θαῦμα οὐδέν· ἐπεὶ καὶ οἱ ἐρῶντες καὶ ὅλως οἱ τὸ τῇδε κάλλος τεθαυμακότες ἀγνοοῦσιν ὅτι δι’ ἐκεῖνο· δι’ ἐκεῖνο γάρ. Ὅτι δὲ εἰς τὸ παράδειγμα ἀνάγει τὸ »ἠγάσθη» δῆλον ποιεῖ ἐπίτηδες τὸ ἑξῆς τῆς λέξεως λαβών· εἶπε γάρ· ἠγάσθη τε καὶ ἔτι μᾶλλον πρὸς τὸ παράδειγμα αὐτὸ ἐβουλήθη ἀφομοιῶσαι, τὸ κάλλος τοῦ παραδείγματος οἷόν ἐστιν ἐνδεικνύμενος διὰ τὸ ἐκ τούτου τὸ γενόμενον καλὸν καὶ αὐτὸ ὡς εἰκόνα ἐκείνου εἰπεῖν· ἐπεὶ καὶ εἰ μὴ ἐκεῖνο ἦν τὸ ὑπέρκαλον κάλλει ἀμηχάνῳ, τί ἂν τούτου τοῦ ὁρωμένου ἦν κάλλιον; Ὅθεν οὐκ ὀρθῶς οἱ μεμφόμενοι τούτῳ, εἰ μὴ ἄρα καθόσον μὴ ἐκεῖνό ἐστι.

9 Τοῦτον τοίνυν τὸν κόσμον, ἑκάστου τῶν μερῶν μένοντος ὅ ἐστι καὶ μὴ συγχεομένου, λάβωμεν τῇ διανοίᾳ, εἰς ἓν ὁμοῦ πάντα, ὡς οἷόν τε, ὥστε ἑνὸς ὁτουοῦν προφαινομένου, οἷον τῆς ἔξω σφαίρας οὔσης, ἀκολουθεῖν εὐθὺς καὶ τὴν ἡλίου καὶ ὁμοῦ τῶν ἄλλων ἄστρων τὴν φαντασίαν, καὶ γῆν καὶ θάλασσαν καὶ πάντα τὰ ζῷα ὁρᾶσθαι, οἷον ἐπὶ σφαίρας διαφανοῦς καὶ ἔργῳ ἂν γένοιτο πάντα ἐνορᾶσθαι. Ἔστω οὖν ἐν τῇ ψυχῇ φωτεινή τις φαντασία σφαίρας ἔχουσα πάντα ἐν αὐτῇ, εἴτε κινούμενα εἴτε ἑστηκότα, ἢ τὰ μὲν κινούμενα, τὰ δ’ ἑστηκότα. Φυλάττων δὲ ταύτην ἄλλην παρὰ σαυτῷ ἀφελὼν τὸν ὄγκον λάβε· ἄφελε δὲ καὶ τοὺς τόπους καὶ τὸ τῆς ὕλης ἐν σοὶ φάντασμα, καὶ μὴ πειρῶ αὐτῆς ἄλλην σμικροτέραν λαβεῖν τῷ ὄγκῳ, θεὸν δὲ καλέσας τὸν πεποιηκότα ἧς ἔχεις τὸ φάντασμα εὖξαι ἐλθεῖν. Ὁ δὲ ἥκοι τὸν αὐτοῦ κόσμον φέρων μετὰ πάντων τῶν ἐν αὐτῷ θεῶν εἷς ὢν καὶ πάντες, καὶ ἕκαστος πάντες συνόντες εἰς ἕν, καὶ ταῖς μὲν δυνάμεσιν ἄλλοι, τῇ δὲ μιᾷ ἐκείνῃ τῇ πολλῇ πάντες εἷς· μᾶλλον δὲ ὁ εἷς πάντες· οὐ γὰρ ἐπιλείπει αὐτός, ἢν πάντες ἐκεῖνοι γένωνται· ὁμοῦ δέ εἰσι καὶ ἕκαστος χωρὶς αὖ ἐν στάσει ἀδιαστάτῳ οὐ μορφὴν αἰσθητὴν οὐδεμίαν ἔχων—ἤδη γὰρ ἂν ὁ μὲν ἄλλοθι, ὁ δέ που ἀλλαχόθι ἦν, καὶ ἕκαστος δὲ οὐ πᾶς ἐν αὐτῷ—οὐδὲ μέρη ἄλλα ἔχων ἄλλοις ἢ αὐτῷ, οὐδὲ ἕκαστον οἷον δύναμις κερματισθεῖσα καὶ τοσαύτη οὖσα, ὅσα τὰ μέρη μετρούμενα. Τὸ δέ ἐστι [τὸ πᾶν] δύναμις πᾶσα, εἰς ἄπειρον μὲν ἰοῦσα, εἰς ἄπειρον δὲ δυναμένη· καὶ οὕτως ἐστὶν ἐκεῖνος μέγας, ὡς καὶ τὰ μέρη αὐτοῦ ἄπειρα γεγονέναι. Ποῦ γάρ τι ἔστιν εἰπεῖν, ὅπου μὴ φθάνει; Μέγας μὲν οὖν καὶ ὅδε ὁ οὐρανὸς καὶ αἱ ἐν αὐτῷ πᾶσαι δυνάμεις ὁμοῦ, ἀλλὰ μείζων ἂν ἦν καὶ ὁπόσος οὐδ’ ἂν ἦν εἰπεῖν, εἰ μή τις αὐτῷ συνῆν σώματος δύναμις μικρά. Καίτοι μεγάλας ἄν τις φήσειε πυρὸς καὶ τῶν ἄλλων σωμάτων τὰς δυνάμεις· ἀλλὰ ἤδη ἀπειρίᾳ δυνάμεως ἀληθινῆς φαντάζονται καίουσαι καὶ φθείρουσαι καὶ θλίβουσαι καὶ πρὸς γένεσιν τῶν ζῴων ὑπουργοῦσαι. Ἀλλὰ ταῦτα μὲν φθείρει, ὅτι καὶ φθείρεται, καὶ συγγεννᾷ, ὅτι καὶ αὐτὰ γίνεται· ἡ δὲ δύναμις ἡ ἐκεῖ μόνον τὸ εἶναι ἔχει καὶ μόνον τὸ καλὸν εἶναι. Ποῦ γὰρ ἂν εἴη τὸ καλὸν ἀποστερηθὲν τοῦ εἶναι; Ποῦ δ’ ἂν ἡ οὐσία τοῦ καλὸν εἶναι ἐστερημένη; Ἐν τῷ γὰρ ἀπολειφθῆναι τοῦ καλοῦ ἐλλείπει καὶ τῇ οὐσίᾳ. Διὸ καὶ τὸ εἶναι ποθεινόν ἐστιν, ὅτι ταὐτὸν τῷ καλῷ, καὶ τὸ καλὸν ἐράσμιον, ὅτι τὸ εἶναι. Πότερον δὲ ποτέρου αἴτιον τί χρὴ ζητεῖν οὔσης τῆς φύσεως μιᾶς; Ἥδε μὲν γὰρ ἡ ψευδὴς οὐσία δεῖται ἐπακτοῦ εἰδώλου καλοῦ, ἵνα καὶ καλὸν φαίνηται καὶ ὅλως ᾖ, καὶ κατὰ τοσοῦτόν ἐστι, καθόσον μετείληφε κάλλους τοῦ κατὰ τὸ εἶδος, καὶ λαβοῦσα, ὅσῳ ἂν λάβῃ, μᾶλλον τελειοτέρα· μᾶλλον γὰρ οὐσία ᾗ καλή.

10 Διὰ τοῦτο καὶ ὁ Ζεὺς καίπερ ὢν πρεσβύτατος τῶν ἄλλων θεῶν, ὧν αὐτὸς ἡγεῖται, πρῶτος πορεύεται ἐπὶ τὴν τούτου θέαν, οἱ δὲ ἕπονται θεοὶ ἄλλοι καὶ δαίμονες καὶ ψυχαί, αἳ ταῦτα ὁρᾶν δύνανται. Ὁ δὲ ἐκφαίνεται αὐτοῖς ἔκ τινος ἀοράτου τόπου καὶ ἀνατείλας ὑψοῦ ἐπ’ αὐτῶν κατέλαμψε μὲν πάντα καὶ ἔπλησεν αὐγῆς καὶ ἐξέπληξε μὲν τοὺς κάτω, καὶ ἐστράφησαν ἰδεῖν οὐ δεδυνημένοι οἷα ἥλιον. Οἱ μὲν ἄρ’ αὐτοῦ ἀνέχονταί τε καὶ βλέπουσιν, οἱ δὲ ταράττονται, ὅσῳ ἂν ἀφεστήκωσιν αὐτοῦ. Ὁρῶντες δὲ οἱ δυνηθέντες ἰδεῖν εἰς αὐτὸν μὲν πάντες βλέπουσι καὶ εἰς τὸ αὐτοῦ· οὐ ταὐτὸν δὲ ἕκαστος ἀεὶ θέαμα κομίζεται, ἀλλ’ ὁ μὲν ἀτενὲς ἰδὼν ἐκλάμπουσαν εἶδε τὴν τοῦ δικαίου πηγὴν καὶ φύσιν, ἄλλος δὲ τῆς σωφροσύνης ἐπλήσθη τοῦ θεάματος, οὐχ οἵαν ἄνθρωποι παρ’ αὐτοῖς, ὅταν ἔχωσι· μιμεῖται γὰρ αὕτη ἀμῃγέπῃ ἐκείνην· ἡ δὲ ἐπὶ πᾶσι περὶ πᾶν τὸ οἷον μέγεθος αὐτοῦ ἐπιθέουσα τελευταία ὁρᾶται, οἷς πολλὰ ἤδη ὤφθη ἐναργῆ θεάματα, οἱ θεοὶ καθ’ ἕνα καὶ πᾶς ὁμοῦ, αἱ ψυχαὶ αἱ πάντα ἐκεῖ ὁρῶσαι καὶ ἐκ τῶν πάντων γενόμεναι, ὥστε πάντα περιέχειν καὶ αὐταὶ ἐξ ἀρχῆς εἰς τέλος· καί εἰσιν ἐκεῖ καθόσον ἂν αὐτῶν πεφύκῃ εἶναι ἐκεῖ, πολλάκις δὲ αὐτῶν καὶ τὸ πᾶν ἐκεῖ, ὅταν μὴ ὦσι διειλημμέναι. Ταῦτα οὖν ὁρῶν ὁ Ζεύς, καὶ εἴ τις ἡμῶν αὐτῷ συνεραστής, τὸ τελευταῖον ὁρᾷ μένον ἐπὶ πᾶσιν ὅλον τὸ κάλλος, καὶ κάλλους μετασχὼν τοῦ ἐκεῖ· ἀποστίλβει γὰρ πάντα καὶ πληροῖ τοὺς ἐκεῖ γενομένους, ὡς καλοὺς καὶ αὐτοὺς γενέσθαι, ὁποῖοι πολλάκις ἄνθρωποι εἰς ὑψηλοὺς ἀναβαίνοντες τόπους τὸ ξανθὸν χρῶμα ἐχούσης τῆς γῆς τῆς ἐκεῖ ἐπλήσθησαν ἐκείνης τῆς χρόας ὁμοιωθέντες τῇ ἐφ’ ἧς ἐβεβήκεσαν. Ἐκεῖ δὲ χρόα ἡ ἐπανθοῦσα κάλλος ἐστί, μᾶλλον δὲ πᾶν χρόα καὶ κάλλος ἐκ βάθους· οὐ γὰρ ἄλλο τὸ καλὸν ὡς ἐπανθοῦν. Ἀλλὰ τοῖς μὴ ὅλον ὁρῶσιν ἡ προσβολὴ μόνη ἐνομίσθη, τοῖς δὲ διὰ παντὸς οἷον οἰνωθεῖσι καὶ πληρωθεῖσι τοῦ νέκταρος, ἅτε δι’ ὅλης τῆς ψυχῆς τοῦ κάλλους ἐλθόντος, οὐ θεαταῖς μόνον ὑπάρχει γενέσθαι. Οὐ γὰρ ἔτι τὸ μὲν ἔξω, τὸ δ’ αὖ τὸ θεώμενον ἔξω, ἀλλ’ ἔχει τὸ ὀξέως ὁρῶν ἐν αὐτῷ τὸ ὁρώμενον, καὶ ἔχων τὰ πολλὰ ἀγνοεῖ ὅτι ἔχει καὶ ὡς ἔξω ὂν βλέπει, ὅτι ὡς ὁρώμενον βλέπει καὶ ὅτι θέλει βλέπειν. Πᾶν δὲ ὅ τις ὡς θεατὸν βλέπει ἔξω βλέπει. Ἀλλὰ χρὴ εἰς αὑτὸν ἤδη μεταφέρειν καὶ βλέπειν ὡς ἓν καὶ βλέπειν ὡς αὑτόν, ὥσπερ εἴ τις ὑπὸ θεοῦ κατασχεθεὶς φοιβόληπτος ἢ ὑπό τινος Μούσης ἐν αὑτῷ ἂν ποιοῖτο τοῦ θεοῦ τὴν θέαν, εἰ δύναμιν ἔχοι ἐν αὑτῷ θεὸν βλέπειν.

11 Εἰ δέ τις ἡμῶν ἀδυνατῶν ἑαυτὸν ὁρᾶν, ὑπ’ ἐκείνου τοῦ θεοῦ ἐπὰν καταληφθεὶς εἰς τὸ ἰδεῖν προφέρῃ τὸ θέαμα, ἑαυτὸν προφέρει καὶ εἰκόνα αὐτοῦ καλλωπισθεῖσαν βλέπει, ἀφεὶς δὲ τὴν εἰκόνα καίπερ καλὴν οὖσαν εἰς ἓν αὑτῷ ἐλθὼν καὶ μηκέτι σχίσας ἓν ὁμοῦ πάντα ἐστὶ μετ’ ἐκείνου τοῦ θεοῦ ἀψοφητὶ παρόντος, καὶ ἔστι μετ’ αὐτοῦ ὅσον δύναται καὶ θέλει, εἰ δ’ ἐπιστραφείη εἰς δύο, καθαρὸς μένων ἐφεξῆς ἐστιν αὐτῷ, ὥστε αὐτῷ παρεῖναι ἐκείνως πάλιν, εἰ πάλιν ἐπ’ αὐτὸν στρέφοι, ἐν δὲ τῇ ἐπιστροφῇ κέρδος τοῦτ’ ἔχει· ἀρχόμενος αἰσθάνεται αὑτοῦ, ἕως ἕτερός ἐστι· δραμὼν δὲ εἰς τὸ εἴσω ἔχει πᾶν, καὶ ἀφεὶς τὴν αἴσθησιν εἰς τοὐπίσω τοῦ ἕτερος εἶναι φόβῳ εἷς ἐστιν ἐκεῖ· κἂν ἐπιθυμήσῃ ὡς ἕτερον ὂν ἰδεῖν, ἔξω αὑτὸν ποιεῖ. Δεῖ δὲ καταμανθάνοντα μὲν ἔν τινι τύπῳ αὐτοῦ μένοντα μετὰ τοῦ ζητεῖν γνωματεύειν αὐτόν, εἰς οἷον δὲ εἴσεισιν, οὕτω μαθόντα κατὰ πίστιν, ὡς ἐπὶ χρῆμα μακαριστὸν εἴσεισιν, ἤδη αὐτὸν δοῦναι εἰς τὸ εἴσω καὶ γενέσθαι ἀντὶ ὁρῶντος ἤδη θέαμα ἑτέρου θεωμένου, οἵοις ἐκεῖθεν ἥκει ἐκλάμποντα τοῖς νοήμασι. Πῶς οὖν ἔσται τις ἐν καλῷ μὴ ὁρῶν αὐτό; Ἢ ὁρῶν αὐτὸ ὡς ἕτερον οὐδέπω ἐν καλῷ, γενόμενος δὲ αὐτὸ οὕτω μάλιστα ἐν καλῷ. Εἰ οὖν ὅρασις τοῦ ἔξω, ὅρασιν μὲν οὐ δεῖ εἶναι ἢ οὕτως, ὡς ταὐτὸν τῷ ὁρατῷ· τοῦτο δὲ οἷον σύνεσις καὶ συναίσθησις αὐτοῦ εὐλαβουμένου μὴ τῷ μᾶλλον αἰσθάνεσθαι θέλειν ἑαυτοῦ ἀποστῆναι. Δεῖ δὲ κἀκεῖνο ἐνθυμεῖσθαι, ὡς τῶν μὲν κακῶν αἱ αἰσθήσεις τὰς πληγὰς ἔχουσι μείζους, ἥττους δὲ τὰς γνώσεις τῇ πληγῇ ἐκκρουομένας· νόσος γὰρ μᾶλλον ἔκπληξιν, ὑγίεια δὲ ἠρέμα συνοῦσα μᾶλλον ἂν σύνεσιν δοίη αὑτῆς· προσίζει γὰρ ἅτε οἰκεῖον καὶ ἑνοῦται· ἣ δ’ ἔστιν ἀλλότριον καὶ οὐκ οἰκεῖον, καὶ ταύτῃ διάδηλος τῷ σφόδρα ἕτερον ἡμῶν εἶναι δοκεῖν. Τὰ δὲ ἡμῶν καὶ ἡμεῖς ἀναίσθητοι· οὕτω δ’ ὄντες μάλιστα πάντων ἐσμὲν αὑτοῖς συνετοὶ τὴν ἐπιστήμην ἡμῶν καὶ ἡμᾶς ἓν πεποιηκότες. Κἀκεῖ τοίνυν, ὅτε μάλιστα ἴσμεν κατὰ νοῦν, ἀγνοεῖν δοκοῦμεν, τῆς αἰσθήσεως ἀναμένοντες τὸ πάθος, ἥ φησι μὴ ἑωρακέναι· οὐ γὰρ εἶδεν οὐδ’ ἂν τὰ τοιαῦτά ποτε ἴδοι. Τὸ οὖν ἀπιστοῦν ἡ αἴσθησίς ἐστιν, ὁ δὲ ἄλλος ἐστὶν ὁ ἰδών· ἤ, εἰ ἀπιστοῖ κἀκεῖνος, οὐδ’ ἂν αὐτὸν πιστεύσειεν εἶναι· οὐδὲ γὰρ οὐδ’ αὐτὸς δύναται ἔξω θεὶς ἑαυτὸν ὡς αἰσθητὸν ὄντα ὀφθαλμοῖς τοῖς τοῦ σώματος βλέπειν.

12 Ἀλλὰ εἴρηται, πῶς ὡς ἕτερος δύναται τοῦτο ποιεῖν, καὶ πῶς ὡς αὐτός. Ἰδὼν δή, εἴτε ὡς ἕτερος, εἴτε ὡς μείνας αὐτός, τί ἀπαγγέλλει; Ἢ θεὸν ἑωρακέναι τόκον ὠδίνοντα καλὸν καὶ πάντα δὴ ἐν αὑτῷ γεγεννηκότα καὶ ἄλυπον ἔχοντα τὴν ὠδῖνα ἐν αὑτῷ· ἡσθεὶς γὰρ οἷς ἐγέννα καὶ ἀγασθεὶς τῶν τόκων κατέσχε πάντα παρ’ αὐτῷ τὴν αὐτοῦ καὶ τὴν αὐτῶν ἀγλαΐαν ἀσμενίσας· ὁ δὲ καλῶν ὄντων καὶ καλλιόνων τῶν εἰς τὸ εἴσω μεμενηκότων μόνος ἐκ τῶν ἄλλων [Ζεὺς] παῖς ἐξεφάνη εἰς τὸ ἔξω. Ἀφ’ οὗ καὶ ὑστάτου παιδὸς ὄντος ἔστιν ἰδεῖν οἷον ἐξ εἰκόνος τινὸς αὐτοῦ, ὅσος ὁ πατὴρ ἐκεῖνος καὶ οἱ μείναντες παρ’ αὐτῷ ἀδελφοί. Ὁ δὲ οὔ φησι μάτην ἐλθεῖν παρὰ τοῦ πατρός· εἶναι γὰρ δεῖ αὐτοῦ ἄλλον κόσμον γεγονότα καλόν, ὡς εἰκόνα καλοῦ· μηδὲ γὰρ εἶναι θεμιτὸν εἰκόνα καλὴν μὴ εἶναι μήτε καλοῦ μήτε οὐσίας. Μιμεῖται δὴ τὸ ἀρχέτυπον πανταχῇ· καὶ γὰρ ζωὴν ἔχει καὶ τὸ τῆς οὐσίας, ὡς μίμημα, καὶ τὸ κάλλος εἶναι, ὡς ἐκεῖθεν· ἔχει δὲ καὶ τὸ ἀεὶ αὐτοῦ, ὡς εἰκών· ἢ ποτὲ μὲν ἕξει εἰκόνα, ποτὲ δὲ οὔ, οὐ τέχνῃ γενομένης τῆς εἰκόνος. Πᾶσα δὲ φύσει εἰκών ἐστιν, ὅσον ἂν τὸ ἀρχέτυπον μένῃ. Διὸ οὐκ ὀρθῶς, οἳ φθείρουσι τοῦ νοητοῦ μένοντος καὶ γεννῶσιν οὕτως, ὡς ποτὲ βουλευσαμένου τοῦ ποιοῦντος ποιεῖν. Ὅστις γὰρ τρόπος ποιήσεως τοιαύτης οὐκ ἐθέλουσι συνιέναι οὐδ’ ἴσασιν, ὅτι, ὅσον ἐκεῖνο ἐλλάμπει, οὐ μήποτε τὰ ἄλλα ἐλλείπῃ, ἀλλ’ ἐξ οὗ ἔστι καὶ ταῦτα ἔστιν· ἦν δ’ ἀεὶ καὶ ἔσται. Χρηστέον γὰρ τούτοις τοῖς ὀνόμασι τῇ τοῦ σημαίνειν ἐθέλειν ἀνάγκῃ.

13 Ὁ οὖν θεὸς ὁ εἰς τὸ μένειν ὡσαύτως δεδεμένος καὶ συγχωρήσας τῷ παιδὶ τοῦδε τοῦ παντὸς ἄρχειν—οὐ γὰρ ἦν αὐτῷ πρὸς τρόπου τὴν ἐκεῖ ἀρχὴν ἀφέντι νεωτέραν αὐτοῦ καὶ ὑστέραν μεθέπειν κόρον ἔχοντι τῶν καλῶν —ταῦτ’ ἀφεὶς ἔστησέ τε τὸν αὐτοῦ πατέρα εἰς ἑαυτόν, καὶ μέχρις αὐτοῦ πρὸς τὸ ἄνω· ἔστησε δ’ αὖ καὶ τὰ εἰς θάτερα ἀπὸ τοῦ παιδὸς ἀρξάμενα εἶναι μετ’ αὐτόν, ὥστε μεταξὺ ἀμφοῖν γενέσθαι τῇ τε ἑτερότητι τῆς πρὸς τὸ ἄνω ἀποτομῆς καὶ τῷ ἀνέχοντι ἀπὸ τοῦ μετ’ αὐτὸν πρὸς τὸ κάτω δεσμῷ, μεταξὺ ὢν πατρός τε ἀμείνονος καὶ ἥττονος υἱέος. Ἀλλ’ ἐπειδὴ ὁ πατὴρ αὐτῷ μείζων ἢ κατὰ κάλλος ἦν, πρώτως αὐτὸς ἔμεινε καλός, καίτοι καλῆς καὶ τῆς ψυχῆς οὔσης· ἀλλ’ ἔστι καλλίων καὶ ταύτης, ὅτι ἴχνος αὐτῇ αὐτοῦ, καὶ τούτῳ ἐστὶ καλὴ μὲν τὴν φύσιν, καλλίων δέ, ὅταν ἐκεῖ βλέπῃ. Εἰ οὖν ἡ ψυχὴ ἡ τοῦ παντός, ἵνα γνωριμώτερον λέγωμεν, καὶ ἡ Ἀφροδίτη αὐτὴ καλή, τίς ἐκεῖνος; Εἰ μὲν γὰρ παρ’ αὐτῆς, πόσον ἂν εἴη ἐκεῖνο; Εἰ δὲ παρ’ ἄλλου, παρὰ τίνος ψυχὴ καὶ τὸ ἐπακτὸν καὶ τὸ συμφυὲς τῇ οὐσίᾳ αὐτῆς κάλλος ἔχει; Ἐπεὶ καί, ὅταν καὶ αὐτοὶ καλοί, τῷ αὑτῶν εἶναι, αἰσχροὶ δὲ ἐπ’ ἄλλην μεταβαίνοντες φύσιν· καὶ γινώσκοντες μὲν ἑαυτοὺς καλοί, αἰσχροὶ δὲ ἀγνοοῦντες. Ἐκεῖ οὖν κἀκεῖθεν τὸ καλόν. Ἆρ’ οὖν ἀρκεῖ τὰ εἰρημένα εἰς ἐναργῆ σύνεσιν ἀγαγεῖν τοῦ νοητοῦ τόπου, ἢ κατ’ ἄλλην ὁδὸν πάλιν αὖ δεῖ ἐπελθεῖν ὧδε;

V. 8 (31). Об умопостигаемой красоте^*

1 Поскольку мы утверждаем, что ставший созерцателем умопостигаемого космоса, понявший красоту истинного Ума, будет способен также уразуметь и Отца [этого высочайшего Ума], Того, Кто по ту сторону [всего порожденного Им],¹ постольку попытаемся же увидеть и сказать себе, насколько об этом можно говорить: как возможно созерцать красоту Ума и того [умопостигаемого] мира. Теперь, предположим, если хочешь, что есть два массивных камня, один — нестройный [букв.: «аритмичный»] и непричастный искусству, другой — уже побежденный искусством, [превращенный им] в статую некоего бога или человека: если бога, то одной из Харит или Муз, если человека, то не этого вот человека, но это должна быть статуя человека, созданная искусством из всех [видов] человеческой красоты. [В этом случае] камень, возникший благодаря искусству в красивом эйдосе, явит красоту не потому, что он камень (ибо тогда и другой [необработанный] камень был бы равно красив), но благодаря эйдосу, который искусство положило в этом камне.² Итак, [выходит, что сама по себе] материя не имеет красивого эйдоса, но он был в человеке, в уме [скульптора], и был прежде, чем пришел в камень; он был в демиурге [т. е. в скульпторе] не поскольку он обладал глазами или руками, но поскольку он был причастен искусству. Значит, эта красота содержалась в искусстве и была много лучше в самом искусстве, нежели в камне. Но если та красота, что в искусстве, в камень не приходит, но так и остается в искусстве, то иная, меньшая красота приходит из искусства в камень. И даже эта, меньшая, красота не остается чистой, такой, какой хотелось бы, чтобы она была в камне, но она существует в камне настолько, насколько камень уступает искусству. Если искусство творит то, что оно есть, и то, что имеет, — а творит оно согласно логосу того, что оно творит, — то оно само есть нечто большее, нечто красивейшее, чем внешние [произведенные им] вещи. Ибо насколько красота в своем движении в материю распространяется [т. е. приобретает пространственность], настолько ослабевает она сравнительно с той красотой, которая пребывает в единстве. Ибо все, что отступает от себя, разделяется и уменьшается: если это крепость, то уменьшается в крепости, если теплота — в теплоте, вообще, сила — в силе и красота — в красоте.³ Все те [начала], что первично творят, должны быть в себе сильнее, нежели сотворенное ими; ибо то, что делает человека музыкальным, само не есть что-то не музыкальное, но человека делает музыкальным сама музыка, такая чувственная музыка, которая произведена музыкой, существующей прежде. Если же кто-то бесчестит искусства, ибо они творят, подражая природе, то ему должно прежде всего сказать, что и [отдельные] природные вещи тоже подражают [в своем творчестве природе]. Кроме того, он должен знать, что искусства не просто подражают видимому, но возводят свой взгляд к логосам, из которых происходит природа. Помимо этого, они многое делают от себя, и, как обладающие красотой, они добавляют к вещам то, чего им не хватает. Ибо и Фидий сотворил Зевса, взирая отнюдь не на чувственное, но постигая [умом], как выглядел бы Зевс, если бы пожелал явиться нашим очам.⁴

2 Однако, оставим искусства и рассмотрим те вещи, чьим деятельностям, как было сказано, подражают искусства, рассмотрим те вещи, что возникают естественным образом и называются красивыми [не из-за приложенных человеком усилий], все разумные и неразумные живые существа, и особенно те, которые были сделаны Ваятелем и Демиургом наиболее совершенными, в которых он возобладал над материей и придал им желанный ему эйдос. Что есть красота в них? Конечно, не кровь и не месячные истечения женщин; но и цвет их — иное [не красота], и форма — иное: ни в том случае, если они [естественно красивые вещи] не будут обладать ею вовсе [как, например, красивые цвета или звуки], ни если они будут чем-то бесформенным или охватывающим нечто простое [какова материя].⁵ Откуда же тогда вожделенная, возбуждающая битвы красота Елены, откуда красота женщин, подобных Афродите? И опять же, откуда красота самой Афродиты и вообще красота красивого человека или бога, из тех, что зримы для наших [чувственных] очей, или даже из тех богов, которые не становятся чувственно видимыми, но имеют в себе зримую [умом] красоту? Разве не есть эта красота всецело эйдос, приходящий от Творца к возникающему? Как мы говорили, и в искусствах красота приходит из них в их деятельности. Красивы сотворенные вещи, красив и логос в материи, но разве тот Логос, что в Творящем, нематериальный и первичный Логос, не есть сама Красота? Но если был бы красив объем [масса], именно в силу того, что он объем, тогда Логос, поскольку он есть творящий, а не объем [т. е. масса, из которой что-либо творится], должен быть не красив, разве не так? Но если один и тот же эйдос [красоты] — будь он в великом или в малом — движет видящую его душу и влияет на нее одним и тем же образом, благодаря своей собственной силе, то красота не должна приписываться величине [оформленного этим эйдосом] объема [массы]. Доказательство этому таково: мы не видим вещь, пока она вне нас, но когда она оказывается в нас, она влияет на нас [и мы ее видим]. Видимая вещь может входить через глаза только как эйдос, ибо как, в противном случае, она прошла бы через столь малое [отверстие зрачка]? Вместе с эйдосом [и только так] проникает в нас и величина — не величина в массе [объеме], но величина в эйдосе. Далее: творящее [начало] должно быть или безобразным, или безразличным, или красивым. Если бы оно было безобразным, то не сотворило бы противоположного, если же оно было бы безразличным, то почему творило бы именно красивое, а не уродливое? Но природа, производящая столь красивые созидающие действия, имеет куда более раннюю [исконную] красоту. Мы же, не имея привычки видеть внутреннее и не зная его, стремимся к вещам внешним, не зная, что это внутреннее движет нас; как если бы кто-нибудь, взирая на эйдол, преследовал бы его [а не его первообраз], не зная, откуда он.⁶ В самом деле, ясно, что преследуемое — иное [не эйдол], и не в величине красота, но есть красота и в науках, и в образах жизни, и вообще в душах;⁷ куда более истинна та красота, которую ты прозреваешь, видя в ком-нибудь благоразумие [добродетель], с любовью принимая его, не взирая на лицо [того, кто им обладает], ибо лицо может быть и уродливым, но куда более истинна та красота, к которой ты стремишься, отлагая все формы! Если же эта красота еще не движет тебя, и ты еще не можешь назвать такого человека красивым, то не можешь и взглянув в себя, насладиться своей красотой. Существуя подобным образом, бессмысленно тебе искать красоту, ибо [находясь в этом состоянии] ты будешь искать нечто безобразное и нечистое. Потому и слова эти не для всех, но если ты уже увидел себя красивым, запомни их.

3 Итак, в природе есть Логос — первообраз красоты в телах, но Логос, который в Душе, красивее того, что в природе, и тот Логос, что в природе, происходит от того, что в Душе.⁸ Наиболее очевидно он присутствует в душе ревностной и благой, уже продвинувшейся в красоту: ибо он космизирует [украшает и упорядочивает] душу, дает ей свет от большего света, который есть причина красоты; благодаря своему присутствию в душе, он делает нас понимающими, чему подобен тот [свет], что прежде него, тот, что уже не возникает, тот, что не есть в ином, но в себе. Он [Логос, пребывающий в себе] уже не есть Логос, но Творец первичного Логоса, Красота, присутствующая в материи-Душе;⁹ Он — Ум, Ум вечно, а не по временам, потому что пришел к себе не извне. Какой же образ его можно было бы постичь? Ведь все его образы [берутся] из худшего. Но образ Ума должен быть взят из самого Ума [чтобы мы могли постичь Ум], ибо нельзя постичь Ум через [воображаемые, материальные] образы: здесь дело обстоит так же, как в случае с золотом: для того чтобы понять, что есть золото, берется образец самого золота, [а не его изображение] и если этот образец оказывается не чистым, то его очищают или делом [в огне], или словом, показывая, что не все здесь есть золото, но только вот это в общей массе образца;¹⁰ так же и в случае понимания Ума: в нас есть нечто от самого Ума, нечто очищенное [ни с чем не смешанное, что есть равно и в нас, и в Уме], или, если хочешь, есть в нас что-то от богов — понимание того, каков существующий в них Ум. Ибо все боги величественны и красивы, и красоты их — безыскусны;¹¹ но что есть то, благодаря чему они таковы? Это есть Ум, ибо именно Ум наиболее деятелен в них. [Он действует в них,[чтобы быть видимым. Дело обстоит так не потому, что их тела красивы — божественность тех из богов, которые имеют тела, не заключена в их телесности, но они суть боги благодаря Уму; а поскольку они боги, постольку они и красивы. Боги [мыслят всегда,] не иногда мыслят, а иногда не мыслят; боги мыслят всегда в бесстрастии, твердости и чистоте Ума, они знают все вещи и имеют дело не с человеческими вещами, но со своими, божественными, со всем тем, что видит Ум. Боги, которые в небе, всегда созерцают, ибо имеют досуг для созерцания, они видят, как бы издалека, вещи, находящиеся в том, высшем небе, куда они [так сказать] высовывают головы;¹² но те боги, которые сами пребывают в том, высшем небе, все те, что обитают на нем и в нем, созерцают благодаря самому своему обитанию в целом того [умопостигаемого] неба. Все вещи есть в небе — и земля, и море, и живые существа, и растения, и люди; и всё, что в том небе — небесно. Боги не гнушаются Там ни людей, ни чего-либо другого, что Там, потому что оно — Там; отдыхая, путешествуют боги по всем тамошним местам и пространствам.

4 Ибо Там «легко жить»,¹³ истина Там есть мать и кормилица, сущность и пища; не те, конечно, к которым присоединяется возникновение, но те, к которым присоединяется сущность; боги видят себя в иных богах, ибо Там все вещи прозрачны и нет ничего темного или сопротивляющегося взгляду; все явны для всех и в своем сокровенном, и во всем остальном, так как свет прозрачен для света. Каждое Там имеет всё в себе и видит всё в другом, так что всё есть везде, и каждая, и все вещи есть всё, и неделима Слава; каждый из тех [тамошних обитателей] велик, даже и малый велик; Солнце есть Там все звезды, и каждая из звезд есть Солнце и все остальные. Иное — вне каждого из них, но в каждом явлены все. Движение тоже чисто, поскольку движущееся не вносит в него смятения, становясь чем-то от него отличным [как это имеет место в процессе всякого из здешних движений]. Покой [Там] невозмутим, ибо не смешан ни с чем беспокойным. И Красота [Там] есть [истинная] Красота, потому что есть не в том, что красиво. Там каждый ступает не по чужому себе и внешнему, например, по земле, но то, на что он ступает, есть то, что есть он сам, и если кто-либо, так сказать, направляется к горнему, тогда то, откуда он туда направляется, движется вместе с ним; он сам не есть — одно, а пространство — другое. Там тот, кто движется, есть Ум, и его подлежащее есть Ум, как если представить, что наше видимое, световидное небо [т. е. пространство неба], чтобы свет от него исходил, [не вмещало бы в себя звезды, но] само было бы звездами; в умопостигаемом космосе одна часть не возникает из другой, как если бы была только частью, но каждая всегда возникает из целого, и есть сразу же и часть, и целое.
Она только представляется частью, но для проницательного взгляда она содержит в себе целое, для такого взгляда, каким, говорят, обладал Линкей,¹⁴ а обладал он взглядом, который видит то, что внутри земли — этот миф прикровенно повествует о зрении тамошних глаз. Ибо созерцание Там не приобретается трудом и длится без пресыщения, ведущего к остановке, так как в созерцающем Там нет ни пустоты, чтобы ее заполнить, ни цели, которую можно было бы осуществить, нет и иных друг другу вещей, а потому не может случиться так, что кому-то не понравится что-то в другом [— ни по одной из этих причин не может Там прерваться созерцание]; неутомимы и нескончаемы тамошние существа. Там есть некая ненаполнимость [созерцанием], и полнота не создает пренебрежения в наполнившихся [тем, что их наполняет]: видящий всё больше видит бесконечность себя и того, что он видит, следуя своей природе. Ничья жизнь не приобретается трудом; если она чиста, как бы могла «зарабатываться» жизнь живущего лучшей жизнью? Эта жизнь ведь есть Мудрость, Мудрость не приобретаемая в результате рассуждений, поскольку она всегда вся присутствует, и ни у кого не может исчезнуть, так что он должен был бы искать ее; но она есть первая, не произшедшая от какой-либо другой мудрости; сущность Ума есть Мудрость, и дело не обстоит так, что сначала Ум, а потом Мудрость. Потому нет большей мудрости, нежели эта Мудрость, Она есть само знание — собеседник [Ума] в Уме, и они проявляются [только] вместе, как уподобительно говорят о Зевсе и Дикэ [Справедливости].¹⁵ Все вещи Там, словно статуи, видимые собой и благодаря себе, так что «видимое принадлежит счастливейшим созерцателям».¹⁶ Величина и сила этой Мудрости может быть представлена, если помыслить, что Она имеет вместе с собой и творит все сущие вещи, и все они следуют Ей, и Она сама есть все сущие вещи, и они возникли вместе с Ней, ибо Она — Единое, Сущность и Мудрость. Но мы не достигаем Ее понимания, потому что полагаем, что знания возникают из теорем и собирания доказательств, но это не так даже в земных науках. Если же кто-нибудь желает оспаривать это [т. е. что это так в «земных науках»], пускай, сейчас мы им это уступим; о том же Знании видевший его Платон сказал, что «оно не есть нечто иное, нежели Тот, в Ком оно есть», однако, Платон оставил нам искать и обнаруживать, каким образом осуществляется то Знание, так что если мы достойны называться «платониками», возможно, лучше всего начать именно отсюда.

5 Все возникшие вещи, произведены ли они искусствами [ремеслами] или природой, творит некая мудрость, и повсюду есть мудрость, ответственная за творение: если есть нечто творящее согласно самой Мудрости, то и искусства будут таковыми же [т. е. будут творить каждое согласно своей мудрости]. Но художник возвращается опять к мудрости природы, согласно которой он возник, к Мудрости, которая уже не составлена из теорем, но в целом есть нечто единое, не что-то, что стало единым, будучи составленным из многого, но, лучше сказать, нечто разделившееся из единого во множество. Если помыслить эту Мудрость первой, то этого достаточно, ибо Она уже не будет происходить из иного и существовать в ином. Если же [стоики] скажут, что Логос есть в природе, и его источник есть природа, то мы спросим: может быть, природа обладает Логосом не благодаря себе, может быть, он приходит от другого, и откуда он к ней приходит? Если [они скажут, что] благодаря себе, мы остановимся [чтобы вернуться к опровержению этого заблуждения в ином месте]; если же они будут возводить Логос в Ум, то следует рассмотреть: не порождает ли Ум Мудрость, и если они согласятся с этим, следует, опять же, рассмотреть: откуда Она у Него. Если из себя, то это невозможно без того, чтобы Он сам не был Мудростью. Значит, истинная Мудрость есть сущность [Ума], а истинная сущность — Мудрость; нечто принадлежащее сущности [происходит] от Мудрости, и потому от Нее, что Мудрость и есть истинная сущность. Следовательно, все сущности, которые не обладают мудростью, т. е. которые стали сущностями благодаря Мудрости, но не обладают Мудростью в себе, не суть истинные сущности. Не должно полагать, что боги, эти «счастливейшие созерцатели», видят Там аксиомы, нет, они видят Там все те вещи, которые называются тамошними прекрасными изваяниями, такие, какими можно представить себе образы в душе мудрого мужа: они существуют в ней не как написанные или выгравированные, но как существенные.¹⁷ Потому древние мыслители и сказали, что Идеи суть сущности и сущие вещи.

6 Мне кажется, и мудрецы Египта также понимали это — или благодаря точному знанию, или внутренним чутьем, — и когда они хотели выразить [показать] нечто мудрое о вещах [божественных], то не использовали букв, входящих в слова, букв, которые предполагают звуки и подражают как звукам, так и произнесению аксиом [в процессе дискурсивного познания], но они начертывали образы, так что каждая отдельная вещь в их храмах имела свой образ; это делалось с тем, чтобы показать не-дискурсивность [умопостигаемого мира];¹⁸ каждое из этих [умопостигаемых] изваяний само есть некое знание и мудрость, и подлежащее, и все они вместе, и нет ни размышления, ни воления. И только потом от этого собранного вместе единства [Ума] в ином [уже] появляется развернутый из него эйдол [рассудок], говорящий дискурсивно и отыскивающий причины, почему вещи существуют именно таким образом: ибо возникшие вещи существуют столь красиво, что знающий это удивляется и выражает свое удивление мудростью, которая, не обладая причинами сущностей тех, что есть, как они есть, наделяет, однако же, ими [сущностями] вещи, которые существуют согласно им. Значит, существующее столь красиво (то существующее, которое с трудом познается из исследований или вовсе не явлено [в постигающем дискурсе]), должно существовать именно таким образом; если же кто-то откроет его [для себя], то узнает, что и прежде исследований и размышлений оно существовало таким образом; приведем один значительный пример к тому, о чем я говорю, который подойдет и ко всем остальным случаям —

7 это наша Вселенная: если мы в самом деле согласны, что ее бытие, и определенное бытие, — от иного, думаем ли мы, что ее Творец придумывает [сначала] Землю, которой должно быть поставленной в центре, потом воду, которой надлежит быть на земле, а потом и иные вещи вплоть до неба, затем все живые существа и те особенные формы, которыми сейчас обладают все отдельные особи: и внутренние органы, и внешние части, не думаем ли мы, что сначала все они полагаются в Творце по отдельности, а потом совместно начинают осуществляться вовне? Такое придумывание [Творцом творения] невозможно, ибо откуда пришли бы все эти [замыслы] к тому, кто никогда не видел их? Даже если бы он взял их от иного, то не смог бы осуществить их, пользуясь, как сейчас ремесленники, руками и инструментами, так как позднее и руки, и ноги. Остается, следовательно, быть всем [имеющим быть] вещам в ином, и поскольку нет ничего между [Умом и иным], то благодаря непосредственной близости Сущего, в котором суть все [истинно] сущие вещи, в ином внезапно появляется изваяние и икона Его [т. е. Сущего, Ума]: появляется ли эта икона благодаря самому Уму, или при помощи Души, или даже при помощи частной души¹⁹ — сейчас это не важно. Всё существующее здесь — Оттуда, все существующее здесь — еще красивее Там: ибо здесь оно смешано, Там же — нет. Весь здешний космос держится эйдосами от начала и до конца; в первую очередь, материя сдерживается эйдосами стихий, затем на эйдосы стихий налагаются иные эйдосы, и затем опять иные, почему и трудно обнаружить материю, спрятанную под этим множеством эйдосов. Тогда материя тоже будет неким последним эйдосом,²⁰ и этот мир есть все эйдосы, и все вещи в нем — эйдосы, ибо его образцом был Эйдос; мир был сотворен бесшумно [без каких-либо взрывов], потому что творящее [начало] было всецело сущностью и эйдосом; потому же де-миургия [т. е. сотворение и поддержание мира в бытии] беструдна. Она была сотворением всего, чтобы Вселенная была всем — как и ее Творец. Потому ничто не мешает осуществлению демиургии, которая властвует и по сей день, в то время как частные вещи препятствуют осуществляться друг другу; ибо Творец, пребывая в себе, подобен Вселенной. Я думаю, что если бы и мы были образцами и сущностями, и эйдосами разом, если бы творящий здесь эйдос был нашей сущностью, то наша собственная демиургия тоже имела бы место без всяких трудов. Потому даже сейчас человек есть демиург, а именно, он [без всякого усилия и труда] производит иной эйдос, становясь тем, что он не есть: ибо он прекращает быть Всем, становясь человеком; да, он перестает быть Человеком, «идущим в горнем и управляющим всем космосом»,²¹ ибо когда человек принадлежит
[космическому] целому, он есть Творец этого целого... Но чтобы вернуться к тому, о чем мы говорили: ты можешь назвать причину, по которой Земля находится в центре [мироздания], ты можешь сказать, почему она круглая, и почему эклиптика наклонена под определенным углом [к экватору], но Там дело не обстоит так, что поскольку что-то таким вот образом [красиво] рассчитывается, то оно таким вот образом и есть [т. е. есть красиво], но так, что поскольку что-то таким вот образом есть, как оно и есть, постольку существует в красоте и оно, и дольние вещи; [в умопостигаемом] заключение как бы предшествует суждению о причинах, заключение [Там] не следует из предпосылок; ибо [сущее] не [возникает] из логических следствий или замыслов [каких-либо измышляемых творцов], но прежде всяких следствий и прежде любых замыслов; ибо все это позже — и логос, и доказательство, и вера. Ибо поскольку [умопостигаемое] есть начало, все эти [вещи нижнего мира возникают] непосредственно, сами собой, возникают таким образом, каким возникают. В этом смысле прекрасно говорится, что не следует искать причин Начала,²² которое полностью тождественно Цели [Окончанию]. Но то, что есть и начало и конец, само есть всё вместе без всякого недостатка.

8 Кто, в таком случае, не назовет красивым то, что красиво первично, то, что существует как целое и красиво как целое, как повсюду [т. е. в каждой своей части] красивое, чтобы не лишиться красоты благодаоя недостатку красоты одной из своих частей? Конечно, только тот, кто сам не в целом красив, но лишь отчасти, либо же и вовсе не имеет красивых частей. Ибо если То [умопостигаемое] не красиво, то что другое красиво тогда? Ибо то, что прежде Ума, даже не желает быть красивым; [умопостигаемое же] становится видимым, благодаря тому, что оно — эйдос, предмет созерцания Ума, и видится как что-то достойное удивления. Поэто-му-то и Платон, стремясь как-то обозначить это ради ясности нашего понимания, представляет Демиурга одобряющим свой завершенный труд, желая показать этим, сколь удивительна красота образца, т. е. Идеи.²³ Ибо всегда, когда мы удивляемся красоте какой-либо копии, наше удивление относится собственно к тому, что скопировано. Если же кто-то не знает, что с ним происходит [т. е. чему он удивляется], то в этом нет ничего удивительного, поскольку и влюбленные, и вообще все, кто был здесь поражен красотой, не знают, что это произошло с ними благодаря красоте умопостигаемой, ибо эта [чувственная] красота существует благодаря той. А то, что Платон [говорит о Демиурге]: «Был удивлен», [то тем самым он] возводит [удивление Демиурга] к образцу, это можно понять из следующих слов: «Он был удивлен и еще более желал уподобить [сотворенное] образцу»; он говорит о красоте образца в словах, указывающих на красоту произшедшего из образца, ибо произшедшее — образ, так как если бы то [умопостигаемое] не было бы прекрасно безыскусной красотой, то что могло бы быть красивее, нежели этот видимый космос? Потому и не правы порицающие его, разве что насколько он есть не тот [умопостигаемый космос].

9 Представим себе этот видимый космос, вместе с каждой из его частей, пребывающими тем, что они суть, без всякого слияния, все вместе в одном, насколько это возможно себе представить, так что когда одна из частей проявляется, как, например, внешнее очертание небесной сферы, то образы Солнца и всех других звезд следуют прямо за ней, [вместе с ней проявляются] и земля, и море, и все видимые живые существа, насколько они видимы внутри прозрачной сферы. Теперь, пусть будет в душе некий светящийся образ сферы, имеющий внутри себя всё, и пусть он будет движущимся или еще покоящимся, или же пусть некоторые вещи будут движущимися, а некоторые покоящимися. Удерживай это; [теперь] отбрось объем [массу] и постигни в себе иное: отбрось места и образы материи, которые есть в ней, не пытайся взять [с тем, чтобы отбросить] сферу меньшего объема [(массы), нежели сфера нашего неба], но призови Бога, сотворившего то, что ты сейчас представляешь, молись Ему, чтобы Он пришел. И Он, возможно, придет, несущий свой космос со всеми богами в себе, Он — одно и всё, Тот, в Ком каждый бог есть все боги, соединившиеся в единое — боги, различные в своих силах, но существующие благодаря той, единой и многой силе, все в единстве; лучше сказать, [что, возможно, тебе явится] Бог, Который есть все боги. Ибо Он не становится ущербным от того, что все они становятся [тем, что Он есть]; все боги вместе, и каждый в отдельности, стоят в нераздельности [друг с другом] и не обладают никакой чувственной формой [которая могла бы их разделить] — в противном случае, один был бы в одном месте, а другой — в другом, и каждый больше бы не был в себе всеми богами — ни один бог не имеет частей отличных от себя ни в других богах, ни в себе, каждый из них отнюдь не подобен разделенной силе, которой столько, сколько измеренных ее частей. [Но не таким образом каждый из них есть целое.] Это [умопостигаемое] Всё есть вся сила, идущая в беспредельность и беспредельно сильная: потому столь велик Бог, что каждая из Его частей стала беспредельной. Какое бы мы могли назвать место, в котором Он не оказался бы раньше нас? Это [видимое] небо, в самом деле, велико — в нем все [становящиеся видимыми] силы пребывают вместе, но оно было бы невыразимо больше, если бы в нем не присутствовала малая сила Его тела. Кто-нибудь может, конечно, назвать силы огня и других тел великими, но только благодаря незнанию истинной Силы [он назовет так] эти Ее образы, жгущие, уничтожающие, приносящие страдания и служащие рождению живых существ. Они убивают, поскольку сами уже убиты [т. е. отделены от своей умопостигаемой сущности], и помогают рождению, поскольку сами рождены. Тамошняя же сила обладает только бытием, и только бытием-в-красоте. Ибо где была бы красота, если бы та сила лишилась своего бытия? Где была бы ее сущность, если бы она была лишена бытия-в-красо-те? Ущербность в красоте обернулась бы д ля нее ущербностью в сущности. Потому-то бытие вожделенно, что оно тождественно красоте, и потому возлюбленна красота, что она тождественна бытию. Зачем искать, что из них является причиной другого, если красота и бытие есть одна и таже природа? Эта вот ложная сущность [чувственного] должна получить извне эйдол красоты, чтобы явиться красивой и вообще [хоть как-то] быть, она настолько красива, насколько причастна согласной эйдосу красоте; усваивая [красоту извне], она насколько ее усваивает, настолько и усовершенствуется, ибо она тем более сущность, чем более она красива.

10 По этой причине Зевс, поскольку он старейший из богов, которых он ведет [дорогами истины], приходит первым к созерцанию этого Бога [Ума], а за ним следуют и другие боги, и демоны, и души, способные к видению этих [умопостигаемых] вещей.²⁴ Он же является к ним из некоего невидимого места, восходит к ним сверху и всех просвещает, и поражает их своим сиянием, и устрашает, и изумляет дольние существа, и обращает вспять неспособных видеть, как Солнце: одни удерживаются [при Его появлении в себе] и взирают на Него, других охватывает смятение, тем большее, чем дальше они от Него отступают. Все те, кто способен видеть, взирают на Него и на то, что Его. Не все они получают одно и то же зрелище, но те, чье созерцание непреклонно, видят сияющим исток и природу справедливости, другие наполняются зрелищем благоразумия — не тем, конечно, зрелищем, которое благоразумные люди сами для себя представляют, ибо это благоразумие лишь подражание тамошнему; та Слава — сверх всего, она парит над всем, что можно было бы назвать всей протяженностью [того мира], она видима в завершении [созерцательного восхождения] теми, кто уже видел многие ясные зрелища: богов, которые, будучи вместе, не утратили своей индивидуальности, души, которые видят всё в умопостигаемом и возникают Там от всего, так что охватывают всё тамошнее в себе от начала и до конца; они [души] — Там [в умопостигаемом], насколько они по природе способны быть Там, так что часто они Там всецело; так бывает, когда они еще не разделились [в себе]. Зевс видит эти [небесные] вещи, и тот из нас, кто любит, [видит их] вместе с ним; Зевс же видит совершенно, пребывая сверх всех [чувственных вещей], он видит целое красоты, благодаря своей причастности умопостигаемой красоте; ибо умопостигаемая красота освещает всех и наполняет возникающих Там, так что они становятся красивыми: сколь же часто люди, когда они восходят в горнии места, где земля имеет светло-золотистый цвет, наполняются этим цветом, уподобляются тем местам, по которым пролегал их путь!²⁵ Там цвет, цветущий на поверхности, есть красота, лучше сказать, Там всё есть цвет и красота [восходящая] из бездны, ибо красивое Там не есть иное [нежели сама вещь и сама красота], оно не есть что-то показавшееся на чем-то. Но тот, кто не видит [умопостигаемого] Целого, схватывает лишь внешние [впечатления]; те же, что существуют всецело вместе, можно сказать, упились и наполнились нектаром,²⁶ поскольку красота пришла через целое их душ, и они не есть более только ее созерцатели. Ибо более нет одной вещи вовне и другой вовне, смотрящей на первую, но проницательный взгляд обретает в себе свой предмет, хотя, имея внутри себя многое, он и не знает, что имеет его внутри себя, и взирает на эти многие вещи как на внешние, поскольку смотрит на них как на нечто видимое и поскольку хочет именно взирать на них [отделяя их от себя]. Всё, на что кто-либо взирает как на видимое, он видит вовне. Но следует перенести это в себя и видеть это как единое и как самого себя, так же как охваченный богом — одержимый Фебом или какой-либо Музой — может создать в себе образ этого бога, если имеет силы взирать на него в себе.

11 Далее, тот из нас, кто не способен видеть себя, то когда бывает озарен тем Богом [Умом], выносит свое [внутреннее] созерцание туда, где находится видимое [т. е. вовне], он выносит вовне и себя, и взирает на ставший красивым образ; но когда он отбросит эту икону, хотя она и красива, и придет в единство с собой, так что в нем более не будет разделения, когда он станет единым и всем вместе, в чем тот Бог безмолвно присутствует, тогда он окажется с Ним, насколько может и желает быть с Ним. Но если он отвернется опять к двойственному бытию, то все равно останется чистым и пребудет близ Бога, и если вновь обратится к Нему, то будет присутствовать близ Него прежним способом. В этом обращении к двойственности есть та польза, что он [созерцающий Бога] начинает сознавать [ощущать] себя в то время, когда он отличен от Бога; он убегает внутрь и имеет там всё, он избегает чувства, боясь быть отличным от Бога, с которым он един в том, высшем мире; и если он хочет видеть, то делает себя внешним, ибо это возможно только если он от Него отличен. Тот, кто приходит к познанию Бога, должен пребывать в некоем отпечатке Его, и он должен познать посредством исследования этот отпечаток [впечатление], то, во что он вступил; когда он достоверно узнает, что это есть что-то блаженное, то он должен уже и себя отдать во внутреннее, и стать из того, кто видит [своим умом] некий [внешний] предмет, — тем, кто созерцает Бога, сияющего мышлением, [которое он видит] приходящим Оттуда. Как, в таком случае, может кто-либо быть в красоте, не видя Его? Если кто-то видит Его как нечто отличное [от себя], он еще не стоит в красоте; лишь становясь Им, [созерцающий] наиболее крепко утверждается в красоте. Следовательно, если видение принадлежит чему-то внешнему, то либо мы не должны видеть, либо должны видеть то, что тождественно видимому: это и есть некое внутреннее понимание и осознание себя заботящимися о том, чтобы не отпасть от себя благодаря желанию ощутить слишком много. [В этой связи] должно также поразмыслить над тем, что ощущения вещей злых производят куда более сильные впечатления [нежели восприятия вещей добрых], однако знание, производимое этими впечатлениями, куда меньшее: ибо болезнь куда сильнее ранит наше сознание, спокойное же, сопутствующее здоровье дает человеку куда более понимания того, что оно есть, ибо оно приходит и располагается в нас, как что-то нам родственное и с нами единое; болезнь же есть нечто чуждое, не наше, и потому она особенно очевидна, что является столь отличной от нас. Мы не ощущаем того, что наше; будучи же таким [более возвышенным и свойственным нашей истинной природе] образом, мы понимаем себя лучше всего тогда, когда делаем наше знание о себе единым с собой. Но тогда в мире умопостигаемом, когда наше знание в наибольшей степени совпадает с Умом, нам кажется, что мы ничего не знаем, поскольку мы ждем [в качестве подтверждения реальности происходящего] претерпевания чувства, которое, однако же, говорит нам, что оно ничего не видело и не видит; конечно, оно не видело и не увидит ничего подобного! [Вера в] чувство есть неверие [в себя], ибо видящий [посредством чувства есть] иной [не сам человек], для него неверие [т. е. вера в собственное чувство] обернется отсутствием веры в собственное бытие, ибо он не может положить себя вовне и сделать себя видимым так, чтобы взглянуть на себя глазами своего тела.

12 Уже было сказано, как человек может делать умопостигаемое иным себе и самим собой. Но когда он видит, то видит как иной или как остающийся собой?
И что он возвещает, когда видит? Он возвещает, что видел Бога, порождающего прекрасное Чадо, и в Нем [Сыне] всех своих детей и беспечальное страдание родов; ибо Он наслаждается тем, кого породил, восхищается своим Ребенком и таким образом сохраняет всех детей в Нем, радуясь Его и их славой; они [другие дети, т. е. боги, сущие в Уме] красивы, и еще более красивы те, что внутри Него, и только Зевс — один из Его сыновей — явил себя вовне.²⁷ Через Зевса, хоть он и последний ребенок, можно увидеть, как через образ, сколь велик его Отец и братья, которые остались с Отцом. Он [Зевс] говорит, что не зря пришел от Отца, ибо должен существовать и иной, принадлежащий Зевсу, космос, тот, что возник красивым, как образ Красоты; ибо незаконно было бы быть неблаголепным образу Красоты и Сущности. Этот образ повсюду подражает своему Первообразу: ибо он, как подражание, имеет жизнь и сущность, и красоту, поскольку она — Оттуда. Имеет он и свою вечность образом, свойственным образу; в противном случае, [умопостигаемый космос] иногда бы имел свой образ, а иногда нет, но этот образ возникает не благодаря искусству [т. е. какой-то целенаправленной деятельности, и потому есть всегда]. Все природные образы существуют столько, сколько пребывает их первообраз. Поэтому-то и неправы те, кто уничтожает [этот чувственный космос в своих эсхатологических построениях], в то время как умопостигаемый пребывает вечно, и [вечно] порождает его, даже если допустить, что творящий некогда замыслил его сотворить.
Они не хотят понять, как осуществляется это творение, не хотят уразуметь, что пока Бог светит, другие вещи никогда не исчезнут, но сколько существует то, столько и это, и они всегда были и всегда будут. Мы должны использовать эти временное термины, ибо по необходимости желаем как-то обозначить [наше понимание этого вопроса].

13 Итак, Бог, который пребывает самотождествен-ным, предоставил своему Сыну управлять Вселенной, ибо не в Его характере было бы оставить управление умопостигаемым и искать чего-то младшего и позднейшего, ибо Ему достаточно тамошних красот; итак, пусть, с одной стороны, будет этот умопостигаемый мир, и пусть он утвердит в себе своего Отца, пусть он будет простираться в горнее вплоть до Отца, с другой же стороны, пусть он утвердит то, что началось от Его Сына, в следующей за Ним [сфере]; таким образом, Он возникнет между обоих, будучи отсечен от Высшего своей инаковостью и связан с низшим своим поддержанием в бытии того [т. е. Души], от которого произошло то, что после Него: Он [Ум] — между лучшим Отцом и худшим [в сравнении с собой] Сыном [т. е. Душой]. Но поскольку Его Отец был слишком велик, чтобы быть красивым, Он сам есть первый красивый; красива, конечно, и Душа, но Он [Ум] красив более, ибо Она имеет в себе Его след и благодаря этому естественно красива [во всех своих движениях], но наиболее красива Она, когда взирает Туда. Тогда, если Душа всего, или, говоря более распространенным языком, Афродита — прекрасна, то, что есть Ум?²⁸ Ибо если красота Афродиты от Нее самой, то сколь же велика красота Ума? Но если Ее красота от иного, то от кого другого могла бы Душа иметь свою красоту: и ту, которая приходит извне, и ту, которую она сущностно имеет? Мы сами красивы, когда принадлежим себе самим, и уродливы, переменяясь в другую природу: мы красивы, когда знаем себя, и безобразны, когда не знаем. Итак, красота есть Там и приходит Оттуда. Достаточно ли сказанного, чтобы это вело к ясному пониманию того, что есть «умопостигаемое место», или, возвратившись назад, мы должны вновь пойти каким-нибудь другим путем?²⁹