ΠΕΡΙ ΟΥΣΙΑΣ ΨΥΧΗΣ ΠΡΩΤΟΝ

1 Τὴν τῆς ψυχῆς οὐσίαν τίς ποτέ ἐστι ζητοῦντες σῶμα οὐδὲν αὐτὴν δείξαντες εἶναι, οὐδ’ ἐν ἀσωμάτοις αὖ ἁρμονίαν, τό τε τῆς ἐντελεχείας οὔτε ἀληθὲς οὕτως, ὡς λέγεται, οὔτε δηλωτικὸν ὂν τοῦ τί ἐστιν ἀφέντες, καὶ μὴν τῆς νοητῆς φύσεως εἰπόντες καὶ τῆς θείας μοίρας εἶναι τάχα μὲν ἄν τι σαφὲς εἰρηκότες εἴημεν περὶ τῆς οὐσίας αὐτῆς. Ὅμως γε μὴν προσωτέρω χωρεῖν βέλτιον· τότε μὲν οὖν διῃροῦμεν αἰσθητῇ καὶ νοητῇ φύσει διαστελλόμενοι, ἐν τῷ νοητῷ τὴν ψυχὴν τιθέμενοι. Νῦν δὲ κείσθω μὲν ἐν τῷ νοητῷ· κατ’ ἄλλην δὲ ὁδὸν τὸ προσεχὲς τῆς φύσεως αὐτῆς μεταδιώκωμεν. Λέγωμεν δὴ τὰ μὲν πρώτως εἶναι μεριστὰ καὶ τῇ αὐτῶν φύσει σκεδαστά· ταῦτα δὲ εἶναι, ὧν οὐδὲν μέρος ταὐτόν ἐστιν οὔτε ἄλλῳ μέρει οὔτε τῷ ὅλῳ, τό τε μέρος αὐτῶν ἔλαττον εἶναι δεῖ τοῦ παντὸς καὶ ὅλου. Ταῦτα δέ ἐστι τὰ αἰσθητὰ μεγέθη καὶ ὄγκοι, ὧν ἕκαστον ἴδιον τόπον ἔχει, καὶ οὐχ οἷόν τε ἅμα ταὐτὸν ἐν πλείοσι τόποις εἶναι. Ἡ δέ ἐστιν ἀντιτεταγμένη ταύτῃ οὐσία, οὐδαμῇ μερισμὸν δεχομένη, ἀμερής τε καὶ ἀμέριστος, διάστημά τε οὐδὲν οὐδὲ δι’ ἐπινοίας δεχομένη, οὐ τόπου δεομένη οὐδ’ ἔν τινι τῶν ὄντων γιγνομένη οὔτε κατὰ μέρη οὔτε κατὰ ὅλα, οἷον πᾶσιν ὁμοῦ τοῖς οὖσιν ἐποχουμένη, οὐχ ἵνα ἐν αὐτοῖς ἱδρυθῇ, ἀλλ’ ὅτι μὴ δύναται τὰ ἄλλα ἄνευ αὐτῆς εἶναι μηδὲ θέλει, ἀεὶ κατὰ τὰ αὐτὰ ἔχουσα οὐσία, κοινὸν ἁπάντων τῶν ἐφεξῆς οἷον κέντρον ἐν κύκλῳ, ἀφ’ οὗ πᾶσαι αἱ πρὸς τὴν περιφέρειαν γραμμαὶ ἐξημμέναι οὐδὲν ἧττον ἐῶσιν αὐτὸ ἐφ’ ἑαυτοῦ μένειν ἔχουσαι παρ’ αὐτοῦ τὴν γένεσιν καὶ τὸ εἶναι, καὶ μετέχουσι μὲν τοῦ σημείου, καὶ ἀρχὴ τὸ ἀμερὲς αὐταῖς, προῆλθόν γε μὴν ἐξαψάμεναι αὐτὰς ἐκεῖ. Τούτου δὴ τοῦ πρώτως ἀμερίστου ὄντος ἐν τοῖς νοητοῖς καὶ τοῖς οὖσιν ἀρχηγοῦ καὶ αὖ ἐκείνου τοῦ ἐν αἰσθητοῖς μεριστοῦ πάντη, πρὸς μὲν τοῦ αἰσθητοῦ καὶ ἐγγύς τι τούτου καὶ ἐν τούτῳ ἄλλη ἐστὶ φύσις, μεριστὴ μὲν οὐ πρώτως, ὥσπερ τὰ σώματα, μεριστή γε μὴν γιγνομένη ἐν τοῖς σώμασιν· ὥστε διαιρουμένων τῶν σωμάτων μερίζεσθαι μὲν καὶ τὸ ἐν αὐτοῖς εἶδος, ὅλον γε μὴν ἐν ἑκάστῳ τῶν μερισθέντων εἶναι πολλὰ τὸ αὐτὸ γινόμενον, ὧν ἕκαστον πάντη ἄλλου ἀπέστη, ἅτε πάντη μεριστὸν γενόμενον· οἷα χροιαὶ καὶ ποιότητες πᾶσαι καὶ ἑκάστη μορφή, ἥτις δύναται ὅλη ἐν πολλοῖς ἅμα εἶναι διεστηκόσιν οὐδὲν μέρος ἔχουσα πάσχον τὸ αὐτὸ τῷ ἄλλο πάσχειν· διὸ δὴ μεριστὸν πάντη καὶ τοῦτο θετέον. Πρὸς δ’ αὖ ἐκείνῃ τῇ ἀμερίστῳ πάντη φύσει ἄλλη ἑξῆς οὐσία ἀπ’ ἐκείνης οὖσα, ἔχουσα μὲν τὸ ἀμέριστον ἀπ’ ἐκείνης, προόδῳ δὲ τῇ ἀπ’ αὐτῆς ἐπὶ τὴν ἑτέραν σπεύδουσα φύσιν εἰς μέσον ἀμφοῖν κατέστη, τοῦ τε ἀμερίστου καὶ πρώτου καὶ τοῦ περὶ τὰ σώματα μεριστοῦ τοῦ ἐπὶ τοῖς σώμασιν, οὐχ ὅντινα τρόπον χρόα καὶ ποιότης πᾶσα πολλαχοῦ μέν ἐστιν ἡ αὐτὴ ἐν πολλοῖς σωμάτων ὄγκοις, ἀλλ’ ἔστι τὸ ἐν ἑκάστῳ ἀφεστὼς τοῦ ἑτέρου πάντη, καθόσον καὶ ὁ ὄγκος τοῦ ὄγκου ἀπέστη· κἂν τὸ μέγεθος δὲ ἓν ᾖ, ἀλλὰ τό γε ἐφ’ ἑκάστῳ μέρει ταὐτὸν κοινωνίαν οὐδεμίαν εἰς ὁμοπάθειαν ἔχει, ὅτι τὸ ταὐτὸν τοῦτο ἕτερον, τὸ δ’ ἕτερόν ἐστι· πάθημα γὰρ τὸ ταὐτόν, οὐκ οὐσία ἡ αὐτή. Ἣν δὲ ἐπὶ ταύτῃ τῇ φύσει φαμὲν εἶναι τῇ ἀμερίστῳ προσχωροῦσαν οὐσίᾳ, οὐσία τέ ἐστι καὶ ἐγγίγνεται σώμασι, περὶ ἃ καὶ μερίζεσθαι αὐτῇ συμβαίνει οὐ πρότερον τοῦτο πασχούσῃ, πρὶν σώμασιν ἑαυτὴν δοῦναι. Ἐν οἷς οὖν γίγνεται σώμασι, κἂν ἐν τῷ μεγίστῳ γίγνηται καὶ ἐπὶ πάντα διεστηκότι, δοῦς’ ἑαυτὴν τῷ ὅλῳ οὐκ ἀφίσταται τοῦ εἶναι μία. Οὐχ οὕτως, ὡς τὸ σῶμα ἕν· τῷ γὰρ συνεχεῖ τὸ σῶμα ἕν, ἕκαστον δὲ τῶν μερῶν ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο καὶ ἀλλαχοῦ. Οὐδ’ ὡς ποιότης μία. Ἡ δ’ ὁμοῦ μεριστή τε καὶ ἀμέριστος φύσις, ἣν δὴ ψυχὴν εἶναί φαμεν, οὐχ οὕτως ὡς τὸ συνεχὲς μία, μέρος ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο ἔχουσα· ἀλλὰ μεριστὴ μέν, ὅτι ἐν πᾶσι μέρεσι τοῦ ἐν ᾧ ἔστιν, ἀμέριστος δέ, ὅτι ὅλη ἐν πᾶσι καὶ ἐν ὁτῳοῦν αὐτοῦ ὅλη. Καὶ ὁ τοῦτο κατιδὼν τὸ μέγεθος τῆς ψυχῆς καὶ τὴν δύναμιν αὐτῆς κατιδὼν εἴσεται, ὡς θεῖον τὸ χρῆμα αὐτῆς καὶ θαυμαστὸν καὶ τῶν ὑπὲρ τὰ χρήματα φύσεων. Μέγεθος οὐκ ἔχουσα παντὶ μεγέθει σύνεστι καὶ ὡδὶ οὖσα ὡδὶ πάλιν αὖ ἐστιν οὐκ ἄλλῳ, ἀλλὰ τῷ αὐτῷ· ὥστε μεμερίσθαι καὶ μὴ μεμερίσθαι αὖ, μᾶλλον δὲ μὴ μεμερίσθαι αὐτὴν μηδὲ μεμερισμένην γεγονέναι· μένει γὰρ μεθ’ ἑαυτῆς ὅλη, περὶ δὲ τὰ σώματά ἐστι μεμερισμένη τῶν σωμάτων τῷ οἰκείῳ μεριστῷ οὐ δυναμένων αὐτὴν ἀμερίστως δέξασθαι· ὥστε εἶναι τῶν σωμάτων πάθημα τὸν μερισμόν, οὐκ αὐτῆς.

2 Ὅτι δὲ τοιαύτην ἔδει τὴν ψυχῆς φύσιν εἶναι, καὶ τὸ παρὰ ταύτην οὐχ οἷόν τε εἶναι ψυχὴν οὔτε ἀμέριστον οὖσαν μόνον οὔτε μόνον μεριστήν, ἀλλ’ ἀνάγκη ἄμφω τοῦτον τὸν τρόπον εἶναι, ἐκ τῶνδε δῆλον. Εἴτε γὰρ οὕτως ἦν, ὡς τὰ σώματα, ἄλλο, τὸ δὲ ἄλλο ἔχουσα μέρος, οὐκ ἂν τοῦ ἑτέρου παθόντος τὸ ἕτερον μέρος εἰς αἴσθησιν ἦλθε τοῦ παθόντος, ἀλλ’ ἐκείνη ἂν ἡ ψυχή, οἷον ἡ περὶ τὸν δάκτυλον, ὡς ἑτέρα καὶ ἐφ’ ἑαυτῆς οὖσα ᾔσθετο τοῦ παθήματος· πολλαί γε ὅλως ἦσαν ψυχαὶ αἱ διοικοῦσαι ἕκαστον ἡμῶν· καὶ δὴ καὶ τὸ πᾶν τόδε οὐ μία, ἀλλὰ ἄπειροι χωρὶς ἀλλήλων. Τὸ γὰρ τῆς συνεχείας, εἰ μὴ εἰς ἓν συντελοῖ, μάταιον· οὐ γὰρ δὴ ὅπερ ἀπατῶντες ἑαυτοὺς λέγουσιν, ὡς διαδόσει ἐπὶ τὸ ἡγεμονοῦν ἴασιν αἱ αἰσθήσεις, παραδεκτέον. Πρῶτον μὲν γὰρ ἡγεμονοῦν ψυχῆς μέρος λέγειν ἀνεξετάστως λέγεται· πῶς γὰρ καὶ μεριοῦσι καὶ τὸ μὲν ἄλλο, τὸ δ’ ἄλλο φήσουσι, τὸ δὲ ἡγεμονοῦν; Πηλίκῳ ποσῷ διαιροῦντες ἑκάτερον ἢ τίνι διαφορᾷ ποιότητος, ἑνὸς καὶ συνεχοῦς ὄγκου ὄντος; Καὶ πότερα μόνον τὸ ἡγεμονοῦν ἢ καὶ τὰ ἄλλα μέρη αἰσθήσεται; Καὶ εἰ μὲν μόνον, εἰ μὲν αὐτῷ προσπέσοι τῷ ἡγεμονοῦντι, ἐν τίνι τόπῳ ἱδρυμένον τὸ αἴσθημα αἰσθήσεται; Εἰ δὲ ἄλλῳ μέρει τῆς ψυχῆς, αἰσθάνεσθαι οὐ πεφυκὸς τόδε τὸ μέρος οὐ διαδώσει τῷ ἡγεμονοῦντι τὸ αὐτοῦ πάθημα, οὐδ’ ὅλως αἴσθησις ἔσται. Καὶ αὐτῷ δὲ τῷ ἡγεμονοῦντι εἰ προσπέσοι, ἢ μέρει αὐτοῦ προσπεσεῖται καὶ αἰσθομένου τοῦδε τὰ λοιπὰ οὐκέτι· μάταιον γάρ· ἢ πολλαὶ αἰσθήσεις καὶ ἄπειροι ἔσονται καὶ οὐχ ὅμοιαι πᾶσαι· ἀλλ’ ἡ μέν, ὅτι πρώτως ἔπαθον ἐγώ, ἡ δ’ ὅτι τὸ ἄλλης πάθημα ᾐσθόμην· ποῦ τε ἐγένετο τὸ πάθημα, ἀγνοήσει ἑκάστη πάρεξ τῆς πρώτης. Ἢ καὶ ἕκαστον μέρος ψυχῆς ἀπατήσεται δοξάζον, ὅπου ἔστιν, ἐκεῖ γεγονέναι. Εἰ δὲ μὴ μόνον τὸ ἡγεμονοῦν, ἀλλὰ καὶ ὁτιοῦν μέρος αἰσθήσεται, διὰ τί τὸ μὲν ἡγεμονοῦν ἔσται, τὸ δὲ οὔ; Ἢ τί δεῖ ἐπ’ ἐκεῖνο τὴν αἴσθησιν ἀνιέναι; Πῶς δὲ καὶ τὰ ἐκ πολλῶν αἰσθήσεων, οἷον ὤτων καὶ ὀμμάτων, ἕν τι γνώσεται; Εἰ δ’ αὖ πάντη ἓν ἡ ψυχὴ εἴη, οἷον ἀμέριστον πάντη καὶ ἐφ’ ἑαυτοῦ ἕν, καὶ πάντη πλήθους καὶ μερισμοῦ ἐκφεύγοι φύσιν, οὐδὲν ὅλον, ὅ τι ἂν ψυχὴ καταλάβοι, ἐψυχωμένον ἔσται· ἀλλ’ οἷον περὶ κέντρον στήσασα ἑαυτὴν ἑκάστου ἄψυχον ἂν εἴασε πάντα τὸν τοῦ ζῴου ὄγκον. Δεῖ ἄρα οὕτως ἕν τε καὶ πολλὰ καὶ μεμερισμένον καὶ ἀμέριστον ψυχὴν εἶναι, καὶ μὴ ἀπιστεῖν, ὡς ἀδύνατον τὸ αὐτὸ καὶ ἓν πολλαχοῦ εἶναι. Εἰ γὰρ τοῦτο μὴ παραδεχοίμεθα, ἡ τὰ πάντα συνέχουσα καὶ διοικοῦσα φύσις οὐκ ἔσται, ἥτις ὁμοῦ τε πάντα περιλαβοῦσα ἔχει καὶ μετὰ φρονήσεως ἄγει, πλῆθος μὲν οὖσα, ἐπείπερ πολλὰ τὰ ὄντα, μία δέ, ἵν’ ᾖ ἓν τὸ συνέχον, τῷ μὲν πολλῷ αὐτῆς ἑνὶ ζωὴν χορηγοῦσα τοῖς μέρεσι πᾶσι, τῷ δὲ ἀμερίστῳ ἑνὶ φρονίμως ἄγουσα. Ἐν οἷς δὲ μὴ φρόνησις, τὸ ἓν τὸ ἡγούμενον μιμεῖται τοῦτο. Τοῦτ’ ἄρα ἐστὶ τὸ θείως ᾐνιγμένον τῆς ἀμερίστου καὶ ἀεὶ κατὰ τὰ αὐτὰ ἐχούσης καὶ τῆς περὶ τὰ σώματα γιγνομένης μεριστῆς τρίτον ἐξ ἀμφοῖν συνεκεράσατο οὐσίας εἶδος. Ἔστιν οὖν ψυχὴ ἓν καὶ πολλὰ οὕτως· τὰ δὲ ἐν τοῖς σώμασιν εἴδη πολλὰ καὶ ἕν· τὰ δὲ σώματα πολλὰ μόνον· τὸ δ’ ὑπέρτατον ἓν μόνον.

IV. 1[2]. О сущности души. Трактат первый^*

1 Исследуя, что есть душа сущностно, мы показали, что она не есть ни некое тело, ни, опять же, среди вещей бестелесных — гармония; мы отказались и от энтелехии, которая не истинна в том смысле, как о ней говорится, и не проясняет того, что есть душа. Конечно, когда мы говорим, что душа принадлежит к умопостигаемой природе и имеет божественную участь, мы, возможно, говорим что-то ясное о ее сущности.¹ Однако лучше на этом не останавливаться: [поскольку] тогда мы делили [внутренне] различные вещи посредством их чувственной или умной природы и утверждали душу в умопостигаемом. Теперь, пусть она будет находиться в умопостигаемом; мы же другим путем будем преследовать относящееся к ее природе. Скажем же, что есть вещи, по природе делимые и легко рассеиваемые, — таковы те, что не имеют ни одной части, тождественной иной части или целому, так что всякая их часть должна быть меньшей, нежели всё или целое; таковы чувственные величины и массы, каждая из которых имеет особенное место и для которых невозможно быть сразу же во многих местах. Но есть и противоположная этой сущность, разделения никоим образом не приемлющая, сущая вне частей и не различающаяся в частях, не имеющая никакой протяженности, и даже через последующую мысль о ней ее не приемлющая, не нуждающаяся в месте и не оказывающаяся среди сущих ни как часть, ни как целое; она восседает, так сказать, на всех сущностях сразу, не полагая их своим основанием, но так, что они не могут без нее ни быть, ни желать; ее сущность всегда тождественна себе и обща всем последующим, она — словно центр в круге: исходящие от него к окружности линии, будучи от него зависимы, нисколько не уменьшают его пребывания в себе, имея в нем свой исток и бытие, и причастность точке и начало своей бесчастности; исходящие от центра к нему привязаны. Итак, налично первичное и неделимое сущее, начальствующее в умомопостигаемом и соединяющее вещей сущностно существующих; налично, опять же, то, что в чувственном всецело делимо; есть то, что прежде чувственного, и близ него, и в нем; есть и иная природа, делимая не первично, не так, как тела, но становящаяся делимой в телах; поэтому, когда разделяются тела, разделяется и эйдос в них — он есть целое, остающееся собой, становящееся многим, поскольку он становится всецело делимым, когда каждая из вещей всецело отделяется от других: как цвета, и все качества, и каждая форма, которая может быть целой сразу во многих отдельных вещах, не имея части, претерпевающей то же, что и другая; поэтому должно утверждать, что это тоже всецело делимо. Но опять же, следующая после всецело необходимой природы сущность всецело отлична от той, и имея неделимость от той первичной природы, она напряжена в эманации от себя к иной природе; она расположена посередине между неделимым и первичным — и тем, что «делимо в сфере тел», и в телах; с этим средним дело не обстоит так же, как с цветом и качеством, которые, оставаясь тождественными, присутствуют повсюду и во множестве масс тел, но будучи в каждой из масс, они [цвет и качество] всецело отделены от того [цвета и качества], которые в иной [массе], — отделены настолько, насколько одна масса отделена от другой; даже если бы была одна величина, все равно в частях не было бы общности, ведущей к подобострастию отдельных частей друг другу, потому что одна и та же вещь здесь — одна, а там — другая, ибо [если налична одна величина,] налично и тождественное себе свойство, но не тождественная себе сущность. Но то, что, как мы говорим, сверх этой природы [телесных качеств и форм], то, что близко к неделимой сущности, — есть сущность; и возникает в телах, и становится делимой в сфере тел, и претерпевает она это не прежде, чем отдает себя телам. Следовательно, возникая в телах — пусть это будет тело наибольшее и повсюду распространенное — и отдавая себя целому, она не перестает быть единой; она едина не так, как едино тело; ибо тело едино благодаря непрерывности, каждая же из его частей — иная и находится в другом месте. Она едина и не как качество. Но есть природа, сразу же делимая и неделимая, которая есть, как мы утверждаем, душа; она едина не тем же способом, каким едино непрерывное, имеющее иные друг другу части; но она делима, потому что есть во всех частях того, в чем она есть, и неделима, потому что присутствует в целом, и во всех частях, и в каждой из частей. Тот, кто ясно увидел величие души и ее силу, поймет, что она есть вещь божественная и удивительная, что она принадлежит природе, которая сверх этих дольних вещей. Она не имеет величины, но соприсутствует во всех величинах; она есть и здесь, и там, — и не иная, но та же самая; так что она и делима, и неделима: лучше сказать, что она сама не делится и не становится разделенной, ибо сама по себе она [всегда] остается целой, делима же — в сфере тел, благодаря свойственной им делимости, поскольку они неспособны принять неделимости [души]; так что делимость есть свойство тела, но не души.

2 Следующие доводы прояснят, что душе должно быть именно такой природой, и что душа не есть только делимая или только неделимая природа, но необходимо ей быть обеими этими способами. Если бы она существовала тем же способом, что и тела, и была бы иной в иных частях, то принимая во внимание, что когда одна часть претерпевает, другая же не входит в ощущение претерпевающей части, мы должны были бы заключить, что не сама душа живого существа воспринимает претерпевание, например, пальца, но та особая душа, которая в пальце, отличная от других душ и существующая сама по себе. Тогда вообще было бы много душ, руководящих каждым из нас; более того, не было бы и одной Души [, руководящей космосом], но бесконечное множество друг от друга отдельных. Ибо непрерывность, если она не способствует единству — тщета; в самом деле, мы не можем принять то, что говорят обманывающие себя [стоики]: что восприятие доходит до властвующего начала посредством «передачи».² Ибо то, что властвующее начало есть часть души, сказано ими безо всякого рассуждения: как могут они делить душу на отличные друг от друга части и утверждать, что одна из них главенствующая? Каким количественным или качественным отличием наделят они каждую из них, если масса едина и непрерывна? Будет ли ощущать только водительствующая часть, или другие тоже? И если ощущать будет только водительствующая, если только она будет соприкасаться с предметом ощущения, то в каком месте она будет расположена, чтобы ощущать ощущаемое? Если же предмет ощущения соприкасается с иной частью души, то поскольку она по [своей] природе не приспособлена ощущать, то не передаст водительствующей части своего претерпевания, так что не будет вообще ощущения. Но если сам предмет соприкасается с водительствующей частью, он будет соприкасаться или с той ее частью, которая и будет воспринимать, остальные же уже не будут, — ибо зачем? — или же будут воспринимать многие, и тогда будет бесконечное количество ощущений, причем все они будут неподобны друг другу; первая скажет: «Я испытала первой», а другая: «Я претерпела претерпевание первой»; и кроме первой, никто не будет знать, где возник претерпеваемый предмет. Возможно, каждая из них будет обманываться в том, что предмет есть там же, где и она. Если же не только водительствующая, но и всякая часть души будет ощущать, почему тогда одна будет водительствующей, а другие нет? Почему вообще ощущению должно восходить к главенствующей части души? И как она познает как нечто единое — то, что составлено из многих ощущений глаз и ушей? С другой стороны, если бы душа была всецело единой, и, так сказать, всецело неделимым и при себе сущим единым — природой, всецело избежавшей множества и делимости, — то ничто, удерживаемое душой, не оказалось бы одушевленным как целое. Но поставив себя, так сказать, в центре каждого из живых существ, она оставила бы всю массу живого неодушевленным. Таким образом, душа должна быть сразу и единым и многим, и разделенным и неделимым, и мы не должны не верить в это на том основании, что невозможно, будучи тождественным и единым, быть повсюду. Ибо, если мы не согласимся с этим, тогда всех объемлющая и всем управляющая природа не будет существовать, природа, удерживающая всех вместе и ведущая с разумом [т. е. благоразумно, мудро]; она множественна, поскольку суть многие, но она едина, чтобы удерживающее [многое в единстве] было единым; умножая единство, она сообщает жизнь всем частям, а благодаря своему неделимому единству, она ведет [все вещи] разумно. В тех же, что неразумны, водительствующее [начало] подражает этому единому. Это есть то, о чем божественно и прикровенно повествует Платон: «Из неделимого и всегда существующего тождественно и того, что становится делимым в сфере тел, из обоих смешал он третий эйдос сущности».³ Таким образом, душа есть и единое, и многое; тела — только многое; Высочайшее — только единое.